«Прохожий, ты идёшь мимо меня»

12 ноября 2026, 15:40   22

Кладбища кажутся царством безмолвия, но для доцента кафедры истории России и археологии, научного сотрудника лаборатории этнологии и истории культуры Гуманитарного института НовГУ Ильи Мельникова именно здесь прошлое по-настоящему говорит с живыми. Больше десяти лет он исследует некрополи и убеждён: форма захоронений, крестов и эпитафий рассказывает историю города порою точнее, чем архивы. Иногда Илья Мельников водит по погостам авторские экскурсии – редакция напросилась на одну из них.

Новгородцы, которые никогда не умирали

Первая точка маршрута — Рождественское кладбище на Красном поле. Сегодня оно практически закрыто для захоронений, хотя шесть лет назад здесь упокоился академик Валентин Янин. Но для исследователей это место ценно другим: под слоем советских и дореволюционных могил лежат пласты средневекового Новгорода.

— Для археолога или этнолога кладбище — вообще самый смак, самая приятная находка. Для археолога – это ценнейший срез материально-бытовой культуры. Для культурного антрополога – кладезь архаичной и современной мифологии, — объясняет Илья Мельников. — Янин в своё время шутил, что новгородцы — уникальные люди, они никогда не умирали, потому что археологам никак не удавалось раскопать настоящее средневековое кладбище эпохи Новгородской республики в черте Окольного города! Нашли только недавно за домом Сметанина на Иоанновском раскопе, у Ярославова дворища: копали и дошли до некрополя  XIV века.

Сам исследователь пришел к изучению некрополей через тексты.

— Меня интересовали эпитафии — это жанр фольклора, который можно очень чётко датировать. Вот надгробие XVIII или XIX века, а на нём короткий текст с характерными сентенциями эпохи и среды. Например, вокруг церкви Святого Духа на Тимура Фрунзе сохранились старые монастырские плиты. Они в ужасном состоянии, но я лет десять назад перелезал через забор и просто переписывал их себе в тетрадь.

На Красном поле история началась задолго до появления памятников.

— Начинать экскурсию, по-хорошему, нужно от церкви Двенадцати Апостолов на Пропастех, что на Десятинной улице напротив бассейна. Там была скудельница — большая братская могила, говоря современным языком,  куда во время голода XIII века сбрасывали умерших, присыпали землёй и держали открытой, пока не заполнится. И здесь, на Рождественском кладбище, церковь стояла прямо на месте скудельницы. Здесь хоронили странников и путников. Горожане-то все друг друга знали, а чужак общине не принадлежал, его клали отдельно. Здесь же хоронили казнённых. А уже при Екатерине II вышел указ выносить погосты за городскую черту в санитарных целях, и пригородные кладбища стали разрастаться.

Разбогатевшие на огурцах

Мы подходим к каменной церкви Рождества конца XIV века, знаменитой своими балканскими росписями. Прямо в древнюю кладку вмонтированы массивные каменные плиты в форме крестов.

— Закладные кресты — вещь загадочная, в письменных источниках про них почти ничего нет, — рассказывает этнолог. — На этом месте как минимум с XIII века стояла деревянная церквушка, вокруг неё хоронили людей. Когда строили каменный храм, он разросся, могилы фактически оказались под стенами, и кресты могли вмуровать, чтобы обозначить место погребения. По другой версии, их делали как поминальные знаки или закладывали за здравие.

Мы пробираемся по тропинкам вглубь кладбища. Над стандартными крестами и памятниками перед нами вырастает сетчатое сводчатое сооружение из металла с железными дверцами — семейный склеп, который в Новгороде и Петербурге называют сенями.

— Внизу камера выложена из кирпича, вон там дверь. Они там не зарыты, они просто стоят как в помещении, причём здесь уже несколько поколений, — показывает Илья на ухоженную сень с вентиляционными трубками. — Это новгородцы коренные, у них стоял большой дом с мезонином на перекрёстке нынешних Герасименко-Маницыной и Молотковской. Мне в своё время удалось пообщаться с их представительницей. Она рассказывала: до революции и во времена НЭПа у них был семейный промысел — они свежие огурцы в мае месяце продавали! Это сейчас пошёл в магазин и купил, а тогда нужно было постараться. Они поджигали древесину в специальных теплицах, она там тлела, получались угли, сверху накладывали землю, которая прогревалась ещё в марте или апреле. К маю созревали огурцы, они их в рестораны поставляли.

Этнолог обращает внимание на архитектуру самого склепа:

— А знаете, что склепы, по сути дела, это форма часовни, церкви? Во Франции так и называется — шапель. В Средневековье считалось, что поставить церковь за упокой души — лучший способ замолить грехи. У нас в Новгороде об этом есть знаменитая повесть XV века о посаднике Щиле. Он нажил состояние тяжким грехом — давал деньги в рост, то есть, говоря современным языком, выдавал кредиты под проценты, наживаясь на долгах, что христианством категорически запрещалось. В долг помочь разрешалось, а выгоду брать нельзя. Решив замолить грех, Щил построил монастырь и церковь. Но архиепископ отказался её освящать: деньги-то неправедные!

Посадник так молил владыку, что архиепископу было видение: положить живого Щила в гроб посреди храма и читать отходную.

— И вот прямо во время службы земля разверзлась и поглотила Щила вместе с гробом прямиком в ад! — продолжает Мельников. — Родственники взмолились, и архиепископ велел написать на церковной стене образ Щила в геенне огненной и читать по нему поминальные службы. Читали сорок дней — голова Щила поднялась из пламени, читали дальше — он постепенно вышел целиком. Этот мотив проходит через всю культуру: построить храм или часовню над своей могилой — высшее искупление. Бояре Жабины в XIV веке возвели целую церковь Спаса на Ковалёве с семейной усыпальницей. А уже в XIX – XX веке стали строить более скромные склепы-сени с главками — свою персональную часовню по средствам.

Купцы Кузнецовы, петербургские мастера и советский дефицит

Чуть поодаль Илья Мельников останавливается уже у открытого семейного захоронения купцов Кузнецовых.

— Это другие новгородцы, купцы не слишком известные, но вот они себе заказали такие каменные саркофаги. Тоже под плитой склеп забетонирован, а сверху памятник. Посмотрите, как преемственно использовалось место: здесь покоится Кузнецов, 1820-е годы, рядом младенец Пётр — детская смертность была большая, на одной плите имена досекали. Тут же захоронения начала XX века, а рядом — 2004 год.

Тут же виден след зарождавшейся похоронной индустрии рубежа XIX–XX веков. На полированном петербургском мраморе камнетёс оставил свою визитку: «Работал такой-то, Санкт-Петербург».

— Реклама прямо на могиле: мол, автор такой-то, обращайтесь, сделаем в лучшем виде! — улыбается этнолог. — Почти как в старом еврейском анекдоте: «Здесь покоится зубной врач Иосиф Давидович Циммерман, а его сын принимает по улице Дерибасовской, 4». Разве что телефона нет.

С приходом советской власти рынок исчез, уступив место тотальному дефициту.

— До 1960-х годов в СССР официально заказать надгробие было невозможно. Люди брали старую бесхозную плиту, скалывали чужое купеческое имя и набивали имя своего родственника, — показывает Илья на следы зубила. — Получался чистый бриколаж: лепили из того, что лежало под рукой. Ограды и кресты деревенские кузнецы варили из строительной арматуры. А с 50-х годов государственные конторы стали ставить «прапорцы» — сужающиеся кверху памятники в виде знамени, чтобы искоренить религиозный крест, хотя люди всё равно умудрялись его туда водрузить, иногда вместе с красной звездой.

Блаженный Васенька и «мамочка»

В глубине кладбища стоит аккуратная металлическая часовня, увитая венками. Под ней покоится Мария Строганова — «мамочка» новгородской общины иоаннитов. В начале XX века экзальтированные почитательницы Иоанна Кронштадтского объявили пастыря земным воплощением Христа, призванным сокрушить «антихриста» Льва Толстого. Власти преследовали общину, лидеров ссылали. Мария была сослана в Новгород и умерла в 1933 году. Свечи у её могилы горят и сегодня.

Перед выходом из кладбища учёный бродит по тропинках в поисках гвоздя программы - могилы юродивого, которому этнолог посвятил целое исследование. Находит, радостно зовёт нас к просмотру. Под крестом лежит белая табличка: «Посещающие могилку блаженного Василия просьба не срывать траву и цветы». Под ней похоронен Василий Рожков, ушедший из жизни в 1981 году.

— Это последний новгородский юродивый. С 50-х годов он обитал при городских храмах — сначала при Никольском соборе, потом у Филиппа Апостола. Ходил по городу в трофейной немецкой каске и шубе из кошачьих хвостов. Для горожан он был сумасшедшим, а церковные бабушки почитали его святым: говорили, что у праведника он копеечку возьмет, а от грешника швырнет обратно. Сложился классический житийный канон. Когда он умер, верующие стали обрывать траву с холмика как исцеляющую реликвию. Служители церкви, которые ухаживали за могилой, народную магию не одобряли, вот и повесили предупреждение.

На соседних оградках видны лавочки и столики. Отмечаем, что на такие обычно приносят карамельки и печенье. Зачем?

— Конфеты на могиле —  рудимент совместной трапезы с мертвыми.В XIX веке русские крестьяне на Радоницу приезжали на погост с самоварами и пирогами, садились прямо на землю и обедали вместе с усопшими родственниками, обязательно оставляя им долю. Сейчас обычай сжался до горсти конфет. Кто-то верит, что это угощение прохожему за помин души, а кто-то сыплет крупу птицам — они летают высоко, ближе к Богу.

Тихвинский лапидарий: Голгофа под мхом

Мы перебираемся на Тихвинское кладбище у руин Воскресенского монастыря. В войну здесь размещался советский госпиталь, здание разбомбили, а плиты раскидало по округе, пока энтузиасты не собрали их в своеобразный музей под открытым небом.

Мельников счищает грязь с известнякового саркофага купца Широкова 1795 года — редчайшего раннего памятника того периода, когда Новгород был уже провинцией Российской империи. На соседней плите проступает рельефный череп с зубами и глазницами под крестом.

— Мы в детстве думали, что это масонский знак. Но это церковная символика: Голгофа и череп Адама. Христа распяли на месте могилы первого человека, и кровь с креста омыла первородный грех человечества.

Рядом проглядывает круглая надпись: «Человек, яко трава, дни его – яко цвет. Цвет отцветает, нигде места не познает» — фольклорная рифма, восходящая к Псалтири.

Цыганские шатры и граница миров

Финал маршрута — погост на Волотовом поле у церкви Успения XIV века. Здесь сельское кладбище встречает размахом цыганского сектора.

— Цыгане кочевали до 1960-х годов, пока советская власть не обязала их осесть. Своих кладбищ у них не было, они стали хоронить рядом с русскими, при этом сохранили более старые традиции, которые у нас выветрилась. Те же сени: над могилами стоят основательные кованые шатры со столами и лавками, чтобы приехать табором, сесть и помянуть. Русские удивляются трапезам с самоварами, а ведь в русских деревнях полвека назад делали то же самое!

На зеркальном черном граните выгравированы символы мужского статуса: кони, золотые цепи, тонированные «девятки» и тяжелые дальнобойные фуры. Автомобиль здесь стал прямым наследником коня.

Менялся и сам тон надписей. Илья Мельников показывает на старую волотовскую плиту XIX века:

— «Прохожий, ты идешь мимо меня. Сорви былинку и сядь на камне у меня. Я был в гостях, а теперь дома, а ты подумай о себе». Это фольклорное клише, напоминание живому о бренности бытия. Современные эпитафии другие: в них больше нет обобщений, это личный, интимный крик боли, адресованный ушедшему близкому.

Перед тем как сесть в машину, мы счищаем сырую землю с подошв и стряхиваем налипшие на одежду паутинки. Этнолог одобрительно улыбается, рассказывая напоследок, уже по дороге домой, о кладбищенских приметах.

— Вся погребальная обрядность строилась на том, чтобы  отрегулировать границу с потусторонним миром, — напоминает напоследок Илья Мельников. — Родным запрещалось копать могилу или мыть тело, чтобы смерть не перекинулась на живых. Выносили вперед ногами, табуретки переворачивали, а дорогу устилали колючим лапником — лишь бы покойник не нашел пути назад. По этой же причине с кладбища никогда ничего не уносят, и даже землю отряхивают и смывают: граница между мирами должна оставаться закрытой и открываться лишь тогда, когда это предписано ритуалом.