Антология мировой политической мысли в 5 тт.

Т.1.

Зарубежная политическая мысль:

истоки и эволюция

 

 

Руководитель проекта —

Г. Ю. СЕМИГИН

Заместитель руководителя

проекта — Л. Н. АЛИСОВА

Ответственный секретарь —

В. С. БАЕВ

Редакционно-научный совет: Председатель совета — Г. Ю. Семигин, доктор политических наук, действительный член Академии политической науки Заместитель председателя совета — В. А. Кулиичепко, доктор философских наук, действительный член Академии политической науки Члены совета — Л. Н. Алисова, доктор политических наук, действительный член Академии политической науки А. В. Дмитриев, доктор философских наук, член-корреспондент Российской Академии Наук, президент Академии политической науки В. С. Комаровский, доктор философских наук, действительный член Академии политической науки Е. А. Тимофеев, кандидат философских наук. действительный член Академии политической науки

 

МОСКВА. "МЫСЛЬ" 1997

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

 

К ЧИТАТЕЛЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая. ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ ДРЕВНЕГО МИРА

ВЕДЫ

ГЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ

КОНФУЦИЙ

ГЕРОДОТ

«ШИ ЦЗИН»

МО-ЦЗЫ

ДЕМОКРИТ

ПЛАТОН

АРИСТОТЕЛЬ

«АРТХАШАСТРА»

 СЮНЬ-ЦЗЫ

ТИТ ЛУКРЕЦИЙ КАР

ОТ МАТФЕЯ СВЯТОЕ БЛАГОВЕСТВОВАНИЕ

ПОСЛАНИЕ К РИМЛЯНАМ СВЯТОГО АПОСТОЛА ПАВЛА

ОТКРОВЕНИЕ СВЯТОГО ИОАННА БОГОСЛОВА

ЗАКОНЫ МАНУ

ГАЙ

ДИОГЕН ЛАЭРТСКИЙ

Часть вторая. ПОЛИТИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ И РЕФОРМАЦИИ

АВГУСТИН БЛАЖЕННЫЙ

КОРАН

АЛЬ-ФАРАБИ

ДАНТЕ

ИБН-ХАЛЬДУН

МАКИАВЕЛЛИ

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ .

МОР..........

ЛЮТЕР........

КАЛЬВИН .......

ЛА БОЭСИ .......

БОДЕН ........

Часть третья ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА НОВОГО ВРЕМЕНИ

БЭКОН .......

ГРОЦИЙ......

ГОББС .......

УИНСТЕНЛИ ....

ПАСКАЛЬ ......

СПИНОЗА......

локк.......

МЕЛЬЕ .......

МОНТЕСКЬЕ .....

ВОЛЬТЕР......

ФРАНКЛИН .....

ЛАМЕТРИ......

МАБЛИ .......

МОРЕЛЛИ......

ЮМ........

РУССО .......

ДИДРО.......

ГЕЛЬВЕЦИИ.....

ГОЛЬБАХ ......

КАНТ.......

ПЕЙН.......

БЕККАРИА .....

МАРАТ.......

КОНДОРСЕ.....

ДЖЕФФЕРСОН ....

ГЕРДЕР.......

БЕНТАМ......

ГЁТЕ........

РОБЕСПЬЕР .....

БАБЁФ........

СЕН-СИМОН.....

ФИХТЕ .......

КОНСТАН ДЕ РЕБЕК .

ГУМБОЛЬДТ.....

ГЕГЕЛЬ .......

ОУЭН.......

КЛАУЗЕВИЦ.....

ШОПЕНГАУЭР ....

конт.......

ФЕЙЕРБАХ .....

ТОКВИЛЬ ......

ШТИРНЕР......

МИЛЛЬ

ПРУДОН

АЛЬВЕРДИ

МАРКС

ЭНГЕЛЬС

СПЕНСЕР

ГУМПЛОВИЧ

НИЦШЕ

ЕЛЛИНЕК

 

К ЧИТАТЕЛЮ

 

Уходит в прошлое XX век. Но навсегда останется в совокуп­ном опыте человечества его история, прежде всего политическая, равной которой по насыщенности событиями мирового значения человечество еще не знало.

Социальные катаклизмы невиданного масштаба, самые кро­вопролитные войны, кардинальные взлеты и падения общественно-политических идеалов, гигантский калейдоскоп форм государствен­ного правления от монархий и кровавых диктатур до демократий, сытость до извращенности и нищета до потери человеческого до­стоинства и, наконец, реально нависшая над человечеством угроза экологической катастрофы — все это и определило характер поли­тической истории двадцатого столетия.

Политическая мысль всегда сосредоточена на вечном: при­роде власти и государства, причинах угнетения и насилия, роли личности и групп, взаимоотношениях человека, общества и государ­ства и, конечно, на проблеме идеала, необходимости изменения глубинной сути человеческого сосуществования, поиска наилучших форм политического и общественного устройства. Вопросы, кото­рыми интересовались лучшие умы человечества с древности до наших дней, остались: как же построить самое справедливое, самое гармоничное общество на Земле? от кого это зависит — от Бога или от людей? или от Бога и от людей в равной мере? и вообще, что это такое — справедливость и гармония в человеческом сооб­ществе?

Более того, появились и новые вопросы: является ли капита­лизм последней стадией развития человечества и искомым воплоще­нием Разума? постулат «частная собственность священна и непри­косновенна» есть благо или зло? выступает ли она всеобщим услови­ем экономического и политического прогресса или становится при определенных условиях его тормозом, объективной основой разру­шения морали и разгула преступности в этом мире? какие полити­ческие идеи в наибольшей мере соответствуют общечеловеческому идеалу? какие формы политического устройства адекватны задаче не только выживания, но и поступательного развития человечества?

Эти и многие другие вопросы сегодня чрезвычайно актуальны и для нашей страны. Ведь не случайно после десятилетия перестроек и реформ вдруг обнаружилось, что в России нет общенациональной идеи. Так куда же мы шли все эти годы и к чему пришли?

Уже в самом начале реформ был взят правильный курс на то, чтобы управлением государством занимались профессио­налы. Но почему-то решили, что в этой роли могут выступать

только экономисты. Им и дан был карт-бланш. Результат налицо. А причина в том, что, оперируя одной экономикой и отказываясь принимать во внимание всю совокупность общественной жизни, они оказались совершенно беспомощны в выборе путей развития общества.

Искусство политического руководства немыслимо без опоры на совокупное общественное знание. Причем не только гуманитар­ное, хотя его роль и приоритетна. История знает немало примеров, когда научные открытия в естествознании или новые производ­ственные и социальные технологии существенно изменяли жизнь людей и их взгляды. Таким образом, можно сказать, что полити­ческая наука синтезируется из всего человеческого знания и анализа социальной практики.

К великому сожалению, в сложнейший период отечественной истории хорошо подготовленных специалистов в области полито­логии у нас не было, да и те, что были, оказались невостребован­ными. И откуда было взяться настоящим политологам в условиях тотального застоя социальной мысли? Россия выстрадала необ­ходимость политической науки, освоения всего опыта развития политических идей, накопленного человечеством,

Откликаясь на эту жизненную потребность, группа россий­ских ученых, Национальный общественно-научный фонд и Ака­демия политической науки предпринимают настоящее издание «Ан­тологии мировой политической мысли» в пяти томах. Это первая в отечественной науке попытка собрать, воспроизвести и система­тизировать политические воззрения мыслителей разных эпох, стран и народов, представляющих все человечество. Читатель получает возможность познакомиться с концепциями, взглядами полити­ческого характера самых различных течений: революционных и ре­формистских, религиозных и атеистических, монархических и рес­публиканских, прагматических и утопических и т. д. Такой их широ­кий спектр имеет огромное преимущество, ибо позволяет охватить политические реалии во всей их сложности, неоднозначности и не­одномерности, с учетом их внутренней противоречивости, а также неизбежной исторической ограниченности.

Было бы совершенно неверным рассматривать настоящую «Антологию» в качестве некоего музея политической мысли. В от­личие от того, что происходит в точных и естественных науках, где устаревшие идеи и методы познания сменяются новыми, в большей степени отвечающими целям и задачам исследования, в мире по­литологии и политической мысли вряд ли что-то может считаться безвозвратно потерянным. Идеи входят в жизнь и уходят из нее, никогда при этом не исчезая навечно. Конечно, любая современная политическая идея есть плод длительной и сложной эволюции, в которой играют роль и саморазвитие, и обогащение за счет контактов с дружественной или враждебной мыслительной средой,

и соприкосновение с реальным политическим процессом. С одной стороны, любая идея имеет свой исторический аналог; с другой — она никогда ему не равна. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить либерализм Кавелина и фон Мизеса, анархизм Штирнера и Кропоткина, марксизм Ленина и Грамши. Без уяснения этой двуединой сущности любой современной политической иде­ологии, доктрины, концепции невозможно оценить перспективы их дальнейшего развития, спрогнозировать силу воздействия на поли­тическую практику.

Последние десятилетия продемонстрировали ярко выражен­ный рост интереса к политической мысли. Неоднократно пред­рекаемый отдельными зарубежными и отечественными политиками и теоретиками «конец идеологии» явно не состоялся. Неудиви­тельно, что в условиях обнаружившегося общественного спроса появляется значительное число изданий как справочно-информационного, так и исследовательского плана — словарей, энциклопедий, антологий, опубликованных главным образом в США, Велико­британии и Франции. С начала 1990-х годов некоторое число подобных трудов — преимущественно хрестоматий — вышло и в нашей стране.

От отечественных публикаций настоящую «Антологию» от­личают масштабность, репрезентативность. Что же касается зару­бежных, то, не подвергая сомнению их очевидные достоинства, нельзя не отметить: при всей несхожести подходов и концепций есть нечто, роднящее их все. Речь идет о практически полном игнориро­вании российской политической мысли как в историческом, так и в современном ее измерении. Винить в этом прискорбном факте можно многих, но начать должно с самих себя. Как охотно рассуж­даем мы о влиянии западных идей на развитие России и сколь малое число исследователей озабочено выяснением того, что полу­чил от нее Запад, в какой степени способствовали его интеллекту­альному росту идеи А. Герцена, М. Бакунина, Г. Плеханова, В. Ленина, И. Ильина, В. Соловьева, П. Сорокина, Н. Бердяева, А. Богданова, П, Флоренского, С. Булгакова, В. Вернадского и многих других выдающихся умов России. Предоставление слова мыслителям российским — наравне с западными и восточными — было одной из приоритетных и принципиально значимых целей для составителей «Антологии».

Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что плюралистическое изложение политических теорий и взглядов создает определенные трудности для читателей. Для того чтобы разобраться в этом калейдоскопе, прийти к собственным выводам, требуется подготов­ка. Но в любом случае чтение мировой политической классики позволит глубже познать мир политики, общество, государство и самих себя.

Мир меняется. Когда-то в нем доминировал исключительно силовой способ решения проблем. Он принес много страданий и слез, горький опыт утрат и — сомнение в правильности такого пути. Испытав на себе все: войны и революции, богатство и нищету, любовь и ненависть, — люди сами сделали вывод о том, что рацио­нальнее сотрудничество, партнерство. Понятие консенсусной демо­кратии пришло взамен понятий диктатуры капитала и пролетари­ата. Но было бы опрометчиво сегодня заявлять, что человечество уже все осознало в своей истории и извлекло из нее необходимые уроки.

В политической науке главное еще впереди: систематизиро­вать все накопленные в области политики знания, перевести их на технологический язык практики; многократно проверить получен­ный результат, выдвинуть новые идеи. И так до бесконечности, пока мир несовершенен и несправедлив хотя бы к одному человеку на Земле.

«Антология» построена хронологически и подчинена истори­ческой логике возникновения и развития политических идей. Редак­торы-составители столкнулись с многими проблемами, в том числе и исследовательского характера: представить ли в издании работы всех более или менее известных политиков и мыслителей или толь­ко тех, кто существенно повлиял на ход мировой истории; стоит ли применять строго страноведческий принцип размещения матери­алов или отдать приоритет государствам, цивилизациям, сыгра­вшим выдающуюся роль в развитии всего человечества. В конце концов выбор остановился на «самом-самом»: критерием отбора персоналий, текстов и документов был их вклад в становление и развитие политической науки. Предполагаем, что «Антология» составит базовый труд, на основе которого с учетом современных реалий и перспективных взглядов в XXI век будут созданы другие фундаментальные работы.

Редакционно-научный совет многотомника и научные коллек­тивы, готовившие отдельные тома, стремились к тому, чтобы кон­цепция каждой книги, содержащиеся в ней материалы и методологи­ческие принципы отвечали духу времени, были исторически конкрет­ными: историю политической мысли нельзя ни написать с чистого листа, ни переписать в угоду конъюнктуре или политической моде. Что было, то было, и это фиксируется в замкнутых по времени границах каждого тома, будь то древний мир или современность.

Первый том охватывает историю политической мысли от древних цивилизаций до К. Маркса, Ф. Ницше и Г. Еллинека. Вто­рой содержит обзор политических идей зарубежья от М. Вебера, И. Шумпетера до Д. Штока и Р. Даля. Учитывая специфику ис­торического пути России и особую важность для нее в настоящее время глубокого освоения политического опыта поколений, два

тома посвящены развитию политических воззрений в России: тре­тий — от Иллариона Киевского и Нестора до А. Хомякова, П. Чаадаева и Т. Грановского, а четвертый — от мыслителей поре­форменной России до политической мысли советского периода. В пятом томе содержатся тексты законодательных документов и нормативных актов, регулирующих правовую и организационную основу политической деятельности в мире и в России.

Большую помощь читателю, несомненно, окажут содержащи­еся в издании аналитические статьи и научно-справочный материал.

Надеемся, что первый опыт создания «Антологии мировой политической мысли» привлечет внимание всех, кто интересуется проблемами политики, ее историей и теорией, политической прак­тикой. Редакционный совет издания и редколлегии томов с призна­тельностью примут критические замечания и предложения научных и научно-педагогических коллективов, государственных и обще­ственных политических центров, отдельных читателей, что послу­жит дальнейшему совершенствованию политологических исследо­ваний, повышению их эффективности.

Г. Ю. Семигин

Предисловие

Эволюция политической мысли от первоначальных наивных взглядов, догадок, высказываний до отдельных политических уче­ний и от них к их систематизации в рамках политической науки — таково основное содержание настоящего тома, охватывающего по времени 35 веков: начиная с индийских Вед второй половины второ­го тысячелетия до н. э. и кончая XIX веком нашего летосчисления.

Структурно том состоит из трех частей, в которых последова­тельно, в хронологическом порядке приведены собственно полито­логические источники или материалы.

Первая часть тома охватывает развитие политической мысли в Древнем мире. Это индийские, китайские, древнегреческие, рим­ские источники, а также избранные тексты Библии (Новый Завет) и Корана.

Во второй части читатель знакомится с политическими учени­ями Средних веков, эпохи Возрождения и Реформации. Здесь пуб­ликуются труды (извлечения) авторов из Италии, Германии, Фран­ции, Англии, Нидерландов; стран Востока.

Третья часть охватывает Новое время: с XVI по XIX в. (вклю­чительно) и содержит важнейшие политические исследования пред­ставителей стран Западной Европы, США и Латинской Америки.

В томе использовано около ста источников, которые в своей совокупности позволяют составить компетентное мнение о развитии политической мысли за этот огромный промежуток времени. Редак­ционная коллегия тома стремилась при отборе авторов и их произ­ведений максимально представить политическую мысль каждой эпохи и историческую преемственность в развитии политической мысли.

Настоящий том отражает широкий спектр политических взглядов и учений. Среди их творцов мы видим убежденных привер­женцев демократии, либералов и консерваторов; прогрессистов и ретроградов; радикалов и конформистов; сторонников рабства, феодальных отношений, буржуазного строя, социалистов и ком­мунистов; центристов и экстремистов, популистов и анархистов; философствующих политиков и политических философов; социоло­гов, экономистов и правоведов; моралистов, социальных психоло­гов, писателей и поэтов; государственных и общественных деятелей, военных стратегов и строителей «вечного мира»; ученых-естество­испытателей; представителей различных конфессий.

Основным критерием отбора произведений (отрывков) слу­жило наличие в них существенного политологического аспекта независимо от того, в какой форме он был выражен: религиозной, философской, социологической, художественной и др.

Особенность самых древних текстов — индийских и китай­ских — состоит в том, что в силу общей неразвитости социально-классовых отношений в рассматриваемую эпоху вычленение в ис­точниках собственно политических, государственно-правовых мо­ментов сопряжено с большими трудностями. Древняя Индия и Древний Китай — крупнейшие очаги цивилизации и культуры мирового значения — в течение веков сохраняли относительную замкнутость и неподвижность, нерасчлененность своих социально-экономических структур, политических институтов, а также патри­архальный характер общественных отношений, семьи и быта, осо­бый менталитет.

Все это нашло отражение в текстах, поражающих нас своей самобытностью, глубиной содержания, образностью, метафорич­ностью; далеко не всегда понятной европейскому читателю мудрой таинственностью суждений, импровизаций, аналогий, мистично­стью обращений к небу, стихиям, богам; восточной созерцатель­ностью, терпеливостью и покорностью власти; уважительностью к старшим, почти религиозным почитанием учителя; преклонением перед природой; фантастическим упорством в труде; философским отношением к смерти.

В Азии, как длительное время было и в Европе, политические идеи у многих мыслителей были «спрятаны» в философских учени­ях, в мифологии, религии, фольклоре. Выделение политических аспектов из общего духовного потенциала народов шло по мере прогресса — экономического и социально-политического,— кото­рый на Востоке растянулся на тысячелетия.

С учетом этих причин и обстоятельств из ведийской литера­туры, относящейся к Древней Индии, и древнекитайских источ­ников, в том числе конфуцианства, отобраны тексты, имеющие, как нам представляется, для политики и права системное, мировоззрен­ческое значение. Действительно, в политике также важно исходить, например, из такой истины: «И едино то, что стало всем [этим]»*.

В последнее время в нашей стране заметно возрос интерес широкой общественности к древнекитайским научным и литератур­ным источникам. Издаются как отдельные труды по конфуциан­ству, так и интересные научные сборники. Так, в книге «Великие моралисты» Конфуций представлен своей этикой ритуала**. Из­данная «Философская афористика» включила извлечения из работ Лао-цзы, Конфуция, Лао-цзы, Мо-цзы, Шан Яна, Мэн-цзы, Чжуан- цзы, Цюй Юаня, Сюнь-цзы и некоторых других китайских мысли­телей, философов и мудрецов. Вышел в свет двухтомник «Древне­китайская философия», в котором содержатся некоторые тексты, представленные и в нашем томе.

Повышенный интерес вызывает известная работа Конфуция «Лунь юй» («Беседы и высказывания»), изданная после его смерти. Среди множества его мудрых суждений, относящихся к политике и ее соотношению с этикой, можно привести такое: «Учитель сказал: «Правящий с помощью добродетели подобен полярной звезде, которая занимает свое место в окружении созвездий»»*.

Нетрудно заметить даже терминологическое сходство в вы­сказываниях Конфуция, раннего Платона и Аристотеля, живших в одну и ту же эпоху (VIIV вв. до н. э.), по вопросу о том, каким должен быть правитель: добродетельным, справедливым, высоко­нравственным, властвующим ради общего блага.

Таким образом, в общем движении мировой политической мысли прослеживается своего рода историческая эстафета: от автора к автору, от страны к стране, в конечном счете — от эпохи к эпохе. Без учета этого история политических учений способна превратиться в некий калейдо­скоп, в котором периоды и этапы, имена и течения, поиски истины, открытия и заблуждения предстали бы как не связанные друг с другом, случайные и независимые феномены. Когда речь идет о развитии политической мысли на протяжении десятков веков, как в данном томе, учет фактора преемственности приобретает принципиальное значение.

Изучение источников, прежде всего фундаментальных, пока­зывает, что наибольшую ценность представляют работы, в которых политические идеи выводились из общественно-политической прак­тики и в свою очередь обогащали ее, служили целям опережающего отражения действительности, предвосхищали политическое бу­дущее. Разработка концептуальных проблем политического знания, общетеоретических и методологических вопросов политики призва­на была содействовать решению этой задачи.

Оптимального сочетания «высокой теории» с ее прикладными аспектами достичь в любой науке нелегко. Об этом свидетельствуют и приведенные в томе тексты. Обнаружились крайности. Одна из них — попытки априорного создания всеобщей, глобальной полити­ческой науки. Они оказались несостоятельными, в силу того что порождали крайне абстрактные, мало пригодные для политической практики выводы и рекомендации. Другая крайность — курс на безоглядное «приземление» науки о политике, что приводило в конце концов к примитивному утилитаризму, искусственному набору мест­ных политических рецептов, где науке фактически не оставалось места.

* Конфуций. Лунь юй. Гл. 2: Вэй чжэн//Древнекитайская философия. Т. 1. С. 142.

Крайности сходятся, и отрыв политической теории от практи­ки, равно как и сведение теории к политическому опыту, в течение длительного времени тормозил конструирование политической на­уки. Она идентифицировалась то с политической философией, то с прикладной социологией. В поисках своего собственного объекта и предмета, исходных идейно-методологических основ, преодолевая Сциллу и Харибду макро- и микротеории, политическая наука обрела свой действительный статус только во второй половине прошлого столетия.

Рассмотрение истории политических учений начиная с глубо­кой древности с точки зрения их внутреннего содержания и с учетом временного, пространственного и личностного факторов позволяет уяснить, каким сложным, извилистым, нередко драматичным был путь развития политического знания.

Этимологически термин «политика» связан с «полисом». «По­лисами» именовались древнегреческие города-государства, в кото­рых только свободные горожане могли стать «политиками». Рабы и негреки, приравнивавшиеся к варварам, были лишены граждан­ских прав, исключались из политики, оставаясь на положении лю­дей подвластных, несвободных, не добродетельных. Политическая мысль Древней Греции исходила из этого незыблемого прин­ципа даже в интерпретации самых выдающихся ее представителей, какими были, несомненно, в VIV вв. до н. э. Платон и Ари­стотель.

Смена монархии аристократией и демократией способство­вала вовлечению демоса в политические дела, хотя и не могла поколебать рабовладельческие и великодержавные устои Афин и других греческих городов. Происходившая внутри их ожесточен­ная борьба за государственную власть между сторонниками тира­нии, олигархии, плутократии и демократии сотрясала полисы, но оставляла их относительно стабильными, пока успешно велись войны, поставлявшие рабов, и обеспечивалось общее благополучие граждан.

В IV в. до н. э. положение меняется: греческая демократия вырождается, ослабление позиций отдельных полисов толкает их к объединению и превращению в имперские государственные об­разования с недемократическими режимами.

Именно в условиях расцвета, а затем и глубокого кризиса государственности Афин создавал свои политические труды Пла­тон. Он был учеником Сократа, автором более 30 философских диалогов; некоторые из них были специально посвящены вопросам политики, государства и права. В томе помещена лишь небольшая доля политического наследия древнегреческого мыслителя, где центральное место занимает его учение об идеальном, или совер­шенном, государстве.

Без этого учения невозможно представить историю мировой политической мысли. Оно содержит критическую часть, в которой Платон формулирует свое отрицательное отношение к «дурным» типам государств, т. е. к тимократии, олигархии, демократии и ти­рании, и конструктивную часть, в которой содержится собственный взгляд мыслителя на то, каким должно быть совершенное государ­ство. В нем должны править немногие. «Правителями государства должны быть философы» * («Государство»). Это люди действитель­но способные, одаренные, прошедшие длительную подготовку.

Главные требования к ним: быть высоконравственными и приверженными идее справедливости. При этих условиях правле­ние мудрецов обеспечит государству необходимую гармонию.

В идеальном государстве три класса, или разряда, людей: правители, воины (стражи) и работники (ремесленники, крестьяне). Каждый из них занимается своим делом: одни правят, другие защищают государство, третьи работают. В том, что у каждого есть свое дело и переход из одного класса

 другой сильно ограни­чен, и есть, по Платону, высшая справедливость. Известная непод­вижность и даже кастовость социально-классовой структуры, види­мо, унаследованная от чрезвычайно консервативных, как бы за­стывших египетских образцов государственного устройства, тем не менее содержит в себе плодотворнейшую идею общественного разделения труда — одну из основ всякого социального про­гресса.

В истории политической мысли традиционно ставится вопрос об отношениях государства и человека, личности. Не обходит его и Платон. Казалось бы, индивид, личность его не интересуют: они растворены в социальном бытии, поглощены городом, государ­ством; мыслитель абстрагируется от таких тем, как труд низшего сословия (труд душу принижает), его нравственность; не ставится крупнейшая проблема отчуждения человека, впоследствии занима­вшая умы таких философов, как Гегель, Маркс, Ницше.

В то же время Платон соотносит государство как макромир и отдельного человека — микромир. Государству — воплощению гармонии и олицетворению справедливости — соответствует гар­мония в душе человека. Трем государственным разрядам граждан, составляющим гармоничное целое, отвечает трехэлементная струк­тура души человека, в которой разумное начало господствует, яростное (аффективное) — защищает, а вожделеющее — укрощает дурные людские стремления. Причем, как уже отмечалось, подоб­ное соответствие возможно лишь в государстве для свободных эллинов, другие народы не способны жить в совершенном государ­стве. Лишь свободные греки способны создать государство, обладающее четырьмя главными добродетелями: мудростью, муже­ством, рассудительностью и справедливостью*.

* Платон. Сочинения. В 3 т. Т. 3. Ч. I. M., 1971. С. 273.

Таков социальный и политический аристократизм Платона. Аристократические и великодержавные идеи сочетаются у него с положениями, которые могут быть классифицированы как грубо-уравнительные, что сделало греческого мыслителя предтечей целой группы социалистов-утопистов, начиная с Т. Мора.

Учение Платона об идеальном, или совершенном, государ­стве представляет собой своеобразную античную форму коммуни­стической утопии. В государстве Платона два верхних сословия (правители и воины) лишены собственности и живут по потреб­ностям за счет производительного труда ремесленников, сами ни­чего не производя. Особенность этого «коммунизма» состояла в том, что он мыслился лишь в области распределения и не затраги­вал собственно сферу производства.

Идея Платона об общности у воинов имущества и жен, упразднении семьи пронизывает сочинения многих утопистов вплоть до Нового времени. В этих же сочинениях варьируются положения древнегреческого мыслителя, взятые затем в свой ар­сенал христианским аскетическим «коммунизмом»: неприятие бо­гатства, осуждение стяжательства, резкая критика торговли и тор­говцев («менял»), спекуляции. В утопическом коммунизме нашли отражение и взгляды Платона на необходимость гармонии в от­ношениях граждан и государства, их единства, благодаря чему в обществе нет раздоров, политических смут, восстаний; органи­зации государством гражданского воспитания, обеспечения нрав­ственного поведения людей, внеродительского содержания и воспи­тания детей, а также введения цензуры, обязательности для всех религиозных обрядов под страхом смерти или тюремного заключе­ния и т. п.

Взгляды Платона на государство, намеченные в «Политике» и развернутые в диалоге «О государственном строе», или «Государ­ство», получают свое завершение в диалоге «Законы». Они свиде­тельствуют, что у Платона к концу жизни мало что осталось от его прежних взглядов на справедливость, нравственность и т. п. Здесь полицейская регламентация государством жизни людей достигает апогея: по существу общество превращено в казарму, где за поведе­нием населения ведется тотальный контроль, а правит госу­дарством владыка, тиран, у которого в руках «величайшая власть».

Политическое кредо философа получает четкое и недвусмыс­ленное оформление:<<[...]благородные должны править неблагород­ными [...] старшие должны править, младшие подчиняться. [...] рабы

* См.: Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 218 — 227.

должны подчиняться, а их господа — править. [...]должен править сильный, а слабый ему подчиняться»*.

Платон требует: «никто никогда не должен оставаться без начальника — ни мужчины, ни женщины. [...]никто не должен при­учать себя действовать по собственному усмотрению [...] безначалие должно быть изъято из жизни всех людей и даже животных, под­властных людям» **.

Аристотель, будучи учеником Платона, не следовал слепо его философским и политическим воззрениям. Он пересмотрел ряд положений своего предшественника. В политической сфере Аристо­тель подверг критике ряд существенных моментов платоновского учения о государстве. Гениальный мыслитель, он вошел в историю политических идей как родоначальник науки о политике, выделив все, что относится к ней, в виде самостоятельной и целостной отрасли социального знания. Главное его политологическое сочине­ние — «Политика».

Если Платон занимался поисками и конструированием иде­ального, на его взгляд, государства, то Аристотель поставил про­блему государственности из абстрактно-теоретической области в практически-политическую. Он указал на то, что наилучший тип государства следует не измысливать, а выводить из конкретно-исторических условий времени и места, поскольку оно имеет не божественное, а естественное, т. е. земное, происхождение.

Аристотель конкретизирует тезис о приобщении свободного человека к греческому полису и выдвигает свое знаменитое положе­ние о том, что человек есть «существо политическое»; выделяя человека из природного мира, он называл его еще «полити­ческим животным». Государство есть закономерный продукт развития политических граждан, способ их политического обще­ния.

Как и Платона, Аристотеля заботила проблема существу­ющих и потенциально возможных форм государственного уст­ройства. При этом Аристотель вводит критерий, позволяющий типологизировать государственные режимы; таковым выступает степень полезности государственного устройства для общества.

В «Политике» он называл полезными государствами монар­хию (правление одного), аристократию (правление немногих) и политию (правление большинства; верховная власть — у лиц, име­ющих право владеть оружием). К «неправильным», «ошибочным» государствам Аристотель относил демократию, олигархию и тира­нию, поскольку их правители в своей деятельности руководствуют­ся не общественными, а личными и групповыми интересами.

* Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 2. С. 160, 161. **Там же, С. 444, 445.

Все названные формы Аристотель рассматривал подробно, давая их политические характеристики, указывая на их достоинства и недостатки, что позволяло устанавливать их дополнительное членение на виды, подвиды и т. п.

Общий итог своим рассуждениям Аристотель подводил следующим образом: «Из трех видов государственного устройст­ва, какие мы признаем правильными, наилучшим, конечно, является тот, в котором управление сосредоточено в руках наилучших» *.

Принципиальное значение для истории политической мысли и теории политических отношений имело открытие Аристотеля, относящееся к разграничению государства и общества. До него полис как город-государство рассматривался в качестве некоего целого, не расчлененного на государственные и общественные от­ношения, связи и институты. Аристотель по-новому подошел к по­лису, выделив в нем два ряда отношений входящих в него граждан; 1) собственно политическое общение, непосредственное участие в делах города-государства (союза государств) и 2) жизнедеятель­ность граждан в негосударственной (частной) сфере, т. е. их эконо­мические, нравственные, бытовые, религиозные, семейно-брачные и другие отношения и связи, где прямое вмешательство государства нежелательно или недопустимо.

Такой подход к государству имел далеко идущие последствия как в сфере государственного строительства, так и в политической теории. Однако данная концепция у Аристотеля была только теоре­тически обозначена, поскольку реальная жизнь не давала еще доста­точного материала для вывода о несовпадении понятий и функций государства как формы политического общения его членов и сово­купности политических граждан как таковой, имеющей собствен­ную социальную характеристику. Тем не менее она на столетия вперед обозначила для политической науки кардинальную пробле­му диалектического соотношения несовпадающих феноменов госу­дарства и общества. Эту проблему воспринял итальянский мысли­тель Н. Макиавелли, который в условиях позднего Средневековья сделал значительный шаг вперед по «разведению» государства и об­щества, пока эта идея уже в Новое время, особенно в трудах Т. Гоббса, Дж. Локка, Ш. Монтескье, Ж. Ж. Руссо, И. Канта, Г. Гегеля, Дж. Милля, не была реализована в концепции граждан­ского общества и правового государства. Для политической теории и политической практики эта концепция имела выдающееся значе­ние, определив целые направления в исследованиях проблем поли­тики и государства, либеральной демократии, парламентаризма, законодательства, прав и свобод граждан, многопартийности и др.

* Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 484.

Большой вклад Аристотель внес в развитие политической социологии. Он анализировал сложившуюся в современном ему греческом обществе социально-классовую структуру, выделяя в ней такие слои, классы и сословия, как земледельцы, ремесленники, торговцы, рабы, военные, судейские работники, государственные чиновники, наемный персонал. При этом рабы не относились им к гражданам, а составляли лишь часть имущества, принадлежа­вшего свободным членам полиса на правах собственности. Послед­нюю же он рассматривал в отличие от своего учителя в качестве неотъемлемого атрибута государства. «Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще — частной» *.

Аристотель, как никто из его современников, опередил свое время. Но и он оставался у него в плену. Он полагал, что «домаш­ние животные по своей природе стоят выше, чем дикие [...] Так же и мужчина по отношению к женщине: первый по своей природе выше, вторая — ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении. Тот же самый принцип неминуемо должен господ­ствовать и во всем человечестве. [...] Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо»**.

Конечно, Аристотель понимал, что отсутствие равенства в го­сударстве грозит потрясениями: массовым недовольством, распря­ми и бунтами, восстаниями и переворотами. Он изучал общие и конкретные причины социальных противоречий, коллизий и кон­фликтов, предлагал меры, способные их предотвратить или нейтра­лизовать. Вслед за Платоном он развивал собственную политико-этическую мысль об идеальном государстве, которое смогло бы служить благу всего общества, позволяло людям поступать наилуч­шим образом и быть счастливыми. Идеал совершенного государ­ства, по Аристотелю, не может быть достигнут без конкретного отбора, реального сопоставления форм государственного устройст­ва в целях поиска и принятия наилучшей из них.

Уже в античную эпоху стало очевидным, что такой поиск осложнен большими трудностями и препятствиями. Они получили отражение в истории политической мысли в течение многих веков. Кроме того, обнаружилось, что ряд обстоятельств затрудняет раз­работку проблем политики и государства в самой теоретической сфере.

Обусловлено это прежде всего тем, что политические явления (политические процессы, отношения, цели, потребности, интересы и др.) в обществе непосредственно или опосредованно связаны с множеством других социальных явлений, служат объектом изучения различных общественных наук.

* Аристотель. Сочинения. Т. 4. С. 410. ** Там же. С. 383, 384.

С разных сторон политику и государство исследуют наряду с политической наукой философия, социология, право, политическая экономия и т. п. Из работ, пред­ставленных в томе, видно, что при этом каждая наука, исторически развиваясь, стремилась найти свой особый предмет исследования и определить методологию его анализа.

В начале Средних веков Августин Аврелий (IVV вв. н. э.), а в XIII в. Фома Аквинский создали основы христианской полити­ческой теории. Августин, если не брать его философско-мистические взгляды, известен тем, что противопоставлял Церковь и государ­ство. Он рассматривал их как самостоятельные сущности: «Град Божий» как воплощение идей Бога и всемирного господства Церкви и «град земной» — государство как порождение дьявола, нечто низменное и греховное, хотя и способное к добродетельным пере­менам в духе божественных предустановлений.

Фома, как и Августин, считал, что Церковь выше любого государства, поскольку Церковь владеет душой человека, духом, а государству принадлежит лишь бренное человеческое тело. Ре­лигия — закон для философии и науки. Теология свои основополо­жения «заимствует не от других наук, но непосредственно от Бога через откровение. Притом же она не следует другим наукам как высшим по отношению к ней, но прибегает к ним как подчиненным ей служанкам...»*.

Однако в отличие от Августина он исходил из того, что государство имеет не дьявольское, а божественное происхождение и потому не может быть отвергнуто. Христианство должно ис­ходить из гармонического сочетания функций Церкви и государства (под духовным влиянием и превосходством Церкви).

Большое внимание Фома Аквинский уделял вопросам не только политики, но и права. В своем знаменитом произведении «Сумма теологии» (1265—1273) он развивал мысль о том, что существует четыре вида права. Определяющее значение имеет веч­ное право (мудрость Бога); божественное право выражено прежде всего в христианских заповедях; естественное право внутренне при­суще всем людям; позитивное право способно уберечь человека от искушений зла. Следуя платонической традиции, он сопоставлял «правильные» и «неправильные» формы государств и приходил к выводу, что предпочтительной формой государственного уст­ройства является та, в которой другие (монархия, аристократия и демократия) представлены своими достоинствами. К сожалению, в настоящем издании не представилась возможность привести соот­ветствующие тексты Фомы Аквинского.

* Фома Аквинский. Сумма теологии // Боргош Ю. Фома Аквинский. М., 1966. С. 168.

Как видно, религиозная концепция политики и государства в ее христианском виде неоднозначна. Она носит явно апологетиче­ский теологический характер и одновременно содержит некоторые положения, которые были развиты в светской политической науке. Для этого потребовался коренной пересмотр политических посту­латов фидеистского толка, которые, подобно тяжелым веригам, обременяли в течение полутора тысяч лет развитие в Европе сво­бодного политического знания.

Такой пересмотр был совершен в условиях Ренессанса Н. Макиавелли. Он противопоставил не только теологическому, но и формально-абстрактному подходу к государству конкретно ис­торическое понимание его происхождения, предназначения и функ­ций. При этом он широко прибегал к сравнительному методу, сопоставляя формы государственности, особенности управления, способы ведения войны в разных странах Европы: Италии, Греции, Испании, Франции, а также Ближнего Востока. Это позволило ему прийти к обобщающим выводам относительно принципов государ­ственного строительства, политического искусства властителей, условий достижения политических целей. Основной его вывод — для сохранения и упрочения власти в государстве должны быть использованы любые средства.

Он считал, что ««двойную славу» стяжает тот, кто создаст государство и укрепит его хорошими законами, хорошими союзни­ками, хорошим войском и добрыми примерами, так же как двой­ным позором покроет себя тот, кто будучи рожден государем, по неразумению лишится власти» *.

Историзм оставался сильной стороной Макиавелли и при рассмотрении им внутренних причин тех или иных политических явлений (событий и процессов), смены форм государств, их воз­вышения, процветания и гибели. Его интересовали теоретические и практические вопросы, связанные с функционированием полити­ческих систем, взаимоотношениями различных сословий, власти и народа, полководца и армии, Церкви и государства. Политика получала у него собственное бытие, ту независимость и самостоя­тельность, которая вообще возможна в жестких условиях внутрен­них и внешних детерминаций. Тем самым его учение приобретало статус практической науки о политике и государстве.

Политическая же практика XVXVI вв. в Европе, тем более на его родине, в Италии, была такова, что торжествовало насилие; политика оставалась «грязной», коварной, безнравственной. И что­бы сохранить итальянскую государственность, объединить страну на централизованных началах, Макиавелли допускал применение любых средств, в том числе вероломства, обмана, подкупа, измены,

* Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 72—73.

освобождая политику и политиков от соблюдения христианских канонов и моральных норм, с чем во многом связано употребление термина «макиавеллизм» как синонима постулата: «цель оправды­вает средства».

Политический теоретик и практик политики, Макиавелли не ограничивался философско-историческим разбором государствен­ной проблематики, он упорно нащупывал внутренние пружины политических действий государей (князей), аристократии и пол­ководцев. Отдавая дань личностному, субъективному фактору, он указывал на существенную роль материальных, имущественных интересов при возникновении и решении политических проблем.

Макиавелли констатировал, например, что «римская аристо­кратия всегда без особенного сопротивления уступала народу поче­сти, но, когда дело коснулось имуществ, она стала защищать их так упорно, что народу для удовлетворения своего желания пришлось прибегать к чрезвычайным мерам»*. Отсюда берет свое начало материалистическая тенденция и традиция, согласно которой в по­литике нельзя абстрагироваться от экономических реалий, имуще­ственных потребностей и интересов ее субъектов (Дж. Локк, Ж. Ж. Руссо, Ш. Фурье, П. Прудон, в особенности К. Маркс и Ф. Энгельс).

То же можно сказать о концепции политического респуб­ликанизма, которую Макиавелли отстаивал в противовес монар­хии, прежде всего в ее тиранической форме, и аристократическому правлению. Его тезис, что демократическая республика — идеал государства, оказал глубокое влияние на развитие европейской и американской политической мысли, впоследствии был реализован во многих странах. «Макиавеллизм» проявлялся здесь в том, что ради конечной идеи — преодоления политической раздробленности и создания республики — можно пойти и на использование такого временного средства, как единоличное правление, даже диктатура.

Макиавелли и «макиавеллизм» по-разному оценивались в по­следующей истории как «слева», так и «справа», но неоспорима выдающаяся роль этого мыслителя в развитии европейской и миро­вой политической теории и практики.

Необычайное усложнение общества и государства, рост раз­нообразия и специфичности их функций требовали системного, целостного их видения и одновременно все более детального и дифференцированного подхода к ним, что особенно заметно в Новое время. Такая тенденция явственно просматривается в тру­дах английских авторов XVII в. (Ф. Бэкон, Т. Гоббс, Дж. Локк), французских энциклопедистов и политических писателей (Д. Дидро,

* Макиавелли Н. Государь (II Principe) и Рассуждения на первые три книги Тита Ливия. СПб., 1869. С. 212.

Ш. Монтескье, К. Гельвеций, Ж. Ж. Руссо, П. Гольбах), немецких мыслителей XVIIIXIX вв. (И. Кант, И. Гердер, И. Г. Фихте, Г. В. Ф. Гегель, К. Маркс). Тем самым стимулировалось возник­новение новых общественных дисциплин, шел активный процесс их отпочкования от философии и истории, а также секуляризации политического знания, освобождения его от сакральных форм.

С этим было связано развитие двуединой тенденции разгра­ничения и уточнения проблематики политической науки (а) и раз­работка ее методологии (б). Последняя начала формироваться как самостоятельная отрасль знания еще в эпоху Возрождения, чему способствовали успехи естествознания, экспериментального, опыт­ного изучения природы. В Новое время знаменитые «Начала» древ­негреческого математика Евклида, которые в течение многих столе­тий служили образцом дедуктивной науки, были переосмыслены и обогащены. Ф, Бэкон явился творцом индуктивного научного метода, вместе с Г. Галилеем выступил основоположником экспе­риментальной науки. Впоследствии И. Ньютон, создав классичес­кую механику, дал мощный толчок дальнейшему развитию эм­пирического знания.

Эмпиризм как гносеологическое учение из естественнонауч­ной области затем был перенесен в качестве одного из основных методов познания в социально-политическую сферу. Это можно видеть на работах французских материалистов XVIII в., особенно Ж. Ламетри; его книга «Человек-машина» (1747) воплощала в себе также идеи механицизма, согласно которому механическая форма движения признавалась универсальной при объяснении законов раз­вития природы и общества.

В истории политических учений принятие эмпирического ме­тода познания означало крупный шаг вперед по сравнению со средневековой патристикой — учением отцов Церкви IIVII вв. и схоластикой IXXVI вв. Однако эмпиризм как в естествознании, так и в обществоведении обнаружил свои внутренние слабости и противоречия, проистекавшие из недооценки дедукции, роли общих категорий и понятий в процессе познавательной деятель­ности.

Одностороннее увлечение эмпиризмом в политической об­ласти принесло нежелательные последствия, ввиду того что здесь такие понятия, как политика, власть, государство, демократия, парламентаризм и др., не могут быть адекватно рассмотрены в рамках только опытного знания. В процессе их исследования необходимо широкое использование логических методов, форм аб­страктного мышления.

Поэтому вполне закономерно, что политические учения Ново­го времени, преодолевая тяжелейшее наследие схоластической ме­тодологии, не замкнулись лишь на эмпиризме как ее антиподе,

а вобрали в себя и такое достижение гносеологии XVIIXVIII и начала XIX в., как рационализм.

В томе широко представлены виднейшие основатели рациона­лизма, относящиеся в отмеченному периоду. Это Р. Декарт, Б. Спиноза, И. Кант, И. Г. Фихте, Г. В. Ф. Гегель. Их философские и социально-политические взгляды имели большое теоретико-мето­дологическое значение для эволюции политической мысли.

Кантовская концепция государства коренилась в философ­ском антропологизме кенигсбергского мыслителя, который исхо­дил из того, что три сильные естественные склонности и страсти: честолюбие, властолюбие и жажда собственности — делают чело­века врагом других людей. Именно страсти подстрекают людей к постоянному соперничеству, в том числе политическому, к борьбе за превосходство. Это порождает антагонизмы в обществе, но они служат средством, стимулирующим прогресс. Поэтому перед чело­вечеством стоит, по Канту, задача найти такую форму обществен­ной жизни, которая открывала бы для соперничества людей воз­можно более широкое поприще, поскольку без него прогресс неосу­ществим. В то же время борьба между людьми не должна погубить общество, его существование необходимо обеспечить.

Решение этой двуединой общечеловеческой задачи возможно лишь с помощью государства, через государство. Оно призвано ограничить принудительными законами произвол частных лиц в условиях естественного состояния (status naturalis) общества, ко­торое «есть состояние войны» *. Преодолевая его, государство дела­ет возможным совместную жизнь и деятельность людей. Следова­тельно, государство необходимо ввиду социального и природного несовершенства людей. Таков самый общий вывод, к которому пришел Кант в своем учении о государстве.

Он уделял большое внимание изучению политики как искус­ства управления людьми; политика призвана служить «практи­ческим правоведением». Считая, что реальная политика нахо­дится в противоречии с моралью, Кант формулировал задачу сделать политику нравственной. Единственное «вполне соот­ветствующее праву людей» государственное устройство — рес­публика.

Под влиянием либерально-демократических, гуманистических идей Дж. Локка, Ш. Монтескье, Ж. Ж. Руссо немецкий мыслитель определял основные черты государства, основанного на принципах общественного договора и народного суверенитета. Это свобода (обеспечение правозащиты граждан), равенство (верховенство за­кона), гражданская самостоятельность людей (политический кор­релят их нравственной автономии).

* Кант И. Сочинения. В 6 т. Т. 6. М., 1966. С. 266.

В государстве, где торжествует право, утверждается разделе­ние властей на законодательную, исполнительную и судебную. Благодаря этому «государство (civitas) обладает автономией, т. е. само себя создает и поддерживает в соответствии с законами сво­боды»*. Учение Канта о праве считается высшим достижением в развитии политико-юридической науки в Европе XVIII в.

Интересные суждения о государстве и праве, об отношениях между людьми и государством высказывались и другим крупным немецким философом и политическим мыслителем — И. Г. Фихте. Для него характерен подход к государству как учреждению искус­ственному, так как оно стремится растворить индивидов в жизни человеческого рода, и принудительному, поскольку для этой цели используется насилие.

Однако, полагал Фихте, государство должно считаться со свободой мнений своих граждан. Если государство начнет борьбу с господствующими в народе мнениями путем использования силы, оно поставит перед собой «совершенно неосуществимую цель», ибо преследуемые в народе воззрения приобретут новых сторонников, а сознание своего права придаст ему «новые силы для сопротивле­ния». Дело кончится тем, что государство вынуждено будет усту­пить, «лишний раз обнаруживая этим свою слабость»**.

Фихте вслед за Фомой Аквинским полагал, что в историче­ском плане государство обрело действенную опору в христианстве. Новая религия «хотела и должна была сама стать творческим и руководящим началом нового государства». И она действительно стала таким началом, в результате чего открылась совершенно новая историческая эпоха. Но мимо Фихте не прошел трагический опыт присвоения греко-римской Церковью политических функций, факт сращивания под эгидой папства церковных и государственных органов в их борьбе с инакомыслием с помощью «святой инк­визиции». Он осуждал практику, когда массовый папский террор захлестнул всю католическую Европу, причем государственные (светские) власти обязывались приводить в исполнение выносимые епископатскими судами, особыми церковными трибуналами, смерт­ные приговоры. Фихте отмечал, что господство христианства про­ходит через государство и осуществляется в нем, но религия никог­да не должна прибегать к принудительным мерам государства, она есть любовь и «нет ничего бессмысленнее, нежели желать силой добиваться любви»***. Освобождаясь от политико-государствен­ных функций, не свойственных религии по ее внутренней природе,

* Кант И. Сочинения. Т. 4. Ч. 2. М., 1965. С. 239. ** Фихте И. Г. Основные черты современной эпохи / Пер. с нем. СПб.,

1906. С. 75. *** Там же. С. 170.

она выступает субстанциально как «единое непреходящее и един­ственное блаженство, она' есть и единственная свобода; и только одна она освобождает от оков государства и от всяких других оков в этом мире» *.

В историческом плане «станут излишними все государствен­ные образования»**. В отдаленном будущем (может быть, через «мириад лет или мириад мириад лет») наступит время, когда вместо государства, силы или хитрости «всюду будет признан как высший судья один только разум»***. Фихте в основном критиче­ски относился к феодальному типу государств и был сторонником (в идеале) республиканского государственного устройства.

Политические учения первой трети XIX в. в Германии и во всей Западной Европе получают свое наиболее полное философское, концептуальное завершение у Гегеля. Он пошел дальше в осмысле­нии всемирной истории, политики, государства, чем это сделали И. Кант, И. Гердер, И. Г. Фихте. Изданное у нас Собрание сочине­ний этого великого мыслителя включило все его основные произ­ведения по истории философии, социально-политическим и право­вым вопросам.

Выходили и отдельные работы автора. Социально-историчес­кие, политические и правовые вопросы, разработанные Гегелем,— это относительно самостоятельные разделы созданной им гран­диозной философской системы.

Как известно, Гегель первоосновой всех предметов, явлений и процессов считал нечто идеальное, духовное, точнее — абсолют­ную идею. Под нею он разумел некое «единство субъективной и объективной идеи»****, мировой дух, чистую сущность, душу, взятую саму по себе, абстрактную мысль, которая мыслит себя в самопознании.

Гегель различал субъективный, объективный и абсолютный дух. Развитие духа идет по триаде. Субъективный дух выступает последовательно в качестве антропологии (душа человека), феноме­нологии (бестелесный дух) и психологии (дух, овладевший внешним миром). Первая ступень, которую проходит в процессе своего само­познания объективный дух,— право, вторая ступень —мораль, третья ступень — нравственность. Право рассматривается филосо­фом в узком смысле, как регулятор отношений между людьми по поводу владения вещами, и в широком смысле, как основа всех общественных отношений, включая государственно-политические.

* Там же. С. 154.

** Фихте И. Г. О назначении ученого. М., 1935. С. 76. *** Там же.

**** Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. I; Энциклопедия философских наук. Ч. I. Логика. М.; Л., 1930. С. 339.

Абсолютный дух реализует себя в искусстве, религии и фило­софии.

Особое внимание Гегель уделял государству. Свой известный тезис, что «разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершался разумно» *, он приме­нял и к государству, прежде всего германскому: «прусское государ­ство в особенности построено на разумных началах»**. Пруссия — вершина, опора и цель свободы.

Для политической теории и практики принципиальное значе­ние имеет вопрос о том, насколько государство соблюдает права и свободы людей: содействует ли их благополучию, удовлетворе­нию материальных и духовных потребностей; благоприятствует ли самореализации личности в экономической, политической жизни и др. Иными словами: существуют ли граждане ради государства или государство должно служить людям?

Гегель полагал, что взаимоотношения государства и граждан должны находиться в таких правовых рамках, которые обеспечи­вали бы индивидам свободу частной собственности и выбора заня­тий, юридическое равноправие, а также их взаимное уважение: будь лицом и уважай других в качестве лиц***.

Мировая политическая мысль органично коррелируется с вве­денным Гегелем понятием «всемирная философская история». Ко­личество и качество политических идей во многом определяется тем, как и куда движется мировая история. Поэтому гегелевская философия истории для политической науки представляет немало­важный теоретический интерес.

Гегелю принадлежит разработка исходных принципов раз­вития всемирного исторического процесса. Главные из них: ра­зумность того, что в истории необходимо и закономерно; поиск человечеством конечной цели мирового развития; вариативность движения истории; сдвиг мировой истории с Востока на Запад (Доистория, Древний Восток, Греческий мир, Римский мир, Германский мир); особая роль государства в человеческой ис­тории. Она трактуется не как скопище случайных и хаотичных событий, а как закономерный процесс со своими периодами развития, поступательностью, преемственностью, собственными критериями и т. п.

Соответственно и история политических и правовых идей выступает не как бессистемное, эклектичное состояние и движение

* Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VIII: Философия истории. М.;

Л., 1935. С. 10. ** Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. IX: Лекции по истории философии.

Книга первая. М., 1932. С. 4.

*** См.: Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VII: Философия права. М.; Л., 1934. С. 95.

форм человеческой мысли, а как более или менее адекватное от­ражение поступательного, но не линейного развития человечества по пути прогресса. По Гегелю, продолжение и завершение самопоз­нания абсолютной идеей происходит именно исторически, когда она воплощается в триадах абсолютного духа.

Глубокое противоречие гегелевской интерпретации истории, политики и права заключается в том, что, достигнув абсолюта, идея, познав наконец самое себя, завершает свой путь, «застывает» и всякий процесс и прогресс заканчиваются. Все остается и со­храняется неприкосновенным, навечным консервантом, будь то политическая система, наука или семья. Разумеется, конец истории не наступил, но в течение длительного времени созревал ее глу­бокий кризис, в связи с тем что привлекательные лозунги ре­волюций XVIIXVIII вв., включая Великую французскую ре­волюцию, так и не были реализованы в интересах широких на­родных масс Европы.

Очевидная неспособность властей обеспечить социальную справедливость, а в политической сфере предложить реальные пути и средства преодоления нараставших этатистских тенденций вызва­ла к жизни ряд теоретических концепций, в которых по-новому ставились вопросы перспективного развития государства и социума в целом. Это а) концепция либеральной демократии; б) концепция социалистического переустройства общества; в) анархистские тео­рии и программы.

Эволюция либерализма (от лат. liberalis — свободный) пред­ставлена в томе извлечениями из трудов таких мыслителей, как Дж. Локк, Ш. Монтескье, Ж. Ж, Руссо, И. Кант, И. Бентам, Дж. Милль, Г. Спенсер и др. Исторический опыт последних столетий показал, что и в долговременном ретроспективном плане, и на всю обо­зримую перспективу развития человечества разумной альтернативы основным идеям либерализма не было и нет.

Речь идет прежде всего об идее свободы, выпукло выраженной в философии Гегеля: свобода — высшая ценность, высшее достоин­ство человека; верность свободе — это «залог того, что исчезает ореол, окружающий головы земных угнетателей и богов» *. Всемир­ная история есть «прогресс в сознании свободы, прогресс, который мы должны познать в его необходимости» **. Концепция свободы, развернутая в политическом отношении родоначальниками либера­лизма Дж. Локком и Дж. Миллем, явилась своего рода субстратом, который связал воедино все главные либеральные ценности.

В разное время провозвестники либерализма в своих работах делали упор на ту или иную его сторону, грань, особенность.

* Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VII: Философия права. С. 114, 141. ** Там же. Философия истории. С. 19.

В мировоззренческом аспекте выделялись и разрабатывались такие черты либерализма, как свободомыслие, общечеловеческий и обще­гражданский характер социально-политических ценностей и норм, демократизм и гуманизм, неприятие корпоративных и групповых подходов при решении сословных, классовых, национальных и дру­гих проблем.

В государственно-политической сфере либерализм, несмотря на имевшиеся различия в его трактовке отдельными авторами, также подразумевал ряд общих требований. Особое значение при­давалось демократизации государства, разделению властей, при­знанию и соблюдению прав человека и гражданина, которые счита­лись естественными и неотчуждаемыми.

Как видно из представленных в томе текстов, сторонники либерализма большое внимание уделяли экономическим вопросам. Центральное место здесь занимали проблема собственности и сня­тия ограничений государственной власти на развертывание частно­предпринимательской деятельности. Теоретики либерализма счита­ли, что без экономической свободы недостижима и политическая свобода: обеспечение в обществе максимально благоприятных усло­вий для развития конкуренции, частной инициативы и предприим­чивости есть необходимая предпосылка и для свободного полити­ческого волеизъявления.

Концептуально либерализм исходил из того, что, чем меньше государственного вмешательства в экономическую жизнь, тем больше в обществе экономических и политических прав и свобод граждан, меньше принуждения в их отношении со стороны государ­ства и общества. Как отмечал Дж. Локк, гражданское общество должно иметь примат перед государством. Развивая идеи и прин­ципы этого учения, Дж. Милль особое внимание уделял свободе индивида. Он провозглашал свободу совести человека, его мысли, чувств и мнений, свободу личного выбора, свободу совместной деятельности, если она не вредит другим людям и совершается без обмана и насилия.

И хотя принцип личной свободы нередко искажался в по­литической теории и практике, будучи противопоставлен интересам общества и государства, а у И. Бентама, например, рассматривался с утилитарных, потребительских, позиций, это не должно по­колебать понимания того, что без индивидуальных (гражданских) свобод немыслимы все другие свободы в обществе, сама де­мократия. Если исходить из презумпции, что человек «есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, несу­ществующих, что они не существуют» (Протагор из Абдер), то именно человек должен быть в центре социально ориен­тированной экономики и действительно демократической по­литики.

Естественно, идеи либерализма эволюционировали, конкре­тизировались, обогащались; конкурируя с консервативными, про-государственными течениями, они, как это ни кажется пара­доксальным, постепенно сближались с ними. Так, впос­ледствии возник неолиберализм, который не поступился своими основными идеалами, но вынужден был признать необходи­мость определенного государственного регулирования социально-экономических процессов, а также усиления борьбы государ­ственных органов с антиобщественными проявлениями со сто­роны отдельных граждан и их объединений (групп). Пред­ставляет научный интерес развитие возникших в XIX в. либеральных политических партий — носителей идеологии, которая активно складывалась в Европе примерно два сто­летия.

Домарксистская социалистическая политическая литература представлена в томе работами Т. Мора Дж. Уинстенли, Ж. Мелье, Г. Мабли, Морелли, Г. Бабёфа, А. Сен-Симона, Р. Оуэна.

От даты выхода в свет главного труда Т. Мора — «Утопии» (точное название книги — «Весьма полезная, а также и заниматель­ная, поистине золотая книжечка о наилучшем устройстве государ­ства и о новом острове Утопия»; 1516 г.) до социалистических экспериментов Р. Оуэна в шотландском фабричном поселке Нью-Ланарк в начале XIX в., а впоследствии в США и Великобритании (вторая половина 20-х гг. XIX в., трудовая коммуна «Новая Гармо­ния») прошло примерно 300 лет. От наивного, грубоуравнитель-ного коммунизма своих предшественников социалистические кон­цепции Сен-Симона, Фурье и Оуэна значительно отличались как по содержанию, так и по форме.

В трудах этих мыслителей были высказаны некоторые вы­дающиеся по своему историческому значению идеи. Они относи­лись к различным сторонам будущего общества, в том числе (и прежде всего) к его социально-политическому устройству и положе­нию человека в социуме. Речь шла о социальном равенстве, демо­кратическом волеизъявлении народа; о прогрессе производства, науки, техники, просвещения и культуры; о преодолении проти­воположности между городом и деревней, между физическим и умственным трудом; о правах и свободах личности, воспитании всесторонне развитых людей и др.

Остро критикуя современную им цивилизацию, они указы­вали на необходимость преодоления ее пороков, формирования ассоциаций (у Ш. Фурье основной ячейкой будущего общества должна была стать производственная фаланга), в которых отсут­ствуют эксплуатация и гнет и отношения между человеком и чело­веком, человеком и обществом строятся на основе социальной гармонии.

Социалистические идеи XIX в. были, несомненно, более зре­лыми и обстоятельными, чем их предшествующие аналоги. Однако всем им присуща одна общая черта — утопизм. Этот термин, введенный в XVI в. Т. Мором, выражал собой социальные цен­ности, подходы к строительству общества и государства, о которых задолго до эпохи Возрождения и Нового времени размышлял уже древнегреческий поэт Гесиод (VIIIVII вв. до н. э.). От него в Европе распространилась идея о «золотом веке» чело­вечества.

В целом социальный и политический утопизм XIX в. не смог преодолеть идеализацию прошлого и нереальные подходы к кон­струированию общества и государства будущего.

К группе мыслителей-утопистов XIX в. можно в определен­ном отношении отнести и родоначальников зарубежного анархизма М. Штирнера и П. Прудона. Приведенные в томе тексты обоих авторов написаны в 40-х гг. прошлого столетия, они касаются собственности, экономических и политических отношений, возника­ющих на ее основе. У Прудона, который ввел в научный и полити­ческий оборот термин «анархизм», это тексты из книги «Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти» (1840—1841); у Штирнера — «Единственный и его собственность» (1845).

Теоретики анархизма осознали, что собственность — фунда­ментальная основа экономики и общественно-политического, госу­дарственно-правового устройства общества. Вот почему их негатив­ное отношение к буржуазному государству и вообще ко всякой государственной власти было сопряжено с требованиями отмены крупной капиталистической собственности.

Непоследовательность и утопизм в позиции Прудона, напри­мер, проявлялись в том, что он индивидуальное владение считал необходимым условием социальной жизни, соответствующим пра­ву, а крупную собственность, неизбежно возникающую на основе права владения, пользования и распоряжения имуществом и други­ми средствами, начисто отрицал. Собственность, писал он, убивает жизнь; уничтожение собственности способно хорошим образом из­менить «законы, правительство, хозяйство и все учреждения: вы уничтожите зло на земле» *. По Прудону, неравенство вознагражде­ния и состояния, прикрывающееся неравенством способностей, есть несправедливость и кража. Противоречие и в том, что, придавая собственности значение первой детерминанты существующих госу­дарственных порядков, Прудон их смену обусловливал не преоб­разованием форм собственности, а реформами в области обраше-

* Прудон П. Ж, Что такое собственность, или Исследование о прин­ципе права и власти. М., 1919. С. 199.

ния и распределения, установлением бестоварных отношений, без­денежного обмена.

История политических учений подтверждает, что анархизм питается крайне выраженным индивидуалистическим, эгоцентрист­ским своеволием и отказом воинствующего индивида нести перед обществом и государством какие-либо конкретные социальные и политические обязанности. Его философские основы — субъ­ективизм и волюнтаризм, сугубо абстрактное толкование прин­ципов справедливости и неизменной природы человека, перене­сенные на уровень всего социума. Корни анархизма и в социальном недовольстве масс процессами бюрократизации государств, от­сутствии демократизма при решении многих проблем внутренней и международной жизни.

Историческая ограниченность и социально-политическая ин­фантильность взглядов социалистов-утопистов и анархистов были подвергнуты критике марксизмом, прежде всего К. Марксом и Ф. Энгельсом, создавшими это учение во второй половине XIX в. В «Манифесте Коммунистической партии» (1848) —про­граммном политическом документе, выдержки из которого по­мещены в пятом томе «Антологии», содержится такая оценка: «Значение критическо-утопического социализма и коммунизма стоит в обратном отношении к историческому развитию. По мере того как развивается и принимает все более определенные формы борьба классов, это фантастическое стремление возвы­ситься над ней, это преодоление ее фантастическим путем лиша­ется всякого практического смысла и всякого теоретического оправдания. Поэтому если основатели этих систем и были во многих отношениях революционны, то их ученики всегда об­разуют реакционные секты» *. Решительное неприятие анархизма было высказано основоположниками марксизма в таких работах, как «Святое семейство», «Немецкая идеология», «Нищета фи­лософии» и др.

В марксизме, который представляет собой определенную сис­тему экономических, философских и социально-политических взгля­дов, последние несут на себе особую идейную нагрузку, поскольку в них аккумулировано отношение к капитализму и социализму, политике и идеологии, классам и классовой борьбе, государству и праву, демократии и свободе, т. е. к основным политическим реальностям современного общества.

Центральное место в марксистских текстах отведено пробле­мам происхождения, сущности, развития и будущего государства. Оно рассматривается как продукт классовой борьбы, результат раскола общества на классы и появления частной собственности.

* Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 4. М, 1955. С. 456.

Это орудие насилия, машина подавления одной части общества другой, диктатура класса. В условиях рабства, феодализма и капи­тализма меньшинство подавляет большинство; при переходе от капитализма к социализму диктатура пролетариата осуществляет господство победившего в революции большинства над свергну­тым, но еще не уничтоженным меньшинством (эксплуататорами), слом буржуазной государственной машины.

Критикуя анархизм, его экономические, философские и идей­но-политические основы, классики марксизма одновременно также подчеркивали, что государство неизбежно исчезнет вместе с клас­сами, его породившими. Коммунизм есть отмирание классов, поэ­тому коммунистическое общество будет носить безгосударствен­ный характер.

Такая ориентация, естественно, не способствовала глубокому изучению государства как сложного многофункционального, внут­ренне дифференцированного общественного образования, как определенной целостности, призванной в конечном счете обес­печить нормальное социальное развитие всех классов, слоев и граждан. Руссоистская концепция договорного государства, идеи гражданского общества и правового государства с его разделением властей и торжеством законности не актуализи­ровались.

Идеология и политика, обращенные к пролетариату и его союзникам (беднейшее население города и деревни), классовая не­примиримость к буржуазии, выдвижение коммунистических лозун­гов свободы, равенства, справедливости, избавления от эксплуата­ции, гнета и войн обеспечили марксизму широкую популярность в массах. В 1864 г. был создан I Интернационал, реализовавший марксистский лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Во многих странах, прежде всего Западной Европы, стали возникать марксистские, социалистические, и социал-демократические партии и организации.

Однако уже в этот период обнаружилось, что в идейно-теоретическом и организационном отношениях марксисты не представляли собой единого целого. Это привело к тому, что большинство западноевропейских политических партий и их руководителей уже к концу XIX в. стали отходить от орто­доксального марксизма и встали на путь социального рефор­мизма.

В рабочем движении начала набирать силу тенденция к ре­визии марксистских идейно-политических установок. В 1897 — 1898 гг. немецкий социал-демократ Э. Бернштейн опубликовал серию статей под общим названием «Проблемы социализма», которые в концентрированном виде выразили отмеченную тен­денцию.

В последней трети столетия пробивает себе дорогу плюрали­стический взгляд на проблемы политики и государства. Об этом можно судить по произведениям Л. Штейна, Ф. Ницше, Г. Ел-линека.

Завершивший в самом конце XIX в. (1900) свой жизненный путь Ф. Ницше подвел этому столетию и предшествующим векам своеобразный итог, выступив с идеями радикального пересмотра общественных идеалов, норм и принципов, провозгласив «опыт переоценки всех ценностей». Блестящий философ, историк, пи­сатель и поэт, он надолго стал кумиром европейской интел­лигенции, само его имя обладало необычайной притягательной силой.

Это тем более удивительно, что Ницше посягнул на основные достижения европейской культуры, оттолкнув от себя, как он сам говорил, все столы, с которых до этого отведывал пищу. Саркас­тическому осмеянию и философской критике была подвергнута вся система в течение веков господствовавших в Европе духовных начал, включая христианство, его моральные основы и принципы, а также завоевания демократии, либеральной политики. Еще Р. Декарт и Ф. Бэкон указывали на идолов, которые мешают чело­веку познать мир. Ницше яростно обрушился на весь перевернутый мир человеческих извращений и иллюзий, предрассудков и заблуж­дений, причем осуществил это в беспрецедентно резкой, зачастую скандальной форме.

Даже те, кто проклинал мыслителя как антихриста, изгоя цивилизации, зачитывались его книгами и не могли не отдать ему должное за глубокий ум, необыкновенную проницательность и про­видческие способности.

Не признавая, развенчивая, а то и просто отбрасывая понятия и категории современной ему социальной науки, Ницше вводил собственные дефиниции вроде: «воля к власти», «сверхчеловек», «жизнь». Последнее понятие в сочинениях автора занимает цент­ральное место. Ницше стал родоначальником «философии жизни», закрепившей поворот от рационализма XVIIXIX вв. к ирраци­онализму и нигилизму.

Среди прочих отвергнутых философом ценностей было и го­сударство. Он сравнивал его с чудовищем, холодным в своем безрассудстве. Государство душит исконные права и обычаи людей. Оно подавляет народ, который поэтому его не понимает и ненави­дит. Тем не менее государство — этот новый фальшивый кумир, лгущий на всех языках «добра и зла», — отождествляет себя с наро­дом. В действительности человек начинается там, где кончается государство.

Философия политики Ницше противоречива, как и все его творчество. Всячески принижая роль государства, отрицая его

 

социальные функции, он одновременно возвеличивал власть, стрем­ление к ней. Более того, само человеческое существование тождест­венно инстинкту власти: жизнь не имеет «иных ценностей, кроме степени власти, если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти»*.

В ницшеанстве сила и власть персонифицируются в сверхчело­веке; низший вид человека — «масса», «общество», «стадо». Исто­рически на Земле воля к власти проявлялась в различных формах. За нею, по Ницше, скрыты три силы: инстинкт «стада» против сильных и независимых, инстинкт страждущих и неудачников про­тив счастливых, инстинкт посредственности против исключений.

Сложившийся тип отношений массы и правителей порождает и воспроизводит насилие, войны. Они, считал Ницше, необходимы. Культура «не может обойтись без страстей, пороков и злобы». Современное европейское человечество нуждается не только вооб­ще в войне, но даже в величайшей и ужаснейшей войне, т. е. во временном возвращении к варварству, чтобы не потерять самой своей культуры и жизни. Война делает победителя глупым, побеж­денного злобным. Она «варваризует людей и тем делает их более естественными». Человек выходит из нее «более сильным для добра и зла» **.

Именно сильные люди творят подлинную историю, однако прогресс в ней отсутствует; прогресс — это просто современная ложная идея; есть лишь amor fati — любовь к судьбе. Человек включен в стихийный и нерасчлененный поток жизни.

Ожесточенно критикуя буржуазное общество и государство, Ницше отказывал в доверии и социализму с его идеями равенства, справедливости. Он считал, что эти идеи не соответствуют природе человека, разлагают его душу. Социализм втайне готовится к тер­рористической власти и вбивает в голову полуобразованных масс, как гвоздь, слово «справедливость», чтобы совершенно лишить их разума. Ницше отстаивал концепцию элитаризма; остальное обще­ство — это «колесо», «функция».

Идеи Ницше буквально взорвали интеллектуальный и поли­тический мир конца XIX — начала XX в. Исторически получилось так, что многие из них были впоследствии взяты на вооружение самыми реакционными силами: фашистами в Италии и национал-социалистами в Германии. Драма жизни мыслителя-бунтовщика, сопровождавшаяся мучительным и длительным недугом, получила, таким образом, посмертное продолжение. И поныне вокруг имени

* Ницше Ф. Воля к власти: Опыт переоценки всех ценностей. М.,

1995. С. 58.

** См.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое: Книга для сво- vmob/7 Ницше Ф. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М„ 1990. С. 450, 433.

Ницше, его теоретического наследия продолжаются нескончаемые схватки, дискуссии и споры.

Итак, в новейшее время преемственность мыслительного ма­териала, созданного в предшествующие столетия, нашла свое выра­жение как в традиционных, рутинных формах, так и в диалектиче­ском «отрицании отрицания», т. е. в возникновении на «руинах» старых идей новых духовных ориентиров. Выдающийся мыслитель XX в. М. Хайдеггер (1889—1976), ссылаясь на Ницше, понима­вшего свою философию как введение новой эпохи, писал: «Кулисы мирового театра могут еще какое-то время оставаться старыми, разыгрывающаяся пьеса уже другая. Исчезновение при этом преж­них целей и обесценение прежних ценностей уже не воспринимается как голое уничтожение и не оплакивается как ущерб и утрата, но приветствуется как освобождение, поощряется как решительное приобретение и понимается как завершение.

«Нигилизм» есть приходящая к господству истина о том, что все прежние цели сущего пошатнулись» *. В наше переломное время происходит особенно крутая ломка устоявшихся взглядов, теорети­ческих оценок.

Велики роль и значение в истории и теории политической мысли ее представителей, талантливых, незаурядных личностей различной мировоззренческой ориентации, самоотверженно служи­вших людям, обществу, науке.

Действительно, человек разумный — человек мыслящий. Еще тысячелетия назад индийские Веды свидетельствовали, что поис­тине речь больше, чем имя; поистине мысль больше, чем речь; мысль охватывает и речь, и имя, «ибо мысль — это мир».

Я предан этой мысли! Жизни годы Прошли недаром, ясен предо мной Конечный вывод мудрости земной: Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идет на бой!

Гёте. Фауст

У народов сохраняется надежда, что наступит то время, когда свобода станет такой же естественной, как сама жизнь, когда исчезнет война как «продолжение политики насильственными средствами» (К. Клаузевиц) и, наконец, восторжествует мыслящий Разум, будут осуществлены идеалы справедливости, добра и счастья для всех людей.

В XX столетии в мире продолжился интенсивный процесс оформления политических взглядов и идей в более или менее це­лостные концепции и течения. Этот процесс, как об этом свиде-

* Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1993. С. 64.

телъствуют материалы данного тома, имеет длительную, многове­ковую историю. В современной зарубежной политической мысли находят отражение громадные сдвиги в жизни многих стран и це­лых континентов, общецивилизационные, формационные и наци­онально-государственные черты и коллизии общественного раз­вития. Эта проблематика составляет содержание следующего, вто­рого тома «Антологии мировой политической мысли».

Основная творческая и научно-справочная работа по розыску, систематизации и подготовке текстов к изданию, написанию всту­пительных статей (преамбул) выполнена членами редакционной коллегии первого тома. Тексты отдельных авторов, включенных в том, были подготовлены к публикации доктором политических наук Г. Ю. Семигиным, доктором философских наук В. А. Кулин-ченко, кандидатом исторических наук В. И. Калиновым, кандида­том юридических наук В. Д. Побережным. Научно-вспомогатель­ная работа по подготовке тома выполнена А. С. Баевым, В. И. Калиновым, С. А. Коняхиным, Л. Н. Смирновой, М. П. Ти­товой.

А. А. Миголатъев

I ЧАСТЬ

Политическая мысль

ДРЕВНЕГО МИРА

Веды

(середина II — середина 1 тысячелетия до н. э.) —

древнейший литературный памятник Индии, в ко­тором отразились многообразные тенденции раз­вития социально-экономической и политической жизни страны, характер и особенности ее народа. Веды были написаны на древнеиндийском языке; само слово «веды» буквально означает «знание», «ведение». Структура Вед включает четыре груп­пы: Самхиты, Брахманы, Араньяки, Упанишады; каждая из них в свою очередь не является единым целым. На протяжении двух с половиной тысяч лет в Индии и около двух веков в Европе ведологами было создано большое количество ценных научных исследований. Во второй половине II тысячелетия до н. э. в Индии — в долине реки Ганг и в облас­тях, примыкающих к ней, складывалось классовое общество. Эпоха, в которую создавалась ведиче­ская литература, отличалась существенными изме­нениями в устройстве общественной жизни Древ­ней Индии. Различные ступени этого развития вы­ражены в Ведах. . Легендарные составители Вед (риши) выступают то как авторы священных гим­нов (Самхиты), то как их персонажи. Ведическая литература по своему содержанию ис­ключительно богата и разностороння. Она имеет огромное значение для исследования различных областей знаний, относящихся к истории восточ­ных цивилизаций, к человеку и его месту в этом мире, среди других людей, природы и богов. В Ев­ропе глубокое и систематическое изучение ведиче­ских текстов началось лишь на рубеже XVIII и XIX вв. Немало проблем, касающихся как фило­софского, так и социально-политического содержа­ния этого удивительного памятника человеческой культуры, еще не получили научного освещения. Многое остается спорным и требует дальнейшего исследования, в особенности философский смысл ведических учений, их социальная и политическая проблематика. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

I. САМХИТЫ

А. ИЗ РИГВЕДЫ

2. [О ЕДИНСТВЕ ВСЕГО СУЩЕГО]

РИГВЕДА, VIII, 58

2. Един Огонь, многоразлично возжигаемый, Едино Солнце, всепроникающее, Едина Заря, все освещающая, И едино то, что стало всем [этим].

4. [ГИМН СОМЕ]

РИГВЕДА, IX, 112

1. Поистине расходятся помыслы и желания людей. Плотник желает поломки, врачеватель — болезни,

брахман — выжимающего [сок сомы]. Для Индры стекайте, о капли [сомы]!

2. С высохшими травами, с [мехами] из крыльев птиц, С каменной [наковальней] кузнец каждодневно

ожидает обладателя золота. Для Индры стекайте, о капли [сомы]!

3. Я — стихотворец, отец — врачеватель, мать

ловко вращает жернова. К богатству идем мы разными путями, словно

[пастухи] за коровами. Для Индры стекайте, о капли [сомы]!

7. [ГИМН ЩЕДРОСТИ]

РИГВЕДА, X, И 7

1. Поистине неверно, что боги посылают

[Лишь] голод как смертную кару: [различные]

смерти приходят к сытому. У щедрого богатство неисчерпаемо, Скупой же не находит благосклонности.

5. Пусть щедрый даст нуждающемуся,

Да взглянет он на долгий [жизненный] путь: Подобно колесам повозки катятся богатства, Переходя то к одному, то к другому.

6. Напрасно достается пища безрассудному,

истинно

Говорю я: она для него смертная кара. Не кормит он благожелателя, друга. Кто ест один — один несет урон.

7. Того, кто пашет, плуг делает сытым, Дорогу осилит пешком идущий, Поучающий брахман достигнет большего, чем

непоучающий.

Щедрого друга должно предпочесть нещедрому. 9. Две одинаковые руки создают неодинаковое, Две [коровы, рожденные] от одной матери,

доятся неодинаково. Неодинакова сила у близнецов,

единоутробные неодинаково щедры.

Б. ИЗ ШАТАПАТХА-БРАХМАНЫ

4. [ПРАВДА И ЛОЖЬ] ШАТАПАТХА-БРЛХМАНА, П, 2, 2

19. Поистине служение этому огню — правда. Тот, кто говорит правду, подобен тому, кто изливает топленое масло на зажженный жертвенный огонь. Так воспламеняет он этот огонь. Жар его все усиливается. С каждым днем он становит­ся более сильным. Далее. Тот, кто говорит неправду, подобен тому, кто изливает воду на жертвенный огонь. Так тушит он его. Жар его все уменьшается. Он ослабевает изо дня в день. Поистине должно поэтому говорить лишь правду.

6. [МЫСЛЬ И РЕЧЬ]

ШАТАПАТХА-БРАХМАНА, III, 2, 4

11. Поистине мыслью направляется речь. Поистине эта мысль предшествует речи: «Говори так! Не говори этого!» Невнятной стала бы речь, если бы не было мысли. Поэтому говорят: «[Речь] направляется мыслью».

III. АРАНЬЯКИ ИЗ АЙТАРЕЯ-АРАНЬЯКИ

6. [ЧЕЛОВЕК]

3. Этот человек — море, он возвышается над всеми мирами. Чего бы он ни достиг, он стремится стать выше их. Если он достигает мира воздушного пространства, он стре­мится стать выше его. Если бы он намеревался достичь того мира, он пожелал бы стать выше его. Из пяти частей состоит этот человек. Его тепло — свет. Отверстия — пространство. Кровь, слизь и семя — вода. Тело — земля. Дыхание — воз-дух. [...]

IV. УПАНИШАДЫ

4. [УДГИТХА — ПРОСТРАНСТВО]

9, 1. «Что есть основа этого мира?» — «Простран­ство»,— ответил он. Все эти существа возникают лишь из пространства, возвращаются в пространство. Ибо про­странство больше, чем они. Пространство — последнее убе­жище.

18. [ДВЕ БЕСЕДЫ УДДАЛАКИ СО СВОИМ СЫНОМ]

ЧХАНДОГЬЯ-УПАНИШАДА, VI, I —16 [ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ]

16, 1. «Вот, дорогой мой, ведут человека, схватив его за руку: «Он грабил, он воровал, накалите для него топор!» Совершив это, он поистине делает себя лживым. Сказав неправду, окутав себя неправдой, он схватывает горячий топор и обжигается; поэтому его убивают.

2. Если же он не совершил этого, он делает себя истин­ным. Сказав истину, окутав себя истиной, он схватывает горячий топор, но не обжигается; поэтому его отпускают.

3. Точно так же, как он не обжигается, так и эта тонкая часть есть весь этот мир». [...]

19. [ПОУЧЕНИЯ САНАТКУМАРЫ]

ЧХАНДОГЬЯ-УПАНИШАДА, VII, 1—26 [РЕЧЬ]

2, 1. «Речь поистине больше, чем имя. Посредством речи познаются Ригведа, Яджурведа, Самаведа; в-четвертых, Атхарваведа; в-пятых, предания и сказания, [а также] Веда Вед, правила почитания предков, счет, искусство предсказа­ния, летосчисление, искусство спора, правила поведения, уче­ние о богах, учение о Брахмане, учение о существах, военное искусство, звездословие, учение о змеях и о божественных творениях, а также небо и земля, ветер и пространство, воды и жар, боги и люди, скот и птицы, травы и деревья, хищные звери вместе с червями, комары и муравьи, справедливое и несправедливое, истина и ложь, доброе и недоброе, приятное и неприятное. Ибо поистине, если бы не было речи, то нельзя было бы познать справедливое и несправедливое, истину и ложь, доброе и недоброе, приятное и неприятное. Поистине речь делает познаваемым все это. Почитай же речь!» [...]

[МЫСЛЬ]

3, 1. «Поистине мысль больше, чем речь. Подобно тому как сжатая в кулак рука охватывает два плода растения амалака, или два плода растения кола, или два плода растения акша, точно так же мысль охватывает и речь, и имя. Ибо если кто-либо будет мыслить мыслью: «Я изучу мантры!» — то он их изучит. [Если кто-либо будет мыслить]: «Я совершу поступки!» — то он их совершит. [Если кто-либо будет мыслить]: «Я пожелаю себе сыновей и скот!» — то он пожелает их. [Если кто-либо будет мыслить]: «Я пожелаю себе этот и тот миры!» — то он пожелает их. Ибо мысль — это атман. Ибо мысль — это мир». [...]

[УМ]

5, 1. «Поистине ум больше, чем замысел. Ибо если кто-либо обладает умом, он замышляет, он мыслит, он побуждает речь, а речь он побуждает в имени. В имени приходят в единство мантры, в мантрах приходят в единство обряды.

2. Они поистине приходят в единство в уме; ум — их атман, ум — их опора. Поэтому если кто-либо много знает, [но] не умен, то говорят о нем: «Он не [умен], что бы он ни знал. Если бы он был поистине знающим, он не был бы столь неумен». Если же мало знающий умен, то его слушаются. Ибо поистине они приходят в единство в уме; ум — их атман, ум — их опора. Почитай же ум!» [...]

[РАЗМЫШЛЕНИЕ]

6, 1. «Поистине размышление больше, чем ум. Земля как бы размышляет, воздушное пространство как бы раз­мышляет, небо как бы размышляет, воды как бы размышля­ют, горы как бы размышляют, боги и люди как бы размыш­ляют. Поэтому те из людей, кто достигает величия в этом мире, как бы причастны размышлению. Мелкие люди вздор­ны, злоречивы и злобны. Могущественные же как бы при­частны размышлению. Почитай же размышление!» [...]

[ПОЗНАНИЕ]

7, 1. «Поистине познание больше, чем размышление. Ибо поистине посредством познания познается Ригведа, Яд-журведа, Самаведа; в-четвертых, Атхарваведа; в-пятых, пре­дания и сказания, [а также] Веда Вед, правила почитания предков, счет, искусство предсказания, летосчисление, искус­ство спора, правила поведения, учение о богах, учение о Брахмане, учение о существах, военное искусство, звездос-ловие, учение о змеях и о божественных творениях, а также небо и земля, ветер и пространство, воды и жар, боги и люди, скот и птицы, травы и деревья, хищные звери вместе с червя­ми, комары и муравьи, справедливое и несправедливое, ис­тина и ложь, доброе и недоброе, приятное и неприятное, пища и сок, этот и тот миры. Все познается лишь посред­ством познания. Почитай же познание!» [...]

[СИЛА]

8, 1. «Поистине сила больше, чем познание. Ведь один сильный приводит в трепет сто познающих. Если кто-либо становится сильным, то он становится поднимающимся. Поднимающийся — он становится странствующим. Странствующий — он становится садящимся. Садящийся — он становится видящим, становится слышащим, становится мыслящим, становится понимающим, становится действую­щим, становится познающим. Поистине земля стоит благо­даря силе, воздушное пространство — благодаря силе, не­бо — благодаря силе, горы — благодаря силе, боги и люди — благодаря силе, скот — благодаря силе, птицы и травы вместе с деревьями, хищные звери вместе с червями, комары и муравьи — благодаря силе, мир стоит благодаря силе. Почитай же силу!» [...]

Печатается по: Древнеиндийская фи­лософия. Начальный период. Изд. 2.

М., 1972. С. 28, 29, 32, 49, 79, 88, 111, 119, 120—124.

г

ЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ

(ок. 544 — ок. 483 до н. э.) — древнегреческий

мыслитель. Родился в г. Эфесе (Малая Азия), при­надлежал к царскому роду. Сформулировал ряд диалектических принципов бытия и познания. От его сочинения «О природе» сохранились лишь фрагменты (свыше ста цитат) в трудах позднейших авторов. Стиль Гераклита отличался большой сложностью и одновременно поэтической образ­ностью. Многозначная символика его фрагментов делала загадочным их внутренний смысл, вслед­ствие чего Гераклит еще в древности был прозван «темным». Философ принадлежал к милетской (ио­нийской) школе древнегреческой философии. Пер­воначалом сущего (первовеществом) Гераклит счи­тал огонь — стихию, представляющую собой не­что неопределенное, легкое и подвижное. В ре­зультате сгущения из огня появляются все вещи, возвращаясь в него же посредством разрежения. Этот первоогонь «мерами вспыхивает и потухает». Мир представляет собой состояния этого огня и не создан никем из богов или людей. Широко извес­тны высказывания Гераклита о том, что все в этом мире течет и изменяется и в реку нельзя войти дважды, поскольку в каждый данный момент она другая.

Гераклиту принадлежит и ряд глубоких высказы­ваний в политической области. Он был сторонни­ком развития греческих городов-государств (поли­сов), считал, что родовые обычаи и традиции должны уступить место действию установленных в государствах законов, которые обязаны незыб­лемо соблюдать члены общества. Диалектические воззрения Гераклита имеют общеметодологиче­ское значение для политической науки. (Текст подоб­ран Л. Н. Алисовой.)

ФРАГМЕНТЫ

24. «Павших в бою боги чтут и люди». 41. Ибо есть «единая мудрость — достигнуть такого знания, что правит всем — всегда».

43. «Преступление должно тушить скорей, чем пожар».

44. «Народ должен сражаться за закон, как за стены».

52. «Вечность есть дитя, играющее костями,— царство дитяти».

53. «Война есть всего отец и всего царь; и этих богами являет, а тех — людьми; и этих рабами делает, а тех — свободными».

67. «Бог: день — ночь, зима — лето, война — мир, пресыщение — голод» (все противоположности; а сам Он — Разум). «И изменяется как огонь, когда, будучи смешан с курением, называется согласно ощущению каждого».

79. «Муж бессловесным слывет у Божества — как ребе­нок у мужа».

80. «Но должно познать, что война есть общее, и что правда — распря, и что все рождается благодаря распре и необходимости».

119. «Нрав для человека — его Божество».

121. «Следовало, чтобы эфесцы все взрослые перевеша­лись и малым (своим) оставили бы город: они, которые Гермодора, наиполезнейшего у себя мужа, изгнали, говоря: из нас никто наиполезнейшим да не будет, а если есть такой — то пусть будет он в другом городе и у других».

Печатается по: Гераклит Эфесский. Фрагменты. М., 1910. С. 13,19,21,27, 31, 43, 45.

ИЗДАНИЯ ФРАГМЕНТОВ

Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902. С. 59— 69, 25 — 28 (пер. Г. Ф. Церетели); Маковельский А. О. Досократики. Ч. 1. Казань, 1914. С. 116—180; Дынник М. А. Античные философы (тексты). М., 1935. С. 5—18; Он же. Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 41 — 52.

Конфуций

(551—479 гг. до н. э.), или Кунцзы,— китайский мыс­литель, политический деятель и педагог. Родился в Древнем Китае. В своей стране его звали Кун Цю, где Кун — фамилия, а Цю — имя. Китайское словосочетание Кун Фу-цзы в дословном переводе означает «учитель Кун». Латинизированное имя Конфуций органически вошло в западную культу­ру. Отец его по древней традиции мог считаться представителем аристократии, сам же Конфуций был беден и по необходимости с юных лет занимал чисто хозяйственные должности. Однако, говоря современным языком, он активно занимался обще­ственной деятельностью, выступив, по сути, ее ро­доначальником. Пытаясь служить правителям, он встречал с их стороны непонимание, подвергался гонениям. Мудрость Конфуция привлекла к нему многих последователей, а созданное им учение более чем на две тысячи лет стало духовной осно­вой китайской империи. Первые идеи учения воз­никли у Конфуция, когда ему было семнадцать лет. Он основывает школу, в которой правитель подобно идеальному царю прошлого находился вне земной иерархии и которая стала своеобраз­ным государством в государстве. В школе усмат­ривали серьезную политическую силу, как и в са­мом ее создателе. Став политиком, моралистом, психологом, Конфуций в не меньшей степени ощу­щал себя сакральной личностью. Его этические и политические взгляды принципиально двойствен­ны: за земными заботами в них угадывается незем­ной интерес. Учение Конфуция проникнуто своеоб­разным космизмом, который необходимо иметь в виду, чтобы не превратить китайского мудреца в скучного резонера. Обращая внимание на боже­ственную и естественную стороны происхождения власти в своем главном труде «Лунь-юй» («Беседы и суждения»), изречения из которого печатаются ниже, Конфуций обосновывает ее существование как механизма поддержания порядка и общения

между людьми, регулирующего отношения управ­ляющих и управляемых. Он следует патриархаль­но-патерналистскому пониманию власти и уподоб­ляет иерархическую власть императора над под­данными отеческой власти старшего главы семьи или рода над младшими его членами. Конфуци­анство, на котором зижделась официальная фео­дальная идеология в Китае, и поныне пользуется определенным влиянием. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

ИЗРЕЧЕНИЯ

Глава 1 УЧИТЬСЯ

5. Учитель сказал:

— Правя уделом, способным выставить тысячу боевых повозок, надо быть тщательным в делах, правдивым, лю­бить людей, экономить средства и побуждать народ к труду в соответствии со сменой сезонов.

Глава 2 ПРАВИТЕЛЬ

3. Учитель сказал:

— Если править с помощью закона, улаживать, нака­зывая, то народ остережется, но не будет знать стыда. Если править на основе добродетели, улаживать по ритуалу, на­род не только устыдится, но и выразит покорность.

Глава 6 ВОТ ЮН

7. Благодетельный из Младших спросил:

— Можно ли привлечь Чжун Ю к правлению? Учитель ответил:

— Ю человек решительный. С чем он не справится по службе?

— А можно ли и Цы привлечь к правлению?

— Цы человек понятливый. С чем он не справится по службе?

 

— А можно ли и Цю привлечь к правлению?

— Цю многое умеет. С чем он не справится по службе?

Глава 12 ЯНЬ ЮАНЬ

2. Чжунгун спросил о том, что такое человечность. Учитель ответил:

— Это когда ведут себя на людях так, словно вышли встретить важную персону, руководят народом так, словно совершают важный жертвенный обряд; не делают другим того, что не хотят себе; не вызывают ропота в стране, не вызывают ропота в семействе.

Чжунгун сказал:

— Я хоть и не сметлив, позвольте мне заняться испол­нением этих слов.

7. Цзыгун спросил о том, в чем состоит управление государством. Учитель ответил:

— Это когда достаточно еды, достаточно оружия и есть доверие народа.

— А что из названного можно первым исключить в случае необходимости? — спросил Цзыгун.

— Можно исключить оружие.

— А что из остающегося можно первым исключить в случае необходимости? — снова спросил Цзыгун.

— Можно исключить еду.

Смерть издревле никто не может избежать.

Когда ж народ не верит, то не устоять.

9. Князь Скорбной Памяти спросил Ю Жо:

— Как быть? Нынешний год неурожайный, и на покры­тие расходов не хватает средств.

Ю Жо ответил:

— А почему бы не взимать налог в размере лишь одной десятой части.

— Я сейчас взимаю две десятых, и мне их не хватает. Как же я обойдусь одной десятой? — возразил князь.

Ю Жо сказал:

— Как может Вам недоставать, когда будет хватать народу? Как может Вам хватать, когда народу не хватает?

11. Князь Великий из удела Ци спросил Конфуция о том, в чем заключается управление государством. Кон­фуций ответил:

— Да будет государем государь, слуга — слугой, от­цом — отец и сыном — сын.

— Отлично! Воистину, если не будет государем госу­дарь, слуга слугой, отец отцом и сыном сын, то, пусть бы даже у меня был хлеб, смогу ли я его вкушать? — ответил князь.

14. Цзычжан спросил о том, в чем состоит управление государством. Учитель ответил:

— Когда руководишь, забудь об отдыхе. А выполняя поручение, будь честен.

17. Благодетельный из Младших спросил Конфуция о том, в чем заключается правление.

Конфуций ответил:

— Правление есть исправление. Кто же посмеет не исправиться, Когда исправитесь Вы сами?!

18. Благодетельный из Младших был обеспокоен во­ровством и спросил совета у Конфуция.

Конфуций ответил:

— Коль сами будете скромны в желаниях, Не согласятся воровать и за награду.

19. Благодетельный из Младших, беседуя с Конфуцием об управлении государством, спросил:

— Что, если казнить беспутных ради сближения с теми, у кого есть путь?

Конфуций ответил:

— В Ваших руках бразды правления, зачем же Вам казнить? Вам стоит лишь увлечься самому хорошими дела­ми, и весь народ тотчас же устремится ко всему хорошему. У благородного мужа добродетель — ветер, у малых же людей она — трава; склоняется трава вслед ветру.

20. Цзычжан спросил:

— Каким должен быть ученый муж, который мог бы называться выдающимся?

— А что, по-твоему, значит «выдающийся»? — спро­сил Учитель.

— Всегда быть прославляемым в стране, всегда быть прославляемым в семействе,— ответил Цзычжан. Учитель возразил:

— Это прославленный, а не выдающийся. А выдаю­щийся бесхитростен и прям, он любит справедливость, вникает в то, что люди ему говорят, и изучает выражение их лиц, заботится о том, чтобы поставить себя ниже других. Он непременно будет выдающимся в стране и выдающимся в семействе. Кого же прославляют, тот внешне проявляет человечность, а поступает вопреки ей, и так живет, не ведая сомнений. Вот он и будет непременно прославляемым в стра­не и не прославленным в семействе.

Глава 13 ЦЗЫЛУ

1. Цзылу спросил о том, что значит быть правителем. Учитель ответил:

— Побуждай к усердию своим примером. Когда Цзылу попросил дальнейших разъяснений, Учитель сказал:

— Не знай отдыха.

2. Чжунгун стал управляющим у Младших и спросил о том, что значит быть правителем. Учитель ответил:

— Будь примером для своих подданных, не вини за малые проступки, выдвигай достойных и способных.

— А как узнать достойных и способных, чтобы их возвысить? — спросил Чжунгун. Учитель ответил:

— Возвысь тебе известных, А тех, кого не знаешь,— Отринут ли другие?

3. Цзылу сказал:

— Вэйский государь ждет Вас для дел правления. С чего Вы начнете? Учитель ответил:

— Нужно исправить имена.

— Вы так считаете? — возразил Цзылу. — Это сли­шком заумно. Зачем их исправлять?

Учитель ответил:

— Как ты необразован, Ю! Благородный муж, наверное, промолчал бы, услышав то, чего не понимает. Ведь если не подходит имя, то неуместно его толкование; коль неуместно толкование, не может быть успеха в деле; а без успеха в деле не процветают ритуал и музыка; но если ритуал и музыка не процветают, то наказания бьют мимо цели, когда же наказания бьют мимо цели, народ находится в растерянности. Поэтому все, что называет благородный муж, всегда можно растолко­вать, а что он растолковывает, всегда можно исполнить. Благородный муж лишь избегает в толковании небрежности.

9. В поездке в Вэй с Учителем был Жань Ю, который правил повозкой.

Учитель заметил:

— Какое множество людей! Жань Ю спросил:

— Когда их много, то что еще следует сделать?

— Их обогатить, — ответил учитель. Жань Ю снова спросил:

— А если станут и богаты, то что еще следует сделать?

— Их обучить,— ответил Учитель.

11. Учитель воскликнул:

— Воистину, как верно сказано, что если власть в стра­не в течение ста лет будет принадлежать хорошим людям, то они смогут справиться с насилием и обойтись без казней!

12. Учитель сказал:

— Даже когда приходит к власти истинный правитель, человечность может утвердиться лишь через поколение.

13. Учитель говорил:

— Когда ты исправляешь сам себя, то с чем не спра­вишься в правлении? Когда не можешь сам себя исправить, то как же будешь исправлять других?

14. Когда Жань вернулся с заседания, Учитель спросил:

— Почему пришел так поздно?

— Обсуждали одно государственное дело,— ответил ученик.

Учитель возразил:

— Это дело не могло быть государственным. В против­ном случае я слышал бы о нем, хотя нигде и не служу.

15. Князь Твердый спросил:

— Можно ли одним высказыванием привести страну к расцвету?

Конфуций ответил:

— Этого нельзя достичь высказыванием. Но люди го­ворят: «Трудно быть правителем и нелегко быть поддан­ным». Если поймешь, как трудно быть правителем, то разве не приблизишься к тому, когда одним высказыванием приво­дят государство к процветанию?

— А можно ли одним высказыванием погубить стра­ну? — спросил князь.

Конфуций ответил:

— Этого нельзя достичь высказыванием. Но люди го­ворят: «Мне доставляет радость быть правителем лишь то, когда не возражают на мои слова». Если то, о чем он говорит, прекрасно, разве плохо, что ему никто не возража­ет? Но если сказанное дурно и никто не возражает, то разве не приблизишься к тому, чтобы одним высказыванием погу­бить государство?

16. Князь Шэ спросил, что значит управление государ­ством. Учитель ответил:

— Это когда радуются те, что близко, И приходят те, что далеко.

17. Когда Цзыся стал управителем Цюйфу, он спросил о том, как должен действовать правитель.

Учитель ответил:

— Не рассчитывай на скорые успехи и не соблазняйся малой выгодой. Поспешишь — и не добьешься цели, соблаз­нишься малым — и не сделаешь великого.

19. Фань Чи спросил о том, что составляет человеч­ность. Учитель ответил:

— Держать себя с почтительностью дома, Благоговейно относиться к делу

И честно поступать с другими. От этого нельзя отказываться, Даже когда едешь к варварам.

20. Цзыгун спросил:

— Каким надо быть, чтобы могли назвать ученым мужем? Учитель ответил:

— Ученым может называться человек, стыдливый в своем поведении, способный с честью выполнить приказ правителя во время миссии в чужом краю.

— Осмелюсь узнать, каков следующий за этим?

— Названный в роду почтительным к родителям, на­званный в деревне чтящим старших.

— Осмелюсь узнать, каков следующий за этим?

— Им будет, несомненно, малый человек. Чьи речи всегда искренни, а действия решительны. Он ограничен и упрям, но его тоже можно считать «следующим».

— А каковы те, кто в наши дни занят правлением?

— А... мелкие людишки! Они не могут идти в счет!

Глава 16 МЛАДШИЙ

1. Когда Младший решил выступить против владения Чжуаньюй, Жань Ю и Цзи Лу встретились с Конфуцием и сообщили:

— Младший решил начать боевые действия против Чжуаньюя.

Конфуций ответил:

— Но в этом не ты ли, Цю, и виноват? Царь-предок в прошлом сделал Чжуаньюй ответственным за жертвопри­ношения горе Дунмэн, к тому же данное владение находится на территории нашего княжества и защищает его алтари. Зачем же выступать против него?

Жань Ю ответил:

— Наш господин желает этого, а мы оба, его поддан­ные, не хотим.

Конфуций ответил:

— Цю, у Чжоу Жэня есть высказывание: «Когда ты можешь проявить свои способности, то оставайся на посту, а не способен — уходи». Зачем слепому поводырь, который не поддерживает его в опасном месте и не помогает встать, когда он падает? Ты говоришь неверно. Кто виноват, когда из клетки убегает тигр иль носорог или ломаются в шкатулке панцирь черепахи и нефрит?

— Городские стены во владении Чжуаньюй крепки, и оно находится недалеко от Би, — сказал Жань Ю.

— Если сейчас не захватить, то в будущем наверняка доставит беды сыновьям и внукам Младшего.

Конфуций возразил:

— Цю, благородный муж не любит, когда не высказыва­ют прямо своих побуждений, лишь стараются найти им оправдание. Я слышал, что того, кто правит государством или возглавляет знатный род, тревожит не отсутствие богатства, а его несоразмерное распределение, тяготит не малочислен­ность народа, а отсутствие благополучия. При соразмерности нет бедности; когда царит гармония, нет недостатка в людях; где утверждается благополучие, там не бывает потрясений. Так-то вот. Поэтому, коль непокорны жители далеких местно­стей, их привлекают тем, что совершенствуют образование и нравственность; когда же привлекают, то делают их жизнь благополучной. И вот вы оба, Ю и Цю, хотя и ходите в помощниках у господина, но жители далеких местностей ему не покоряются, и он не может их привлечь; в стране раздоры и разброд, а он не может ее уберечь, да еще замышляет выступить с оружием внутри страны. Младшим Суням, бо­юсь, надо опасаться не владения Чжуаньюй, а самих себя.

Глава 17 ЯН ХО

1. Ян Хо хотел, чтобы к нему явился Конфуций, но Конфуций не приходил. Тогда он послал Конфуцию в пода­рок поросенка. Выбрав время, когда Ян Хо не было дома, Конфуций отправился к нему с визитом, но неожиданно встретил его по дороге.

— Подойди ко мне,— обратился к нему Ян Хо,— я хочу с тобой поговорить.

Затем он сказал Конфуцию:

— Может быть назван человечным тот, кто, затаив за пазухой драгоценность, спокойно наблюдает, как его страна

б с пути? Не может. А может быть назван умным

тот, кто стремится поступить на службу, но уже много раз упускал эту возможность? Не может. Дни и месяцы уйдут, с ними годы нас покинут.

— Согласен, я пойду служить, — ответил Конфуций. 18. Учитель отметил:

— Плохо, когда фиолетовый цвет затмевает ярко-крас­ный; плохо, когда мелодии удела Чжэн портят возвышен­ную музыку; плохо, когда краснобаи губят государство.

Глава 20 ЯО СКАЗАЛ

1. Яо сказал:

— О! Ты, Шунь! По преемству, установленному Небом, выбор пал на тебя. Держись твердо незыблемой середины. Если народ в пределах четырех морей будет терпеть лише­ния, то благословение Неба навсегда тебя покинет.

Шунь дал такое же указание Юю. Тан сказал:

— Я, ничтожный Люй, осмеливаюсь принести в жертву черного быка и с трепетом докладываю Великому Владыке, что не смею миловать свершивших преступления и прикры­вать Твоих, Владыка, слуг; пусть Твое сердце само сделает выбор. Если я виновен, не карай всех остальных; если винов­ны остальные, то за них меня подвергни каре.

Чжоуский дом одаривал щедро, и стали богаты хоро­шие люди.

«Хотя есть близкая родня, ей не сравниться с людьми, обладающими человечностью. Если виноват народ, его вина на мне одном».

Он произвел проверку мер длины, объема, веса, восста­новил отброшенные должности, и правительственные рас­поряжения стали всюду выполняться. Он возродил погибшие уделы, угаснувшие поколения, возвысил тех, кого несправед­ливо отвергали, и все простые люди Поднебесной выразили ему с радостью свою покорность.

Чему он уделял особое внимание, так это простым людям, обеспеченности продовольствием, обряду траура и жертвоприношениям.

Великодушие покоряет всех, правдивость вызывает у людей доверие, сметливость позволяет достигать успеха, а беспристрастность радует.

2. Цзычжан спросил Конфуция:

— Каковы условия участия в правлении страной?

Учитель ответил:

— Если относиться с почитанием к пяти достоинствам и устранять четыре недостатка, то можно принимать участие в правлении.

— Что значит пять достоинств? — спросил Цзычжан. Учитель ответил:

— Благородный муж, оказывая милость, не несет рас­ходов; не вызывает злобы у людей, когда заставляет их трудиться; его желания несовместимы с жадностью; он по­лон величавости, но чужд высокомерия; он грозен, но в нем нет свирепости.

— Что значит: «оказывая милость, не нести расхо­дов?» — спросил Цзычжан.

Учитель ответил:

— Благотворить народу, используя все то, что прино­сит ему выгоду,— это ли не милость, не требующая рас­ходов? Если для людей, которых заставили трудиться, выби­рать посильный труд, то у кого из них возникает злоба? Когда стремятся к человечности и добиваются ее, откуда может взяться жадность? Благородный муж не смеет про­явить пренебрежение, имеет ли он дело с многочисленным или немногим, великим или малым,— это ли не величавость без высокомерия? Благородный муж носит надлежащим об­разом шапку и платье, его взор полон достоинства, он так внушителен, что люди, глядя на него, испытывают трепет,— он ли не грозен без свирепости?

— Что значит четыре недостатка? — спросил Цзычжан. Учитель ответил:

— Казнить тех, кого не наставляли, значит быть жесто­ким; требовать исполнения, не предупредив заранее, значит проявлять насилие; медлить с приказом и при этом добивать­ся срочности, значит наносить ущерб; и в любом случае скупиться, оделяя чем-либо людей, значит поступать казенно.

Печатается по: Конфуций. Я верю в древность. М., 1995. С. 55, 56, 58, 113 — 120, 122—124, 143, 144, 148, 151, 162—164.

ПРИМЕЧАНИЯ

Фиолетовый цвет, излюбленный правителями того времени, Кон­фуций считал сложным, смешанным, нечистым и противопоставлял ему красный, как основной и чистый, который в своей изначальной простоте представал образцово древним. Древние китайцы связывали красный цвет с Югом, а в фиолетовом видели смесь красного с чер­ным — цветом Севера.

Геродот

(80-е — начало 30-х гг.

V в. до н. э.) — греческий

историк, уроженец г. Галикарнаса. Заслужил титул «отца истории» в античные времена. В молодом возрасте принял участие в борьбе против местной тирании, после чего был вынужден покинуть ро­дину. Для него началась жизнь, полная странствий. Более всего Геродота привлекал Восток, где он собрал обширную информацию о культурных до­стижениях народов, государственном строитель­стве, военных и политических событиях. Второй родиной историка стали Афины, где он подолгу жил, входил в кружок наиболее выдающихся дея­телей культуры и науки. Как человек, близкий здесь к правящим политическим кругам, Геродот принял деятельное участие в руководстве основа­нием общеэллинской колонии Фурия, за что был прозван фурийцем. В своем знаменитом труде «История» он приблизился к подлинному историз­му в восприятии событий и фактов, представив человеческую историю как развертывающийся во времени и пространстве процесс, в ходе которого меняются судьбы людей и государств. Движущей силой исторического процесса, по Геродоту, явля­ется человек, от человеческих отношений, характе­ров, достоинств и недостатков зависит наступле­ние тех или иных событий. Благодаря труду Геро­дота греко-персидские войны, имевшие огромное мировое значение, остались навсегда для челове­чества примером героизма народа, сражавшегося за свою свободу и независимость. Уже в древности труд Геродота относили к замечательным произ­ведениям историографии, отмечали умение автора на основании собственных наблюдений, а также легенд, мифов, документальных данных и трудов предшественников создать яркое и цельное по своему характеру произведение. «Историю» Геро­дот писал, когда противоречия между двумя силь­нейшими политическими объединениями Эл­лады — Афинским и Пелопоннесским союзами —

достигли крайнею обострения и перешли в открытые военные действия. Геродот не был демократом, но считал для себя демократию более приемлемой, чем тиранию, определяя свободу как общественный про­гресс. Точная дата и обстоятельства смерти историка неизвестны. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

Книга третья

ТАЛИЯ

80. Когда волнение улеглось и прошло пять дней, заго­ворщики стали совещаться о [будущем] устройстве государ­ства. Они держали речи, которые иным эллинам, правда, кажутся невероятными, но все же действительно были произ­несены. Так, Отан1 высказался за то, чтобы передать власть всему персидскому народу. Он сказал: «По-моему, не следует опять отдавать власть в руки одного единодержавного вла­дыки. Это и неприятно, и нехорошо. Вы знаете ведь, до чего дошло своеволие Камбиса2, и испытали на себе высокомерие мага. Как же может государство быть благоустроенным, если самодержец волен творить все, что пожелает? И дей­ствительно, если бы даже самый благородный человек был облечен такой властью, то едва ли остался бы верен своим прежним убеждениям. От богатства и роскоши, его окружа­ющих, в нем зарождается высокомерие, а зависть и без того присуща человеческой натуре. А у кого два этих порока, у того уже они все. Он творит множество преступных деяний: одни — из-за пресыщения своеволием, другие — опять-таки из зависти. Конечно, такой властитель должен бы быть лишен зависти, так как ему, как государю, принадлежит все. Однако самодержец по своей натуре поступает со своими подвластными, [исходя из] совершенно противоположного [взгляда]. Ведь он завидует «лучшим» людям за то только, что те здравы и невредимы, а любит самых дурных граждан. Более всего он склонен внимать клевете. Это человек, с кото­рым ладить труднее всего на свете. За сдержанное одобрение [его поступков] он распаляется, видя в этом недостаточную почтительность, а за высокое уважение он недоволен тобой, как льстецом. Но вот я перехожу к самому плохому: он нарушает отеческие обычаи и законы, насилует женщин, казнит людей без суда. Что до народного правления, то оно

прежде всего обладает преимуществом перед всеми [други­ми] уже в силу своего прекрасного имени — «исономия». Затем народ-правитель не творит ничего из того, что по­зволяет себе самодержец. Ведь народ управляет, [раздавая] государственные должности по жребию, и эти должности ответственны, а все решения зависят от народного собрания. Итак, я предлагаю уничтожить единовластие и сделать народ владыкой, ибо у одного народоправства все блага и преиму­щества».

81. Таково было мнение Отана. Мегабиз3 же советовал передать власть олигархии и говорил вот что: «То, что сказал Отан об отмене самодержавной власти, повторю и я. Но что до его второго предложения — отдать верховную власть народу, то это далеко не самый лучший совет. Действитель­но, нет ничего безрассуднее и разнузданнее негодной черни. Поэтому недопустимо нам, спасаясь от высокомерия тирана, подпасть под владычество необузданной черни. Ведь тиран по крайней мере знает, что творит, а народ даже и не знает. Откуда же, в самом деле, у народа разум, если он не учен и не имеет никакой врожденной доблести? Очертя голову, подоб­но [бурному] весеннему потоку, без смысла и рассуждения, бросается народ к кормилу правления. Пусть ценит народное правление лишь тот, кто желает зла персам! Мы же облечем верховной властью тесный круг высшей знати (в их числе будем и мы). Ведь от «лучших» людей, конечно, исходят и лучшие решения [в государственных делах]».

82. Таково было мнение Мегабиза. Третьим же объ­явил свое мнение Дарий4 в таких словах: «По-моему, Ме­габиз верно отозвался о народе; на олигархию же у меня взгляд иной. Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее самом совершенном виде, т. е. совершенную демократию, совершенную олигар­хию и совершенную монархию, то последняя, по-моему, заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, ка­жется, ничего прекраснее правления одного наилучшего влас­телина. Он безупречно управляет народом, исходя из на­илучших побуждений, и при такой власти лучше всего могут сохраняться в тайне решения, [направленные] против врагов. Напротив, в олигархии, если даже немногие [лучшие] и ста­раются приносить пользу обществу, то обычно между от­дельными людьми возникают ожесточенные распри. Ведь каждый желает первенствовать и проводить [в жизнь] свои замыслы. Так у них начинается яростная вражда между собой, отчего проистекают смуты, а от смут — кровопро­лития. От кровопролитий же дело доходит до единовластия,

из чего совершенно ясно, что этот последний образ правле­ния — наилучший. При демократии опять-таки пороки неиз­бежны, а лишь только низость и подлость проникают в об­щественные дела, то это не приводит к вражде среди подлых людей, а напротив, [между ними] возникают крепкие дру­жественные связи. Ведь эти вредители общества обычно дей­ствуют заодно, [устраивая заговоры]. Так идет дело, пока какой-нибудь народный вождь не покончит с ними. За это такого человека народ уважает, и затем этот прославленный [вождь] быстро становится единодержавным властителем. Отсюда еще раз ясно, что единовластие — наилучший образ правления. Наконец, одним словом: откуда у нас, персов, свобода? Кто даровал ее нам? Народ, лучшие люди или единодержавный властитель? По-моему, все же если свобода дарована нам единодержавным властителем, то мы должны крепко держаться этого [образа правления] и вообще не нарушать добрых отеческих обычаев, ибо «мало хорошего

Книга пятая ТЕРПСИХОРА

78. Итак, могущество Афин возрастало. Ясно, что рав­ноправие для народа не только в одном отношении, но и вообще — драгоценное достояние. Ведь пока афиняне бы­ли под властью тиранов, они не могли одолеть на войне ни одного из своих соседей. А теперь, освободившись от тира­нии, они заняли безусловно первенствующее положение. Поэ­тому, очевидно, под гнетом тиранов афиняне не желали сражаться как рабы, работающие на своего господина; те­перь же после освобождения каждый стал стремиться к соб­ственному благополучию.

Книга седьмая ПОЛИГИМНИЯ

102. Услышав ответ царя, Демарат6 сказал так: «Царь! Так как ты велишь мне непременно говорить правду так, чтобы потом за это меня нельзя было уличить во лжи, то скажу тебе. Бедность в Элладе существовала с незапамятных

времен, тогда как доблесть приобретена врожденной муд­ростью и суровыми законами. И этой-то доблестью Эллада спасается от бедности и тирании. Я воздаю, конечно, хвалу всем эллинам, живущим в дорийских областях. Однако то, что я хочу теперь тебе поведать, относится не ко всем им, но только к лакедемонянам. Прежде всего они никогда не при­мут твоих условий, которые несут Элладе рабство. Затем они будут сражаться с тобой, даже если все прочие эллины перей­дут на твою сторону. Что же до их численности, то не спрашивай, сколько у них боеспособных воинов. Ведь если их выйдет в поход только тысяча или около того, то все равно они будут сражаться!»

103. Выслушав такую речь, Ксеркс7 заметил со смехом: «Демарат! Какие слова слетели с твоих уст! Тысяча воинов будет биться со столь великим войском! Ведь ты говорил, что сам был царем этого народа, так сможешь ли сейчас один устоять против десяти? Если весь ваш народ действи­тельно таков, как ты его описываешь, то тебе-то, их царю, следовало бы, по вашим законам, выйти против двойного числа врагов. Ведь если каждый спартанец стоит десяти моих воинов, то можно ожидать, что ты равноценен по крайней мере двадцати моим воинам. И тогда я поверю, что ты говоришь правду. Если же они силой и статностью такие же люди, как и ты и другие эллины, с которыми мне довелось общаться, то вы только похваляетесь. Смотри, как бы такие речи не оказались пустым хвастовством. Рассуди же по всему вероятию и разумно. Возможно ли, чтобы 1000, 10000 или даже 50 000 воинов, к тому же одинаково свободных и без единого начальника, могли устоять против столь великого войска? Ведь если у них 5000 воинов, то у нас на каждого спартанца придется свыше 1000. Конечно, будь они под на­чальством одного человека (по нашему персидскому обычаю), то из страха перед ним они могли бы выказать сверхчеловеческую храбрость и под ударами бичей напали бы даже на численно превосходящего врага. Напротив, пред­ставленные самим себе, они, конечно, не в состоянии совер­шить ничего подобного. А мне думается, что эллины, даже численно равные, с трудом устоят против одних персов. Только у нас, однако, действительно есть то, о чем ты говоришь; правда, встречается это довольно редко: среди моих копьеносцев есть такие, что могут легко справиться сразу с тремя эллинами. Ты ничего этого не знаешь и поэто­му болтаешь много вздора!»

104. На это Демарат ответил так: «Царь! Я уже заранее знал, что мои правдивые слова придутся тебе не по душе. Но

так как ты велел мне быть совершенно искренним, то я и гово­рил тебе так о спартанцах. Тебе самому, впрочем, прекрасно известно, как я именно теперь люблю спартанцев, которые отняли у меня царские почести и наследственные права, сделав лишенным родины изгнанником. Родитель же твой принял меня и дал средства для жизни и кров. Ведь не дело разумному человеку отвергать столь великие благодеяния, но, напротив, следует высоко ценить и проявлять благодарность. Я не стану утверждать, что могу сражаться ни с десятью, ни с двумя противниками, а добровольно я не вступил бы даже в едино­борство. В случае же необходимости или если бы меня ожидала великая награда за победу, я с превеликим удо­вольствием сразился бы с одним из тех воинов, которые, по твоим словам, могут сражаться сразу с тремя эллинами. Так дело обстоит и с лакедемонянами: в единоборстве они сража­ются столь же храбро, как и другие народы, а все вместе в бою они доблестней всех на свете. Правда, они свободны, но не во всех отношениях. Есть у них владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем твой народ тебя. Веление закона всегда одно и то же: закон запрещает в битве бежать пред любой военной силой врага, но велит, оставаясь в строю, одолеть или самим погибнуть. [•-•]»

135. Дерзновенная отвага этих мужей достойна удивле­ния, и, кроме того, [не менее поразительны] вот такие их слова. На пути в Сусы прибыли они к Гидарну (родом персу), который был начальником персидского войска на асийском побережье. Гидарн дружески принял спартанцев и за угоще­нием спросил их: «Лакедемоняне! Почему вы избегаете цар­ской дружбы? Вы можете видеть на моем примере, какое я занимаю положение — как царь умеет воздавать честь доблестным мужам. Так и вы, если предадитесь царю (царь ведь считает вас доблестными мужами), то он поставит каждого из вас, спартанцев, властителем области в Элладе». На эти слова они отвечали так: «Гидарн! Твой совет, кажет­ся, не со всех сторон одинаково хорошо обдуман. Ведь ты даешь его нам, имея опыт лишь в одном; в другом же у тебя его нет. Тебе прекрасно известно, что значит быть рабом, а о том, что такое свобода — сладка ли она или горька, ты ничего не знаешь. Если бы тебе пришлось отведать свободы, то, пожалуй, ты дал бы нам совет сражаться за нее не только копьем, но и секирой». Так они отвечали Гидарну.

139. Поэтому я вынужден откровенно высказать мое мнение, которое, конечно, большинству придется не по душе. Однако я не хочу скрывать то, что признаю истиной. Если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой

город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу, то никто [из эллинов] не посмел бы оказать сопротивления персам на море. Далее, не найди Ксеркс противника на море, то на суше дела сложились бы вот как: если бы даже и много «хитонов стен»н пелопоннесцам удалось воздвигнуть на Истме, то все же флот варваров стал бы захватывать город за городом и лакедемоняне, покинутые на произвол судьбы союзниками (правда, не по доброй воле, но в силу необходимости), оста­лись бы одни. И вот, покинутые всеми, лакедемоняне после героического сопротивления все-таки пали бы доблестной смертью. Следовательно, их ожидала бы такая участь или, быть может, видя переход всех прочих эллинов на сторону персов, им пришлось бы еще раньше сдаться на милость Ксеркса. Таким образом, и в том и в другом случае Эллада оказалась бы под игом персов. Действительно, мне совер­шенно непонятно, какую пользу могли принести стены на Истме, если царь [персов] господствовал на море. Потому-то не погрешишь против истины, назвав афинян спасителями Эллады. Ибо ход событий зависел исключительно от того, на чью сторону склонятся афиняне. Но так как афиняне выбрали свободу Эллады, то они вселили мужество к сопро­тивлению всем остальным эллинам, поскольку те еще не перешли на сторону мидян, и с помощью богов обратили царя в бегство. Не могли устрашить афинян даже грозные изречения дельфийского оракула и побудить их покинуть Элладу на произвол судьбы. Они спокойно стояли и муже­ственно ждали нападения, врага на их землю.

Печатается по: Геродот. История в девяти книгах. Л., 1972. С. 164 — 165, 339—340, 347, 349, 442 — 443.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Отан — один из семи персов, свергавших мага (маги — первоначаль­но особое мидийское племя, из которого образовалась впоследствии жреческая каста у персов).

2 Камбис II — персидский царь (529 — 522 до н. э.).

' Мегабиз — один из семи персов, свергавших мага.

4 Дарий — персидский царь (549 — 486 до н. э.).

5 В этих трех речах Дария нашли отражение три политических направ­ления в среде персидской знати эпохи Дария I и его преемников.

6 Демарат — царь Спарты, бежал к персам.

7 Ксеркс — персидский царь (486—465 до н. э.).

8 Поэтическое выражение, вероятно, из какого-нибудь прорицания оракула.

«Ши цзин»

(«Книга песен») — древ­нейший китайский лите­ратурный памятник и один из наиболее ранних шедевров мировой литературы, сохранившийся до наших дней. В этот сборник входят многочислен­ные древние народные песни и культовые гимны, исполнявшиеся во время совершения различных обрядов. Точное время появления «Книги песен» как литературного, письменно зафиксированного памятника до настоящего времени не установлено. Некоторые китайские исследователи связывают происхождение «Ши цзин» с именем Конфуция, хотя в эпоху Конфуция «песни» были уже хорошо известны и широко использовались различными школами. Памятник относят к XIIV вв. до н. э. В китайском народе издревле не переставала жить мечта о равенстве и свободе, мире и справедливых социальных отношениях, вера в то, что царю обес­печен успех в деле управления, если он будет слу­шать хороших и мудрых людей. Эти стремления великого народа нашли свое выражение в этой сокровищнице древнейшей китайской поэзии. По своей исторической значимости и художественным достоинствам «Ши цзин» может быть поставлена в один ряд с такими шедеврами мировой литерату­ры, как «Илиада» и «Одиссея», «Рамаяна» и «Ма-хабхарата», «Слово о полку Игореве». Для многих песен «Ши цзин», особенно первого раздела — «Нравы царств», характерны мотивы социального протеста, острая критика общественных отноше­ний, ненависть к жестоким правителям и тиранам. Гневно осуждаются богачи, придворная знать, гра­бящие трудовой люд и земледельцев, удельные князья и правители, рвущие страну на части. «Ши цзин» представляет несомненный интерес для ис­тории и теории политической мысли. (Текст подоб­ран Л. Н. Алисовой.)

II. МАЛЫЕ ОДЫ ОДА О НЕПРАВЫХ СОВЕТНИКАХ

Далекое небо простерло внизу на земле

Одну лишь немилость, и гнев его грозный жесток!

Советы царю, зарождаясь в неправде и зле,—

Когда остановят они свой губительный ток?

Благие советы бывают — не следуют им,

Напротив,— дают исполненье советам дурным.

Услышу я эти дурные советы царю —

И вот я великой печалью и скорбью томим!

II

Вы вместе сойдетесь — злословье одно за спиной.. Не так же ль большую печаль оно сеет вокруг? А если хороший совет предлагает иной, Вы все заодно на него тут восстанете вдруг. Но если дурные советы предложит иной — Тут все заодно на него опираетесь вы! Помыслю об этих зловредных советах царю: К какому концу привести они могут? Увы!

IV

И ваших решений предвижу я жалкий конец —

Вы древний народ наш не взяли себе в образец;

Великие истины царь наш не ставит в закон —

Одни пустяковые речи и слушает он.

Одни пустяки, и о них только споры кругом!

Так домостроитель с прохожими станет рядить —

Навряд ли успеет он вовремя выстроить дом.

ОДА О КЛЕВЕТНИКАХ II

Не с ложью ли смута, сплетясь, разрослась, Когда, государь, допустил ее ты? И смута еще и еще разрослась, Когда ты поверил речам клеветы! Коль гневом ты встретил бы ложь, государь, То сразу бы смута смирилась без сил; Коль милостью истину встретил бы царь — То сразу бы смуте предел положил.

III

Великие клятвы ты часто даешь, А всё разрастаются смута и ложь.

Доверился людям, чье дело — разбой, И яростней смута встает пред тобой. Разбойничьи речи для слуха сладки, А смута и ложь и сильны, и крепки. Свой долг позабыв и добра не творя, Готовят советники гибель царя.

III ВЕЛИКИЕ ОДЫ

НАРОД СТРАЖДЕТ

Народ наш страждет ныне от трудов — Удел его пусть будет облегчен. Подай же милость сердцу всей страны, Чтоб мир снискать для четырех сторон. Льстецам бесчестным воли не давай, Чтоб всяк недобрый был предупрежден, Закрой пути злодеям и ворам — Небесный ведь не страшен им закон. Дай мир далеким, к близким добрым будь, Да укрепится этим царский трон!

II

Народ наш страждет ныне от трудов —

Пусть он вздохнет немного от работ.

Подай же милость сердцу всей страны,

Чтоб стал единым ныне наш народ!

Льстецам бесчестным воли не давай,

Чтоб в страхе был смутьянов шумный сброд.

Закрой пути злодеям и ворам,

Избавь народ от горя и забот.

Не оставляй трудов своих — тогда

Покой и государь наш обретет.

III

Народ наш страждет ныне от трудов! Чтоб передышку всё же он имел, Столице нашей милость окажи, И в мире будет каждый наш удел. Льстецам бесчестным воли не давай, Чтоб тот был в страхе, кто забыл предел. Закрой пути злодеям и ворам, Пусть зло они отныне не творят. Блюди всегда достойный, строгий вид,

 

Народ наш страждет ныне от трудов, Пусть он немного отдохнет пока. Подай же милость сердцу всей страны, Чтоб скорбь людей была не так горька. Льстецам бесчестным воли не давай, Зло обуздай, смири клеветника, Закрой пути злодеям и ворам, Чтоб истина не рушилась века! И пусть теперь ты сам и мал, и слаб, Твоя заслуга будет велика!

ОДА В ПОУЧЕНИЕ БЕСПЕЧНОМУ ЦАРЕДВОРЦУ

IV

В дни, когда небо являет жестокость и гнев, Не подобает над этим шутить, обнаглев. Правдою правда в словах у меня, старика,— Ты же хоть молод, а гордость твоя велика; Так не считай же безумными сказанных слов! — Горе в забаву себе обратить ты готов. Видишь: пожар все сильней и опасней везде, Только лекарства не сыщешь ты в помощь беде!

V

В дни, когда ярости неба народу не снесть, Не подобают тебе ни зазнайство, ни лесть, Вид и достоинство ныне теряешь ты сам! Добрые люди подобны теперь мертвецам: В дни, когда плач и стенанье — народа удел, Вникнуть в причину стенанья никто не посмел! Смута везде, разоренье и гибель, и вот: Нет никого, кто б утешил наш бедный народ!

VII

Доблести муж величавый — то царства оплот,

Царства ограду собою являет народ,

Сильных удел — перед входом поставленный щит,

Род знаменитый — столпом и опорой стоит,

В мире любовью к добру утвердится страна,

Родичи наши — тебе крепостная стена;

Не допускай же, чтоб стены разрушились в прах,

Чтоб не осилил тебя, одинокого, страх!

 

ПОРУЧЕНИЕ ПРАВИТЕЛЮ

I

Прежде всего за достойной осанкой следи: Признак она, что достоинство скрыто в груди. Люди теперь поговорку сложили вот так: Всякий мудрец, говорят, непременно, дурак! В глупости черни, пожалуй, сказать бы я мог, Главное то, что она прирожденный порок; Из мудрецов же бывают лишь те дураки, Кто поступает природе своей вопреки.

II

Силы мудрей человека, воистину, нет: Вся Поднебесная слушает мудрый совет. Если б явил он и доблести светлой дела Вся бы страна за таким государем пошла. Тверды указы, и планы его широки, К времени слово, и думы его далеки. Если блюдет и осанку достойную он, То для народа правитель — пример и закон.

III

Если же ныне блуждает правитель иной, Сам поднимает он смуту в правленье страной, Доблести духа в себе ниспровергнул давно И погрузился бездумно в одно лишь вино. Ты хоть утехам безмерно предаться готов, Разве не вспомнишь и ты о наследье отцов? Не устремишься ль душою ты к древним царям, Правилам светлым ужель не последуешь сам?

VI

Пусть легковесного слова не скажут уста, Речь у тебя да не будет небрежно пуста: Знай, что не держит никто языка твоего, Слово нельзя отпустить, не обдумав его. Знай же, что слово найдет непременно ответ, Блага, чтоб кануло без воздаяния,— нет. Милостив будь и к советникам — добрым друзьям, Милостив будь и к народу, как к малым детям. Внуков пойдет от тебя непрерывная нить: Тысячи тысяч да будут им вечно служить.

Печатается по: Ши цзин. М., 1957. С. 258, 259, 265, 266, 311, 371 — 381.

 

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Древнекитайская философия. Собрание текстов. В 2 т. Т. 1. М., 1972. С. 78—100; Древнекитайская философия. Антология. Т. 1. М., 1994. С. 78—100; Конрад Н. И. Китайская литература. Хрестоматия. М., 1959; Литература Древнего Востока / Под ред. Конрада Н. И. М., 1971.

Мо-цзы

(Mo Ди, ок. 480—400 до н. э.) — мыслитель и уче­ный Древнего Китая. Основал свою школу, дея­тельность которой отражала политические умо­настроения свободного ремесленничества и кре­стьянства Древнего Китая в их борьбе против ро­довой аристократии. Его этико-политические идеи сконцентрированы в десяти принципах: «почитание мудрости», «почитание единства», «всеобщая лю­бовь и взаимная выгода», «против нападений», «против музыки», «за бережливость», «за бережли­вость при захоронениях», «против судьбы», «воля неба», «духовидение». Основное значение придава­лось принципу «всеобщей любви и взаимной выго­ды», что сочеталось у него с отрицанием фатализ­ма. Вместе с тем он не порывал и с традиционным для того времени культом неба и духов. Мо-цзы высказал ряд глубоких догадок о происхождении государства, подчеркивал роль труда в жизни об­щества, выступал против захватнических войн, подвергал критике конфуцианскую веру в незыб­лемость и вечность привилегий господствовавшей знати. Придерживаясь рационалистической кон­цепции природы власти, явился одним из первых мыслителей, высказавшим в самом общем виде идею ее «естественного происхождения» в форме некоего общественного договора. Происхождение государственной власти он объясняет как стремле­ние людей преодолеть социальный хаос (который делает людей похожими на диких зверей) и создать единую систему общественного правления, когда люди выбирают своим властителем самого муд­рого и добродетельного человека Поднебесной, на­звав его «Сыном Неба». Основным источником изучения его взглядов, ранних и поздних моистов служит книга «Мо-цзы». Она представляет собой плод коллективного творчества моистов на протя­жении более чем двух столетий существования школы (в целостном виде сложилась лишь в IIIII вв. до н. э.). Когда конфуцианство стало офици-

альнои государственной идеологией, взгляды по­следователей Мо-цзы подверглись преследовани­ям. Книга «Мо-цзы» переписывалась редко, 18 глав книги из 71 были утеряны. Большая тек­стологическая работа китайских ученых в XVIIIXIX вв. и в начале XX в. сделала текст книги доступным для широкого читателя. (Текст подоб­ран Л. Н. Алисовой.)

«МО-ЦЗЫ»

ГЛАВА «ПРИБЛИЖЕНИЕ СЛУЖИЛЫХ»

Если, управляя царством, не заботиться о служилых, то страна будет потеряна. Встретить мудрого, но не поспешить [прибегнуть к его советам] есть беззаботность правителя. Если отвергать мудрых, не выражать нужды в использований их советов, отвергать служилых, то [правителю] не у кого будет получить совет в государственных делах.

Не было еще случая, чтобы правитель мог сохранить свое царство, если он беззаботно относился к привлечению мудрых и забывал о служилых. [...]

[Если правитель решает трудные дела страны], он мо­жет быть уверен в себе, он непременно достигнет того, к чему стремится. Однако не приходилось слышать, что кто-то до­стиг желаемого и избежал бедствий, если притеснял предан­ных слуг, губил благородных мужей, развращал низы, нано­сил вред верхам.

Благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчи­ненных, которые говорят правду в глаза. Когда в продол­жительном обсуждении мнения [советников и правителя] рас­ходятся, то [правитель] должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза. [...]

Если низшие чиновники из почтения или страха перед титулованными особами [из окружения правителя] не будут правдиво докладывать, то приближенные будут скрывать [правду], а дальним лишь остается вздыхать о [неправедных порядках]. Если озлобленность будет накапливаться в серд­цах народа, а клеветники и развратники будут находиться в окружении правителя, то добрые советы не смогут преодо­леть преград [на пути к правителю] и царство окажется в опасности. [...]

[...] Если собрать все богатства страны, то они не сравняются с ценностью, которую имеют мудрые и при­ближенные служилые. Возьмем пять видов колющих орудий. К примеру, острогу. Мастер будет использовать острогу, но прежде притупится острога, [чем уменьшится искусство мастера]. Или возьмем пять видов ножей. Их ценность в остроте. Но именно острота прежде всего притупится. Так, мелкий колодец прежде всего иссякнет, высокое дерево прежде всего будет срублено, крупный олень и черепаха прежде всего будут пойманы, крупная змея будет прежде всего высушена. [...]

Следовательно, не соответствующий [своими достоин­ствами], но занимающий это место не есть тот, кому это место должно принадлежать, а не соответствующий [своими достоинствами] титулу, но получающий соответствующее жалованье не есть тот, кому это жалованье должно принад­лежать.

Хороший лук трудно натянуть, но посланная из него стрела летит высоко и вонзается глубоко. Хорошую лошадь трудно объездить, но она может далеко везти тяжелый груз. Прекрасный талант трудно найти, однако мудрый может дать совет правителю и оценить достоинства.

Потому-то большие и средние реки не брезгуют прини­мать ручейки и горные потоки, чтобы наполнить себя и тем самым быть великими. Совершенномудрый человек не ухо­дит от дел, не нарушает [природы] вещей, поэтому он может быть образцом для Поднебесной, [собирая в себя всю ее мудрость], так же как большие и средние реки наполняются водой, вытекающей не из одного источника, как тысяча мер [зерна] состоит из многих пригоршней, как шуба правителя шьется не из одной шкурки с лапы лисы. Тогда почему же [нынешние правители] не ищут единомышленников, а вы­бирают и [приближают] тех, кто согласен с их личным мне­нием, ведь [это] не есть путь правителя, который придер­живается всеобщей любви. [...]

ГЛАВА «ПОЧИТАНИЕ МУДРОСТИ»

Часть вторая

Учитель Мо-цзы сказал: «Нынешние большие люди — ваны, гуны — господствуют над народом, являются хозя­евами земли, управляют страной. Если они хотят надолго

сохранять страну не утратить (власть) , то почему они не

используют почитание мудрости как основу управления госу­дарством?

Откуда известно, что почитание мудрости является ос­новой управления государством?

Отвечаю: если благородные и мудрые управляют глу­пыми и низкими, то царит порядок. Если же глупые и низкие управляют благородными и мудрыми, то будет смута. Бла­годаря этому знаем, что почитание мудрости есть основа управления страной. Поэтому древние совершенномудрые ваны высоко ценили почитание мудрости, назначали на должность способных, не создавали группировок из род­ственников, не питали благосклонности к знатным и бога­тым, не испытывали пристрастия к внешней красоте. Муд­рого человека выдвигали, делали богатым и знатным, назна­чали начальником департамента. Если человек оказывался неспособным, то на него ван смотрел косо и удалял его, делал его бедным и незнатным, ставил его слугой.

Таким образом, все простолюдины стремились полу­чить награду вана и боялись его наказаний. Они поддержи­вали друг друга в хорошем деле. Благодаря этому мудрых в государстве становилось все больше, а неспособных и пло­хих людей все меньше. Поступать таким образом — значит почитать мудрость. После этого совершенномудрый человек прислушивается к словам мудрого, смотрит за его поступ­ками, изучает его способности и на основании этого осмо­трительно назначает его на службу — это и есть привлечение [на службу] способных.

Того, кто способен управлять страной, назначают управлять страной; того, кто способен быть начальником департамента, назначают начальником департамента; того, кто способен управлять селением, назначают [старостой] се­ления. Всякий, кто назначается управлять страной, или де­партаментом, или селением, или поселком, является мудрым человеком. Мудрый, управляя страной, встает с утренней зарей и возвращается в дом с сумерками. Он выслушивает жалобы и дает указания, благодаря этому государство спо­койно, а наказания осуществляются правильно. Если мудрый является начальником департамента, то он ночью возвраща­ется на отдых и еще затемно встает, собирает подати, рыноч­ную пошлину и подати за пользование горами, лесами, водо­емами, каналами. Благодаря этому казенные склады полны продуктов, казна полна и богатства не разбросаны. Если мудрый управляет селением, то он на заре встает и поздней ночью возвращается на отдых. Руководит полевыми рабо­тами, уходом за посевами и садами, собирает овощи и зерно,

благодаря этому и [в казенных складах] много овощей и зер­на, и у народа достаток в пище. Поэтому страна спокойна, а наказания и управление [осуществляются] правильно,

Если казенные склады полны, то люди богаты, верхи имеют чистое душистое вино и отборный рис, чтобы делать жертвоприношение небу и духам. Для внешних дел имеются [в достатке] шкуры и кони для обмена с соседними пра­вителями и для подарков им. Для внутренних дел имеются пища для голодных и покой уставшим, [имеются средства], чтобы кормить всех людей, заботиться о мудрых людях Поднебесной.

Таким образом, вверху небо и духи делают вана бога­тым, вовне правители царств стремятся поддерживать от­ношения с ним, внутри страны все люди стремятся прибли­зиться к нему, мудрые люди собираются вокруг него.

Благодаря этому замыслы вана получают [поддержку], если [ван] начинает какое-нибудь дело, оно свершается. Обо­рона его страны крепка. Если [ван] выходит в карательный поход, его войско имеет могучую силу.

[...] Даже если и есть хороший способ, но не знаешь приемов его осуществления, то результат будет такой же, как будто и нет ничего. Поэтому необходимо выдвинуть три основания.

Что такое три основания?

Отвечаю: если [мудрых] не наделять высоким чином, то народ не будет уважать их; если мудрым выдается неболь­шое жалованье, то народ не верит, [что этот пост важен]; если не давать им в подчинение людей, то народ не будет бояться их. Для этого древние совершенномудрые правители давали мудрым высокий пост, назначали большое жалованье, при­страивали к службе, давали им в подчинение людей. Но разве это делалось для того, чтобы наградить своего слугу? Нет, это делалось потому, что [совершенномудрые ваны] желали, чтобы их дела шли успешно. [...]

Да! Древние совершенномудрые правители получали поддержку мудрых людей. [Они] назначали их на службу, награждали, давали им высокий пост и делали их знатными, разделяли землю и выделяли им надел земли, держали муд­рого около себя всю жизнь. Только мудрый понимает замыс­лы благородного мужа и претворяет их. Мудрый всеми силами стремится выполнить порученное ему правителем дело и всю жизнь не чувствует усталости [в делах]. Если [мудрый] встречает добродетельного [человека], то сообщает о нем верхам, благодаря этому добродетель возвышается,

а всё злое и не доброепорицается, отбрасывается. Мудрый

 

 

человек делает так, чтобы правитель жил в радости и покое, а горе и печали он берет на себя. Поэтому древние совершен-номудрые ваны осуществляли правление, подобно тому как сказано выше. Ныне же большие люди — ваны и гуны — тоже хотят учиться методам древних людей почитания муд­рости, хотят назначать на должности способных, чтобы до­биться порядка. Хотя они и назначают [мудрых] на высокий пост, но не выдают жалованья. Однако если есть лишь высокий пост и нет жалованья, то люди не верят, [что это важный пост].

Такой человек говорит: «Это не есть выражение дей­ствительной любви ко мне, ван лишь делает вид, что исполь­зует меня, поэтому я выступаю как [человек], управляющий простолюдинами».

Разве таким образом можно приблизить мудрых к вер­хам? Поэтому прежние ваны говорили: «Жадный к власти не может разделить дела по управлению страной между людь­ми, жадный к богатству не выдает жалованья людям. В та­ком случае дела не выполняются, а жалованье не распределя­ется».

Спросите мудрых людей Поднебесной, кто сам захочет после этого стремиться приблизиться к большим людям — ванам, гунам. Если же мудрые не стремятся быть около больших людей — ванов, гунов, то в таком случае злые и плохие люди окружают их.

Если злые люди окружают их, то они делают то, что не является мудрым, и наказывают тех, кто не является преступником. Если большие люди — ваны, гуны — будут следовать этому в управлении страной, то награды будут также получать те, кто не являются мудрыми, а наказаниям будут подвергаться те, кто не являются жестокими. Если награждаются не мудрые, а наказываются не жестокие, то это не поощряет мудрых и не мешает жестоким людям. В результате у себя дома [эти люди] не почитают отца и мать, с другими людьми не поддерживают дружбы, не уважают старших в селении и не заботятся о младших и слабых. В семье отсутствуют всякие установления, а выход правителя не соответствует мере и установлениям, между мужчиной и женщиной не соблюдаются различия. Воров и грабителей посылают управлять департаментами и казной, охрану города несут предатели и смутьяны. Если благо­родный муж попал в беду, то они не идут на смерть, [чтобы выручить его]; если правитель вынужден покинуть страну, то они не сопровождают его. [В результате] если выносят приговор, то он не соответствует законам; богатства

распределяются не поровну; [правители] не получают нужно­го совета; дела, которые нужно выполнять, не выполняются; оборона столицы не прочна; если ван выходит в карательный поход на врага, то его войско не обладает [нужной] силой.

Вот почему жестокие ваны прошлых трех эпох [...] потеряли свои страны, а их потомки были рассеяны, их права на престол были отторгнуты. Все это произошло по той же причине, и не более. Что же это за принцип, если понимают лишь мелкие вещи и не понимают больших вещей!

Ведь ныне большие люди — ваны, гуны — если имеют материал для одежды и сами не могут скроить ее, то призы­вают хорошего мастера; если есть вол или овца, но сам ван не может зарезать их, то нанимает хорошего мясника. В этих двух случаях поступают правильно. Но большие люди — ваны, гуны — не знают, что мудрые могут управлять стра­ной. Когда в их стране наступает хаос, нависает опасность престолу, то они не знают, что мудрый может привести в порядок страну и устранить опасность. Они лишь назнача­ют на должности своих родственников и близких, неза­служенно делают их богатыми и знатными. [...] Если назнача­ют на должность только потому, что у человека красивая внешность, то разве этот человек непременно будет обладать знанием и мудростью? Если поручить ему управлять стра­ной, то это значит поручить управление страной неумному человеку, что приведет к хаосу в государстве. [...]

Если большие люди — ваны, гуны — назначают на должности тех, кого они любят за приятную внешность, в своем сердце не оценив [предварительно] их умственных способностей, а лишь исходя из симпатий дают высокую должность, то человек, который не может управлять даже сотней людей, назначается главой департамента, чтобы управлять тысячью человек. Того, кто не может управлять даже тысячью человек, назначают на должность в департа­мент, чтобы управлять десятью тысячами людей.

Почему же так получается?

Отвечаю: потому что назначаются в департамент следу­ющим образом: дают высокий пост и большое жалованье за красивую внешность и только за это назначают на службу. Поэтому того, кто не может управлять тысячью человек, на­значают служить в департаменте, чтобы управлять десятью тысячами человек. Эта должность в десять раз превышает его способности. Поэтому метод его управления будет со­стоять в том, что он целыми днями будет заниматься де­лами, но день ведь нельзя удлинить в десять раз. Он управля­ется с делами согласно объему своих знаний. Знаний у него

не прибавилось в десять раз, но дел по должности прибави­лось в десять раз. Он лишь может сделать одно дело из десяти, а девять дел оставит несделанными. И если бы даже этот чиновник день и ночь непрерывно занимался делами департамента, то все равно эти дела по-прежнему останутся несделанными, будто ими и не занимался никто.

В чем же причина этого? А в том именно, что большие люди — ваны, гуны — не понимают, что нужно, исходя из почитания мудрости, назначать управлять [государственны­ми] делами способных. [Древние совершенномудрые ваны] почитали мудрых, для управления страной назначали способ­ных, [и тогда в государстве] царил порядок. [...]

Если нынешние большие люди — ваны, гуны — дей­ствительно хотят, чтобы в их государствах был порядок, и желают сохранить престол и не утратить [поддержку] про­столюдинов, то почему же они не исследуют вопрос о том, что почитание мудрости является основой управления?

Кроме того, почитание мудрости как основа управле­ния разве является лишь убеждением одного учителя Мо-цзы? Это путь совершенномудрых ванов, и о нем записано в книгах древних совершенномудрых ванов. [...]

Именно такие убеждения совершенномудрых ванов по­зволяли им не утрачивать [Поднебесную], исходя из почита­ния мудрости, назначать способных управлять [страной].

Поэтому древние совершенномудрые ваны прежде все­го изучали, [как], следуя почитанию мудрости, выдвигать способных управлять [страной]. И не добавляли к этому ничего другого, поэтому вся Поднебесная получала от их управления пользу. [...]

Причина именно в том, что большие люди — ваны, гуны — понимали ясно, что почитание мудрости позволяет осуществлять мудрое управление. Не будет того, чтобы сре­ди народа голодный не получил бы пищи, раздетый и мерз­нущий не получил бы одежды, уставший не имел бы отдыха, находящийся на распутье не получил бы наставления.

Поэтому древние совершенномудрые ваны могли судить о том, что почитание мудрости позволяет осуществлять [муд­рое] управление государством и добиваться следования образ­цу неба. Так же как и небо не различает бедных и богатых, знатных и низких, дальних и близких, родных и чужих. Если видит мудрого, то возвышает и почитает его, а на ничтожных людей ван смотрит косо и снимает их с должностей. [...]

Если нынешние большие люди — ваны, гуны — хотят управлять Поднебесной, держать в повиновении чжу-хоу, то как можно добиться всего этого, не прислушиваясь к [голосу]

справедливости? Они рассчитывают держать в страхе прави­телей царств и народ, пользоваться безграничной властью.

Нынешние большие люди — ваны, гуны — думают до­биваться повиновения и власти путем устрашения народа смертью. Народ рождается с большим желанием и умирает с большой ненавистью, потому что он не получает того, чего желает, а получает то, что постоянно ненавидит. От древ­ности до наших дней не было ни одного [примера], чтобы таким путем можно было управлять Поднебесной, держать в повиновении правителей царств. Однако нынешние большие люди — ваны и гуны — хотят править Поднебесной, дер­жать в повиновении правителей царств, стремятся получить престол, создать себе славу, которая бы дошла до потомков.

Но почему же они не размышляют о том, что почитание мудрости — основа управления страной? Это было высшим [мерилом] в поступках совершенномудрых людей».

ГЛАВА «ПОЧИТАНИЕ ЕДИНСТВА»

Часть вторая

Учитель Мо-цзы говорит: «В древности, когда появи­лись люди, не было управления и наказаний... беспорядок в Поднебесной был такой же, как среди животных. [Люди] поняли, что причина хаоса в Поднебесной возникает из-за отсутствия главы правления. Поэтому избрали Поднебесной мудрого и достойного и сделали его сыном неба, чтобы он управлял делами и устанавливал справедливость, единую для всей Поднебесной...»

Ныне в Поднебесной служилые и благородные великие люди — ваны и гуны, если только они желают сделать бога­той свою страну, умножить ее население, упорядочить управ­ление и наказания, утвердить свой престол, должны почитать единство...

ГЛАВА «ВСЕОБЩАЯ ЛЮБОВЬ»

Части первая и вторая

[...] Мо-цзы говорит: «Чтобы навести порядок в стране, нужно знать причину беспорядков. Если знаешь причину беспорядков, то, устранив эту причину, приведешь страну к процветанию и спокойствию; если же не знаешь причины беспорядков, то невозможно навести порядок в стране...»

Если рассмотреть, откуда начинаются беспорядки, то оказывается, что беспорядки возникают оттого, что люди не любят друг друга. Слуга и сын непочтительны к государю и отцу. Что такое беспорядок? Это то, что сын любит себя, но не любит отца, поэтому во имя своей выгоды он наносит ущерб отцу; младший брат любит лишь себя и не любит старшего брата, поэтому он наносит ущерб своему брату, чтобы обеспечить выгоду себе...

Ныне правители царств знают лишь о любви к своему царству и не любят другие царства, поэтому всеми силами страны стремятся нанести удар другой стране. Ныне главы семейств знают лишь о любви к своей семье, но не любят другие семьи, и поэтому, не брезгуя ничем, всеми силами семьи стремятся разграбить другую семью... Если отсутству­ет взаимная любовь между людьми, то непременно появля­ется взаимная ненависть; если правитель и его подчиненные не питают взаимной любви, то нет милости и верности; если между отцом и сыном нет взаимной любви, то нет родитель­ской любви и почитания родителей; если между братьями нет взаимной любви, то нет согласия между ними; если между людьми Поднебесной нет взаимной любви, то сильный не­пременно подчиняет слабого, богатый непременно оскорбля­ет бедного, знатный непременно кичится перед простолюди­ном, хитрый непременно обманывает простодушного...

ГЛАВА «ПРОТИВ НАПАДЕНИЙ»

Часть

вторая

На основе прошлого познаем будущее, на основе ясного познаем скрытое...

За бесчисленные смерти простолюдинов, серьезные бе­ды, которые затрагивают как высших, так и низших, напа­дающее царство получает пустующие земли, для заселения которых нет людей. Таким образом, теряют то, чего не хватало, и дополнительно получают то, чего и так избыток...

ГЛАВА «ПРОТИВ НАПАДЕНИЙ»

Часть третья

Мо-цзы говорит: «Пытаться с помощью войны решать политические споры между государствами, пытаться добиться

мощи и славы — это все равно что заставить всех людей Поднебесной пить одно лекарство для лечения разных болез­ней, ибо пользы от этого, может быть, будет лишь четырем-пяти человекам...» [...]

Печатается по: Древнекитайская фи­лософия. Собрание текстов. В 2 т. М., 1972—1973. Т. 1. 1972. С. 176—178, 189—194.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Мо-цзы. Пекин, 1956; Древнекитайская философия, В 2 т. Антология. М., 1994. С. 175—201.

д

ЕМОКРИТ

(ок. 460—ок. 370 до н. э.)—

древнегреческий философ и ученый, один из пер­вых представителей атомизма. Из сохранившихся отрывочных сведений о жизни Демокрита известно о его путешествиях в разные страны (в том числе в Египет, Вавилонию, Иран, Индию, Эфиопию), об энциклопедическом характере его познаний. Он за­нимался всеми существовавшими тогда на­уками — философией, математикой, медициной, филологией и т. д. Из его многочисленных сочине­ний (Диоген Лаэртский насчитывал их около 70) до нас дошло только около 300 фрагментов. В авторитетных античных источниках восхваляют­ся простота, легкость и красота стиля философа, по своей поэтичности приближающегося к стилю Платона. Историческое место Демокрита связано с переходом древнегреческой натурфилософии к выработке понятий индивидуализма, индивиду­ального бытия. Это нашло свое отражение в исход­ном положении об атоме как некотором недели­мом единичном начале, который признается не возникающим и не гибнущим, неразрушимым, не подверженным какому-либо воздействию извне, подлинным бытием, противостоящим пустоте как абсолютному ничто, абсолютному небытию. Эти­ка впервые у Демокрита становится наукой. Выс­шее блаженство человека он видит в освобождении от всего чувственного и случайного, в спокойной ясности духа. Происхождение идей, исторический прогресс в области наук, искусств и ремесел он объясняет нуждой, потребностями людей. Полити­ческая мысль Демокрита представлена его глубо­кими рассуждениями о власти и государстве, демо­кратии и свободе, о правосудии в обществе и др. Его основные идеи, оказавшие значительное влия­ние на духовное развитие античного мира, пред­ставляют интерес и в наше время. (Текст подгото­вила Л. Н. Алисова.)

ФРАГМЕНТЫ

625. «Бедность в демократии настолько же предпоч­тительнее так называемого благополучия [граждан] при ца­рях, насколько свобода лучше рабства».

626. «Интересы государства должно ставить выше все­го прочего и заботиться, чтобы оно хорошо управлялось; [чтобы содействовать этому], не следует применять силу против справедливости и для своей пользы применять на­силие против общего блага. Ибо хорошо управляемый город есть величайший оплот; в нем все заключается и, пока он сохраняется, все цело, а погибает он, [с ним вместе] и все гибнет».

627. Ибо «в общей рыбе нет костей», как говорит Де­мокрит.

628. «Закон хочет хорошо устроить жизнь людей. Сможет же он сделать это лишь в том случае, если сами люди хотят, чтобы им было хорошо. Ибо закон обнаружи­вает свое благотворное действие (лишь) тем, кто ему по­винуется».

629. «Как написаны законы против враждебных [чело­веку] животных и гадов, так, думается мне, должно посту­пать и с людьми. По старинным законам [следовало бы] убивать врага [страны] при всяком государственном строе, в котором закон не воспрешает это делать. Только неко­торые местные святыни, договоры и клятвы запрещают это делать».

630. «Для каждого должно быть позволено безнаказан­но убивать всякого разбойника и пирата; [это убийство долж­но остаться безнаказанным, независимо от того, совершено ли оно] по собственному желанию, или по наущению, или по решению суда».

631. «Законы не мешали бы каждому жить, как ему угодно, если бы один не вредил другому. Зависть полагает начало раздору [среди людей]».

632. «Чем менее достойны дурные [граждане] поруча­емых им почетных должностей, тем более они становятся небрежными и преисполняются глупости и наглости».

633. «Если люди состоятельные решаются давать не­имущим деньги взаймы, помогать им и оказывать благодея­ние, то это значит, что в данном обществе имеются [взаим­ное] сочувствие, единение, братство, взаимная защита, едино­мыслие граждан и [многие] другие блага, которые

невозможно все перечислить".

634. «Гражданская война есть бедствие для той и дру­гой враждующей стороны. Ибо для победителей и для по­бежденных она одинаково гибельна».

635. «Только при единомыслии могут быть соверша­емы великие дела, как, например, удачные войны государ­ства, в противном же случае это невозможно».

636. «Хорошим [гражданам] не следует, пренебрегая своими собственными делами, заниматься чужими, ибо это было бы плохо для их частных дел. [С другой стороны], если кто-нибудь пренебрегает общественными делами, то он при­обретает дурную репутацию, даже если он ничего не ворует и [вообще] не совершает никакой несправедливости. Ведь даже и тому, кто не относится с нерадением [к общественным делам] и не совершает несправедливости, грозит опасность приобрести дурную репутацию и даже претерпеть кое-какие неприятности. Ведь делать ошибки — неизбежно, но не легко заслужить прощение у людей».

637. «Все, что приносит вред, во что бы то ни стало следует убивать, (даже) попирая справедливость. И тот, кто это делает, сохраняет при всяком государственном строе спокойствие духа, право, мужество и имущество скорее, чем тот, кто этого не делает».

638. «Люди больше помнят о сделанных [начальству­ющими лицами] ошибках, чем об удачных делах их. И ведь такое [отношение] правильное. В самом деле, подобно тому как не следует хвалить того, кто возвращает вверенные на хранение деньги, не возвращающий же заслуживает порица­ния и наказания, точно так же и начальствующее лицо. Ибо оно избрано не для того, чтобы дурно вести дело, но чтобы хорошо».

639. «При ныне существующей форме управления нет никакого средства воспрепятствовать, чтобы правители, если даже они и весьма хороши, не испытали несправедливости. Ибо не подобает, чтобы правитель [был ответственен перед кем-нибудь другим], кроме как перед самим собою, и не подобает, [чтобы тот, кто господствовал над другими], по­падал (через год) сам под власть этих других. Поэтому должно быть устроено так, чтобы [правитель], не соверша­вший никакой несправедливости, даже если он и строго преследовал совершавших справедливость, не попадал [впо­следствии] под власть их, но чтобы какой-нибудь закон или какое-нибудь другое [средство] защищали поступавшего не­справедливо (правителя)». [...]

640. «По (самой) природе управлять свойственно луч­шему». [...]

641. Государственный муж не отнесется с пренебреже­нием к истинной почести и к (оказываемому ему) расположе­нию, основанному на любви и хорошем отношении к нему тех, кто его чтит и не пренебрегает мнением (общества о себе), избегая в то же время «нравиться близким», как требовал Демокрит.

643. И приключаются часто многие беды и друзьям и другим близким и иногда и отечествам и государствам, не только в старину, когда всем известный гнев (Ахилла) причи­нил неисчислимые бедствия ахеянам, но (это бывает) еже­дневно и без преувеличения; (даже можно сказать, что при­ключается «столь много бедствий, сколько только можно придумать», по выражению Демокрита, и все эти бедствия происходят по причине чрезмерных раздражении).

644. «Приличие требует подчинения закону, власти и умственному превосходству».

Печатается по: Демокрит в его фраг­ментах и свидетельствах древности/ Под редакцией и с комментариями Г. К. Баммеля. М., 1935. С. 236— 240.

Платон

(437 — 347 до н. э.) —

древнегреческий философ и социальный мысли­тель, один из родоначальников политической на­уки. Происходил из знатного аристократического рода. Политические взгляды Платона формирова­лись в условиях развернувшегося кризиса, упадка и разложения афинского общества. По мере рас­цвета и гибели классического полиса, интенсивного социального расслоения, развития общества и го­сударства изменялся тип власти: аристократия вы­рождалась в олигархию. Демократия предполага­ла политическое равенство, фактически же властво­вали аристократическая и олигархическая элиты. Платон разрабатывает модель «идеального», или «совершенного», государства, при этом в основу было положено его учение об идеях, о душе, нрав­ственности и справедливости. По Платону, своим возникновением государство обязано воле всевыш­него — Бога, носителя идеи и творца космоса. По­следний состоит из трех частей — ума, души и те­ла. Тело — смертно, душа, состоящая из ра­зумной, яростной и низменной частей,— бес­смертна. Платоновское идеальное государство мудро своими философами, мужественно — стра­жами, рассудительно — повиновением людей фи­зического труда. Сочетание добродетелей рассуди­тельности, мужества и повиновения характеризует справедливый государственный строй. Таким об­разом, учения мыслителя о нравственности (этика) и о государстве (политика) органически взаимосвя­заны. Государство — это совместное поселение, которое возникает тогда, «когда каждый из нас сам для себя бывает недостаточен и имеет нужду во многих». Динамика политических взглядов Платона прослеживается в работах «Государство», «Политик», «Законы». Философские и социально-политические идеи Платона обрели общечеловече­ское значение, выходящее далеко за рамки антич­ного периода и сохраняющееся в наше время. (Текст подобран В. А. Кулинченко.)

ГОСУДАРСТВО

Книга первая

О СПРАВЕДЛИВОСТИ КАК ВЫГОДЕ СИЛЬНЕЙШЕГО

— Устанавливает же законы всякая власть в свою поль­зу: демократия — демократические законы, тирания — тира­нические, так же и в остальных случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных — это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. [..,]

СПРАВЕДЛИВОСТЬ И НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

— Значит, мы скажем следующим образом: справедливый человек хочет обладать преимуществом сравнительно не с по­добным ему человеком, а с тем, кто на него не похож, между тем как несправедливый хочет им обладать сравнительно с обо­ими — истем, кто подобен ему,истем, кто на него не похож.[...]

Книга вторая

СПРАВЕДЛИВОСТЬ И НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

[...] Говорят, что творить несправедливость обычно бы­вает хорошо, а терпеть ее — плохо. Однако, когда терпишь несправедливость, в этом гораздо больше плохого, чем бы­вает хорошего, когда ее творишь. Поэтому, когда люди отведали и того и другого, то есть и поступала несправед­ливо, и страдали от несправедливости, тогда они, раз уж нет сил избежать одной и придерживаться другой, нашли целесо­образным договориться друг с другом, чтобы и не творить несправедливости, и не страдать от нее. Отсюда взяло свое начало законодательство и взаимный договор. Установления закона и получили имя законных и справедливых — вот каково происхождение и сущность справедливости. Таким образом, она занимает среднее место — ведь творить не­справедливость, оставаясь притом безнаказанным, это всего лучше, а терпеть несправедливость, когда ты не в силах

отплатить,— всего хуже. Справедливость же лежит посреди между этими крайностями, и этим приходится довольство­ваться, но не потому, что она благо, а потому, что люди ценят ее из-за своей собственной неспособности творить несправед­ливость. Никому из тех, кто в силах творить несправедли­вость, то есть кто доподлинно муж, не придет в голову заключать договоры о недопустимости творить или испыты­вать несправедливость — разве что он сойдет с ума. Такова, Сократ, — или примерно такова — природа справедливости, и вот из-за чего она появилась, согласно этому рассуждению. А что соблюдающие справедливость соблюдают ее из-за бессилия творить несправедливость, а не по доброй воле, это мы всего легче заметим, если мысленно сделаем вот что: дадим полную волю любому человеку, как справедливому, так и несправедливому, творить все, что ему угодно, и затем понаблюдаем, куда его поведут его влечения. Мы поймаем справедливого человека с поличным: он готов пойти точно на то же самое, что и несправедливый,— причина тут в свое­корыстии, к которому, как к благу, стремится любая приро­да, и только с помощью закона, насильственно ее заставляют соблюдать надлежащую меру. [...]

— Я тебе скажу. Справедливость, считаем мы, бывает свойственна отдельному человеку, но бывает, что и целому государству. [...]

РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА В ИДЕАЛЬНОМ ГОСУДАРСТВЕ СООТВЕТСТВЕННО ПОТРЕБНОСТЯМ И ПРИРОДНЫМ ЗАДАТКАМ

— Государство,— сказал я,— возникает, как я по­лагаю, когда каждый из нас не может удоалетворить сам себя, но во многом еще нуждается. Или ты приписываешь начало общества чему-либо иному?

— Нет, ничему иному.

— Таким образом, каждый человек привлекает то од­ного, то другого для удовлетворения той или иной потреб­ности. Испытывая нужду во многом, многие люди собирают­ся воедино, чтобы обитать сообща и оказывать друг другу помощь: такое совместное поселение и получает у нас назва­ние государства, не правда ли?

— Конечно. [...]

— [...] Я еще раньше обратил внимание на твои слова, что люди рождаются не слишком похожими друг на друга, их природа бывает различна, так что они имеют различные способности к тому или иному делу. Разве не таково твое мнение?

— Да, таково. [...]

— Так что же? Как будут они передавать друг другу все то, что каждый производит внутри самого государства? Ведь ради того мы и основали государство, чтобы люди вступили в общение.

— Очевидно, они будут продавать и покупать.

— Из этого у нас возникнет и рынок, и монета — знак обмена.

— Конечно. [...]

— Из-за этой потребности появляются у нас в городе мелкие торговцы. Разве не назовем мы так посредников по купле и продаже, которые засели на рынке? А тех, кто странствует по городам, мы назовем купцами.

— Конечно. [...]

— Чтобы у нас успешнее шло сапожное дело, мы запре­тили сапожнику даже пытаться стать земледельцем, или ткачом, или домостроителем; так же точно и всякому друго­му мы поручили только одно дело, к которому он годится по своим природным задаткам, этим он и будет заниматься всю жизнь, не отвлекаясь ни на что другое, и достигнет успеха, если не упустит время. А разве не важно хорошее выполнение всего, что относится к военному делу? Или оно настолько легко, что земледелец, сапожник, любой другой ремесленник может быть вместе с тем и воином? Прилично играть в шаш­ки или в кости никто не научится, если не занимался этим с детства, а играл так, между прочим. Неужели же стоит только взять шит или другое оружие и запастись военным снаряжением — и сразу станешь способен сражаться, будь то в рядах гоплитов или других воинов? Никакое орудие только оттого, что оно очутилось у кого-либо в руках, не сделает его сразу мастером или атлетом и будет бесполезно, если чело­век не умеет с ним обращаться и недостаточно упражнялся.

— Иначе этим орудиям и цены бы не было! [...]

ДВОЯКОЕ ВОСПИТАНИЕ СТРАЖЕЙ: МУСИЧЕСКОЕ И ГИМНАСТИЧЕСКОЕ

— Каким же будет воспитание? Впрочем, трудно найти лучше того, которое найдено с самых давнишних времен. Для тела — это гимнастическое воспитание, а для души — мусическое.

— Да, это так. [...]

— Разве можем мы так легко допустить, чтобы дети слушали и воспринимали душой какие попало и кем попало

выдуманные мифы, большей частью противоречащие тем

мнениям, которые, как мы считаем, должны быть у них, когда они повзрослеют?

— Мы этого ни в коем случае не допустим.

— Прежде всего нам, вероятно, надо смотреть за твор­цами мифов: если их произведение хорошо, мы допустим его, если же нет — отвергнем. Мы уговорим воспитательниц и матерей рассказывать детям лишь признанные мифы, что­бы с их помощью формировать души детей скорее, чем их тела — руками. А большинство мифов, которые они теперь рассказывают, надо отбросить. [...]

Книга третья

ОТБОР ПРАВИТЕЛЕЙ И СТРАЖЕЙ

— Значит, из стражей надо выбрать таких людей, ко­торые, по нашим наблюдениям, целью всей своей жизни поставили самое ревностное служение государственной поль­зе и ни в коем случае не согласились бы действовать вопреки ей. [...]

— Разве не с полным поистине правом можно назвать таких стражей совершенными? Они охраняли бы государство от внешних врагов, а внутри него оберегали бы дружествен­ных граждан, чтобы у этих не было желания, а у тех — сил творить зло. А юноши, которых мы называем стражами, были бы помощниками правителей и проводниками их взглядов.

— Я согласен. [...]

БЫТ СТРАЖЕЙ

— В дополнение к их воспитанию, скажет всякий здра­вомыслящий человек, надо устроить их жилища и прочее их имущество так, чтобы это не мешало им быть наилучшими стражами и не заставляло бы их причинять зло остальным гражданам.

— Да, здравомыслящий человек скажет именно так.

— Смотри же,— продолжал я,— если им предстоит быть такими, не следует ли устроить их жизнь и жилища примерно вот каким образом: прежде всего никто не должен обладать никакой частной собственностью, если в том нет крайней необходимости. Затем, ни у кого не должно быть такого жилища или кладовой, куда не имел бы Доступа всякий желающий. Припасы, необходимые для

рассудительных и мужественных знатоков военного дела, они должны получать от остальных граждан в уплату за то, что их охраняют. Количества припасов должно хватать стражам на год, но без излишка. Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. А насчет золота и серебра надо сказать им, что божественное золото — то, что от богов, — они всегда имеют в своей душе, так что ничуть не нуждаются в золоте человеческом, да и нечестиво было бы, обладая тем золотом, осквернять его примесью золота смерт­ного: у них оно должно быть чистым, не то что ходячая монета, которую часто нечестиво подделывают. Им одним не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и сереб­ром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи остаться невредимыми и сохра­нить государство. А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вы­зывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренни­ми врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели. [...]

Книга четвертая

МОДЕЛЬ ИДЕАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА (УТОПИЯ)

— Я думаю, мы найдем, что сказать, если двинемся по тому же пути. Мы скажем, что нет ничего удивительного, если наши стражи именно таким образом будут наиболее счастливы; а впрочем, мы основываем это государство, вовсе не имея в виду сделать как-то особенно счастливым один из слоев его населения, но, наоборот, хотим сделать таким все государство в целом. Ведь именно в таком государстве мы рассчитывали найти справедливость, а несправедливость, на­оборот, в наихудшем государственном строе и на основании этих наблюдений решить вопрос, так долго нас занимающий. Сейчас мы лепим в нашем воображении государство, как мы полагаем, счастливое, но не в отдельно взятой его части, не так, чтобы лишь кое-кто в нем был счастлив, но так, чтобы оно было счастливо все в целом; а вслед за тем мы рассмот­рим государство, ему противоположное. [...]

УСТРАНЕНИЕ БОГАТСТВА И БЕДНОСТИ В ИДЕАЛЬНОМ ГОСУДАРСТВЕ

Е-]

— Счастлив ты, если считаешь, что заслуживает назва­ния государства какое-нибудь иное, кроме того, которое основываем мы.

— Но почему же?

— У всех остальных название должно быть длиннее, потому что каждое из них представляет собою множество государств, а вовсе не «город», как выражаются игроки. Как бы там ни было, в них заключены два враждебных между собой государства: одно — бедняков, другое — богачей; и в каждом из них опять-таки множество государств, так что ты промахнешься, подходя к ним как к чему-то единому. Если же ты подойдешь к ним как к множеству и передашь денежные средства и власть одних граждан другим или самих их переведешь из одной группы в другую, ты всегда приобретешь себе союзников, а противников у тебя будет немного. И пока государство управляется разумно, как недавно и было нами постановлено, его мощь будет чрезвычайно велика; я говорю не о показной, а о подлинной мощи, если даже государство защищает всего лишь тысяча воинов. Ни среди эллинов, ни среди варваров нелегко найти хотя бы одно государство, великое в этом смысле, между тем как мнимо великих множество и они во много раз больше нашего государства. Или ты считаешь иначе?

— Нет, клянусь Зевсом. [...]

РОЛЬ ПРАВИЛЬНОГО ВОСПИТАНИЯ, ОБУЧЕНИЯ И ЗАКОНОВ В ИДЕАЛЬНОМ ГОСУДАРСТВЕ

— Следовательно, ты не воздашь хвалы и государству, которое все целиком, как мы недавно говорили, занимается чем-то подобным. Или тебе не кажется, что то же самое происходит в плохо управляемых государствах, где гражда­нам запрещается изменять государственное устройство в це­лом и такие попытки караются смертной казнью? А кто старается быть приятным и угождает гражданам, находя­щимся под таким управлением, лебезит перед ними, преду­преждает их желания и горазд их исполнять, тот, выходит, будет хорошим человеком, мудрым в важнейших делах, и граждане будут оказывать ему почести. [...]

— Так не сердись на них. И верно, такие законодатели всего забавнее: они, как мы только что говорили, все время

вносят поправки в свои законы, думая положить предел злоупотреблениям в делах, но, как я сейчас заметил, не отдают себе отчета, что на самом-то деле уподобляются людям, рассекающим гидру. [...]

ЧЕТЫРЕ ДОБРОДЕТЕЛИ ИДЕАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

— Ясно, что оно мудро, мужественно, рассудительно и справедливо. [...]

— Значит, государство, основанное согласно природе, всецело было бы мудрым благодаря совсем небольшой части населения, которая стоит во главе и управляет, и ее знанию. И по-видимому, от природы в очень малом числе встречают­ся люди, подходящие, чтобы обладать этим знанием, ко­торое одно лишь из всех остальных видов знания заслужива­ет имя мудрости.

— Ты совершенно прав. [...]

— Нечто вроде порядка — вот что такое рассудитель­ность; это власть над определенными удовольствиями и вож­делениями — так ведь утверждают, приводя выражение «преодолеть самого себя», уж не знаю каким это образом. И про многое другое в этом же роде говорят, что это — следы рассудительности. Не так ли?

— Именно так.

— Разве это не смешно: «преодолеть самого себя»? [...]

— Это не так, как с мужеством или мудростью: те, присутствуя в какой-либо одной части государства, делают все государство соответственно либо мужественным, либо муд­рым; рассудительность же в государстве проявляется по-иному: она пронизывает на свой лад решительно всё целиком; пользу­ясь всеми своими струнами, она заставляет и те, что слабо натянуты, и те, что сильно, и средние звучать согласно между собою, если угодно, с помощью разума, а то и силой или, наконец, числом и богатством и всем тому подобным, так что мы с полным правом могли бы сказать, что эта вот согласован­ность и есть рассудительность, иначе говоря, естественное созвучие худшего и лучшего в вопросе о том, чему надлежит править и в государстве, и в каждом отдельном человеке. [...]

— Между тем государство мы признали справедливым, когда имеющиеся в нем три различных по своей природе сословия делают каждое свое дело. А рассудительным, муже­ственным и мудрым мы признали государство вследствие соответствующего состояния и свойств представителей этих же самых сословий.

— Верно. [...]

ТРИ НАЧАЛА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШИ

— Поистине справедливость была у нас чем-то в таком роде, но не в смысле внешних человеческих проявлений, а в смысле подлинно внутреннего воздействия на самого себя и на свои способности. Такой человек не позволит ни одному из имеющихся в его душе начал выполнять чужие задачи или досаждать друг другу взаимным вмешательством: он пра­вильно отводит каждому из этих начал действительно то, что им свойственно; он владеет собой, приводит себя в порядок и становится сам себе другом; он прилаживает друг к другу три начала своей души, совсем как три основных тона созвучия — высокий, низкий и средний, да и промежуточные тоны, если они там случатся; все это он связует вместе и так из множе­ственности достигает собственного единства, рассудитель­ности и слаженности. Таков он и в своих действиях, касаются ли они приобретения имущества, ухода за своим телом, государственных дел или же частных соглашений. Во всем этом он считает и называет справедливой и прекрасной ту деятельность, которая способствует сохранению указанного состояния, а мудростью — умение руководить такой деятель­ностью. Несправедливой деятельностью он считает ту, что нарушает все это, а невежеством — мнения, ею руководящие.

— Ты совершенно прав, Сократ.

СПРАВЕДЛИВОЕ ГОСУДАРСТВО И СПРАВЕДЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Ну что ж,— сказал я.— Если мы признаем, что определили справедливого человека и справедливое государ­ство, а также проявляющуюся в них справедливость, то нам не покажется, думаю я, будто мы в чем-то слишком уж заблуждаемся.

— Не покажется, клянусь Зевсом. [...]

— Стало быть, что значит поступать несправедливо и совершать преступления и, напротив, поступать по спра­ведливости — все это, не правда ли, уже совершенно ясно, раз определилось, что такое несправедливость и что такое справедливость? [...]

СООТВЕТСТВИЕ ПЯТИ ТИПОВ ДУШЕВНОГО СКЛАДА ПЯТИ ТИПАМ ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА

— Сколько видов государственного устройства, столь­ко же, пожалуй, существует и видов душевного склада.

— Сколько же их?

— Пять видов государственного устройства и пять видов души.

— Скажи, какие?

— Я утверждаю, что одним из таких видов государ­ственного устройства будет только что разобранный нами, но назвать его можно двояко: если среди правителей выде­лится кто-нибудь один, это можно назвать царской властью, если же правителей несколько, тогда это будет аристократия.

— Верно. [...]

Книга пятая

РОЛЬ ЖЕНЩИН В ИДЕАЛЬНОМ ГОСУДАРСТВЕ

[..................]

— Итак, здесь надо сперва прийти к соглашению, ис­полнимо это или нет, и решить спорный вопрос — в шутку ли или серьезно, как кому угодно: способна ли женская часть человеческого рода принимать участие во всех делах наряду с мужчинами, или же она не может участвовать ни в одном из этих дел; а может быть, к чему-то она способна, а к дру­гому — нет? То же и насчет военного дела: способны ли они к нему? Не лучше ли всего начать именно так, чтобы, как положено, наилучшим образом и закончить?

— Конечно. [...]

— Значит, друг мой, не может быть, чтобы у устроителей государства было в обычае поручать какое-нибудь дело жен­щине только потому, что она женщина, или мужчине только потому, что он мужчина. Нет, одинаковые природные свойства встречаются у живых существ того и другого пола, и по своей природе как женщина, так и мужчина могут принимать участие во всех делах, однако женщина во всем немощнее мужчины. [...]

— Значит, мы, совершив круг, вернулись к исходному положению и признаём, что предоставление женам стражей возможности заниматься и мусическим искусством, и гим­настикой не противоречит природе.

— Нисколько не противоречит. [...]

ОБЩНОСТЬ ЖЕН И ДЕТЕЙ У СТРАЖЕЙ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

— Все жены этих мужей должны быть общими, а от­дельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть родители не знают своих детей, а дети — родителей. [...]

— [...] Но далее, Главкон, в государстве, где люди про­цветают, было бы нечестиво допустить беспорядочное со­вокупление или какие-нибудь такие дела, да и правители не позволят.

— Да, это совершалось бы вопреки справедливости.

— Ясно, что в дальнейшем мы учредим браки, по мере наших сил, насколько только можно, священные. [...]

СООТНОШЕНИЕ СВОЕГО И ОБЩЕГО В ГОСУДАРСТВЕ

— Так не будет ли вот что началом нашей договоренности: мы сами себе зададим вопрос, что можем мы называть величайшим благом для государственного устройства, то есть той целью, ради которой законодатель и устанавливает законы, и что считаем мы величайшим злом? Затем нам надо, не правда ли, рассмотреть, несет ли на себе следы этого блага все то, что мы сейчас разобрали, и действительно ли не соответствует оно злу.

— Это самое главное.

— Может ли быть, по-нашему, большее зло для госу­дарства, чем то, что ведет к потере его единства и распаде­нию на множество частей? И может ли быть большее благо, чем то, что связует государство и способствует его единству?

— По-нашему, не может быть.

— А связует его общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет.

— Безусловно. [...]

— То же можно сказать и о таком государстве, которое более всего по своему состоянию напоминает отдельного человека. Например, когда кто-нибудь из нас ушибет палец, все совокупное телесное начало напрягается в направлении к душе как единый строй, подчиненный началу, в ней правяще­му, она вся целиком ощущает это и сострадает части, которой больно; тогда мы говорим, что у этого человека болит палец. То же выражение применимо к любому другому ощущению человека — к страданию, когда болеет какая-либо его часть, и к удовольствию, когда она выздоравливает. [...]

ПРАВИТЕЛЯМИ ГОСУДАРСТВА ДОЛЖНЫ БЫТЬ ФИЛОСОФЫ

— Пока в государствах не будут царствовать филосо­фы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут

благородно и основательно философствовать и это не соль­ется воедино — государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди — а их много,— которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор, дорогой Главкон, государ­ствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государ­ственное устройство, которое мы только что описали словес­но. Вот почему я так долго не решался говорить,— я видел, что все это будет полностью противоречить общепринятому мнению; ведь трудно людям признать, что иначе невозможно ни личное их, ни общественное благополучие. [...]

Книга шестая

ЕЩЕ РАЗ О ПОДЛИННЫХ ПРАВИТЕЛЯХ ГОСУДАРСТВА

— Попытаюсь разобрать это, если смогу. Я думаю, всякий согласится с нами, что такой человек, который об­ладал бы всем, что мы от него требуем для того, чтобы он стал совершенным философом, редко рождается среди лю­дей — только как исключение. Или ты так не считаешь?

— Я вполне с тобой согласен. [...]

— Если установленная нами природа философа получит надлежащую выучку, то, развиваясь, она непременно дости­гнет всяческой добродетели; но если она посеяна и растет на неподобающей почве, то выйдет как раз наоборот, разве что придет ей на помощь кто-нибудь из богов. Или и ты считаешь, подобно большинству, будто лишь немногие молодые люди испорчены софистами — некими частными мудрецами и только об этих молодых людях и стоит говорить? Между тем кто так говорит, они-то и являются величайшими софистами, в совершенстве умеющими перевоспитывать и переделывать людей на свой лад — юношей и стариков, мужчин и женщин.

— Кто же это делает?

— Те, кто густой толпой заседают в народных собра­ниях, либо в судах, или в театрах, в военных лагерях, нако­нец, на каких-нибудь иных общих сходках и с превеликим шумом частью отвергают, частью одобряют чьи-либо вы­ступления или действия, переходя меру и в том и в другом; они кричат, рукоплещут, и вдобавок их брань или похвала гулким эхом отражаются от скал в том месте, где это проис­ходит, так что шум становится вдвое сильнее. [...]

Книга восьмая

ЧЕТЫРЕ ВИДА ИЗВРАЩЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА

— Насколько помню, ты говорил, что имеется четыре вида порочного государственного устройства и что стоило бы в них разобраться, дабы увидеть их порочность воочию; то же самое, сказал ты, касается и соответствующих людей: их всех тоже стоит рассмотреть. [...]

ЕЩЕ О СООТВЕТСТВИИ ПЯТИ СКЛАДОВ ХАРАКТЕРА ПЯТИ ВИДАМ ГОСУДАРСТВЕННГО УСТРОЙСТВА

[..........•]

— Раз мы начали с рассмотрения государственных нра­вов, а не отдельных лиц, потому что там они более четки, то и теперь возьмем сперва государственный строй, основыва­ющийся на честолюбии (не могу подобрать другого выраже­ния, все равно назовем ли мы его «тимократией» или «тимар-хией»), и соответственно рассмотрим подобного же рода человека; затем — олигархию и олигархического человека; далее бросим взгляд на демократию и понаблюдаем человека демократического; наконец, отправимся в государство, управ­ляемое тиранически, и посмотрим, что там делается, опять-таки обращая внимание на тиранический склад души. [...]

ТИМОКРАТИЯ

— Ну так давай попытаемся указать, каким способом из аристократического правления может получиться тимократи-ческое. Может быть, это совсем просто, и изменения в госу­дарстве обязаны своим происхождением раздорам, возника­ющим внутри той его части, которая обладает властью? Если же в ней царит согласие, то, хотя бы она была и очень мала, строй остается незыблемым.

— Да, это так. [...]

«ТИМОКРАТИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

— Каким же станет человек в соответствии с этим государственным строем? Как он сложится и каковы будут его черты? [...]

— Он пожестче, менее образован и, хотя ценит образованность и охотно слушает других, сам, однако,

нисколько не владеет словом. С рабами такой человек жесток, хотя их и не презирает, так как достаточно воспитан; в обращении со свободными людьми он учтив, а властям чрезвычайно послушен; будучи властолюбив и честолюбив, он считает, что основанием власти должно быть не умение говорить или что-либо подобное, но военные подвиги и во­обще все военное, потому-то он и любит гимнастику и охоту.

— Да, именно такой характер развивается при этом государственном строе.

— В молодости такой человек с презрением относится к деньгам, но, чем старше он становится, тем больше он их любит — сказывается его природная наклонность к сребро­любию да и чуждая добродетели примесь, поскольку он покинут своим доблестным стражем. [...]

ОЛИГАРХИЯ

— Следующим после этого государственным строем была бы, я так думаю, олигархия.

— Что за устройство ты называешь олигархией?

— Это строй, основывающийся на имущественном цензе: у власти стоят там богатые, а бедняки не участвуют в правлении.

— Понимаю. [...]

— Установление имущественного ценза становится за­коном и нормой олигархического строя: чем более этот строй олигархичен, тем выше ценз; чем менее олигархичен, тем ценз ниже. Заранее объявляется, что к власти не допуска­ются те, у кого нет установленного имущественного ценза. Такого рода государственный строй держится применением вооруженной силы или же был еще прежде установлен путем запугивания. Разве это не верно?

— Да, верно. [...]

«ОЛИГАРХИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

— Вслед за тем давай рассмотрим и соответствующего человека — как он складывается и каковы его свойства.

— Конечно, это надо рассмотреть.

— Его переход от тимократического склада к олигар­хическому совершается главным образом вот как... [...]

— Увидев, мой друг, все это, пострадав и потеряв состояние, даже испугавшись, думаю я, за свою голову, он в глубине души свергает с престола честолюбие и присущий ему прежде яростный дух. Присмирев из-за бедности, он ударяется в стяжательство, в крайнюю бережливость и своим

трудом понемногу копит деньги. Что ж, разве, думаешь ты, такой человек не возведет на трон свою алчность и корысто­любие и не сотворит себе из них Великого царя в тиаре и ожерельях, с коротким мечом за поясом?

— По-моему, да.

— А у ног этого царя, прямо на земле, он там и сям рассадит в качестве его рабов разумность и яростный дух. Он не допустит никаких иных соображений, имея в виду лишь умножение своих скромных средств. Кроме богатства и бо­гачей, ничто не будет вызывать у него восторга и почитания, а его честолюбие будет направлено лишь на стяжательство и на все то, что к этому ведет.

— Ни одна перемена не происходит у юноши с такой быстротой и силой, как превращение любви к почестям в любовь к деньгам.

— Разве это не пример того, каким бывает человек при олигархическом строе? — спросил я. [...]

— Олигархия переходит в демократию примерно сле­дующим образом: причина здесь в ненасытной погоне за предполагаемым благом, состоящим якобы в том, что надо быть как можно богаче.

— Как ты это понимаешь?

— Да ведь при олигархии правители, стоящие у власти, будучи богатыми, не захотят ограничивать законом распу­щенность молодых людей и запрещать им расточать и гу­бить свое состояние; напротив, правители будут скупать их имущество или давать им под проценты ссуду, чтобы самим стать еще богаче и могущественнее.

— Это у них — самое главное. [...]

ДЕМОКРАТИЯ

— Демократия, на мой взгляд, осуществляется тогда, когда бедняки, одержав победу, некоторых из своих против­ников уничтожат, иных изгонят, а остальных уравняют в гражданских правах и в замещении государственных долж­ностей, что при демократическом строе происходит большей частью по жребию.

— Да, именно так устанавливается демократия, проис­ходит ли это силой оружия или же потому, что ее против­ники, устрашившись, постепенно отступят.

— Как же людям при ней живется? — спросил я.— И каков этот государственный строй? Ведь ясно, что он от­разится и на человеке, который тоже приобретет демократи­ческие черты. [...]

— Я думаю, что при таком государственном строе люди будут очень различны.

— Конечно.

— Казалось бы, это самый лучший государственный строй. Словно ткань, испещренная всеми цветами, так и этот строй, испещренный разнообразными нравами, может показать­ся всего прекраснее. Вероятно, многие, подобно детям и женщи­нам, любующимся всем пестрым, решат, что он лучше всех.

— Конечно.

— При нем удобно, друг мой, избрать государственное устройство.

— Что ты имеешь в виду?

— Да ведь вследствие возможности делать что хочешь он заключает в себе все роды государственных устройств. Пожа­луй, если у кого появится желание, как у нас с тобой, основать государство, ему необходимо будет отправиться туда, где есть демократия, и уже там, словно попав на рынок, где торгуют всевозможными правлениями, выбрать то, которое ему нра­вится, а сделав выбор, основать свое государство.

— Вероятно, там не будет недостатка в образчиках.

— В демократическом государстве нет никакой надоб­ности принимать участие в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчиняться, если ты не жела­ешь, или воевать, когда другие воюют, или соблюдать, по­добно другим, условия мира, если ты мира не жаждешь. И опять-таки, если какой-нибудь закон запрещает тебе управлять либо судить, ты все же можешь управлять и су­дить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь?

— Пожалуй, но лишь ненадолго.

— Далее. Разве не великолепно там милосердие в отно­шении некоторых осужденных? Или ты не видел, как при таком государственном строе люди, приговоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и продолжают вра­щаться в обществе; словно никому до него нет дела и никто его не замечает, разгуливает такой человек прямо как полубог.

— Да, и таких бывает много.

— Эта снисходительность вовсе не мелкая подробность демократического строя; напротив, в этом сказывается пре­зрение ко всему тому, что мы считали важным, когда ос­новывали наше государство. Если у человека, говорили мы, не выдающаяся натура, он никогда не станет добродетель­ным; то же самое, если с малолетства — в играх и в своих занятиях — он не соприкасается с прекрасным. Между тем демократический строй, высокомерно поправ все это, ни-

сколько не озабочен тем, кто от каких занятий переходит к государственной деятельности. Человеку оказывается по­чет, лишь бы он обнаружил свое расположение к толпе.

— Да, весьма благородная снисходительность!

— Эти и подобные им свойства присущи демокра­тии — строю, не имеющему должного управления, но прият­ному и разнообразному. При нем существует своеобразное равенство — уравнивающее равных и неравных. [...]

«ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ» ЧЕЛОВЕК

— Когда юноша, выросший, как мы только что гово­рили, без должного воспитания и в обстановке бережливости, вдруг отведает меда трутней и попадет в общество опасных и лютых зверей, которые способны доставить ему всевоз­можные наслаждения, самые пестрые и разнообразные, это-то и будет у него, поверь мне, началом перехода от олигар­хического типа к демократическому.

— Да, совершенно неизбежно.

— Как в государстве происходит переворот, когда не­которой части его граждан оказывается помощь извне их единомышленниками, так и юноша меняется, когда некото­рой части его вожделений помогает извне тот вид вожделе­ний, который им родствен и подобен.

— Да, несомненно. [...]

ТИРАНИЯ

— Ну, так давай рассмотрим, милый друг, каким об­разом возникает тирания. Что она получается из демокра­тии, это-то, пожалуй, ясно. [...]

-Да

— А ненасытное стремление к богатству и пренебреже­ние всем, кроме наживы, погубили олигархию.

— Правда.

— Так вот, и то, что определяет как благо демократия и к чему она ненасытно стремится, именно это ее и разрушает.

— Что же она, по-твоему, определяет как благо?

— Свободу. В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе.

— Да, подобное изречение часто повторяется.

— Так вот, как я только что и начал говорить, такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение

к остальному искажает этот строи и подготовляет нужду в тирании.

— Как это?

— Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведется встать дурным виночер­пиям, государство это сверх должного опьяняется свободой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархиче­ском уклоне.

— Да, так оно и бывает.

— Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правителей, похожих на подвластных, и подвластных, похо­жих на правителей, там восхваляют и почитают как в част­ном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государ­стве свобода не распространится неизбежно на все?

— Как же иначе? [...]

— Если собрать все это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: все принудительное вызы­вает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами — писаными или неписаными, — чтобы уже во­обще ни у кого и ни в чем не было над ними власти.

— Я это хорошо знаю.

— Так вот, мой друг, именно из этого правления, та­кого прекрасного и по-юношески дерзкого, и вырастает, как мне кажется, тирания.

— Действительно, оно дерзкое. Что же, однако, дальше?

— Та же болезнь, что развилась в олигархии и ее погубила, еще больше и сильнее развивается здесь — из-за своеволия — и порабощает демократию. В самом деле, все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противопо­ложную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных уст­ройствах.

— Естественно.

— Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для от­дельного человека, и для государства оборачивается не чем иным, как чрезвычайным рабством.

— Оно и естественно.

— Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней

б возникает величайшее и жесточайшее рабство. [...]

ТРИ «ЧАСТИ» ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА: ТРУТНИ, БОГАЧИ И НАРОД

— Разделим мысленно демократическое государство на три части — да это и в действительности так обстоит. Одну часть составят подобного рода трутни: они возникают здесь хоть и вследствие своеволия, но не меньше, чем при олигархическом строе.

— Это так.

— Но здесь они много ядовитее, чем там.

— Почему?

— Там они не в почете, наоборот, их отстраняют от занимаемых должностей, и потому им не на чем набить себе руку и набрать силу. А при демократии они, за редкими исключениями, чуть ли не стоят во главе: самые ядовитые из трутней произносят речи и действуют, а остальные усажива­ются поближе к помосту, жужжат и не допускают, чтобы кто-нибудь говорил иначе. Выходит, что при таком государ­ственном строе всем, за исключением немногого, распоряжа­ются подобные люди.

— Конечно.

— Из состава толпы всегда выделяется и другая часть...

— Какая?

— Из дельцов самыми богатыми большей частью ста­новятся и наиболее собранные по своей природе.

— Естественно.

— С них-то трутням всего удобнее собрать побольше меду.

— Как же его и возьмешь с тех, у кого его мало?

— Таких богачей обычно называют сотами трутней.

— Да, пожалуй.

— Третий разряд составляет народ — те, что трудятся своими руками, чужды делячества, да и имущества у них немного. Они всего многочисленнее и при демократическом строе всего влиятельнее, особенно когда соберутся вместе. [...]

Книга десятая

САМОДОВЛЕЮЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ

— Разве не признаем мы, что для того, кто угоден богам, все, что исходит от них, будет величайшим благом, если только не положено ему какого-нибудь неизбежного зла вследствие допущенного проступка?

— Конечно, признаем.

— Стало быть, то же самое надо признать и для спра­ведливого человека, все равно, постигнет ли его нищета, болезни или что иное из того, что считается злом, все это в конце концов будет ему во благо при жизни или после смерти. Ведь боги никогда не оставят своего попечения о че­ловеке, который стремится быть справедливым и, упражня­ясь в добродетели, уподобляется богу, насколько это воз­можно для человека.

— Естественно, что не оставит своего о нем попечения тот, кому он подобен.

— А о человеке несправедливом следует думать как раз противоположное.

— Безусловно.

— Для справедливого человека нашлись бы у богов соответствующие награды.

— По моему мнению, да.

— А что же со стороны людей? Не так ли обстоит дело, если считаться с действительностью: несправедливые люди при всей их ловкости действуют как те участники забега, которые в один конец бегут хорошо, а на дальнейшее их не хватает; сперва они бегут очень резво, а под конец делаются посмешищем и, не добившись венка, уходят с поникшей головой и повесив нос. Между тем подлинные бегуны дости­гают цели, получают награды и увенчиваются венками: не так ли большей частью случается и с людьми справедливыми? Каждый поступок этих людей, то, как они обращаются с дру­гими, и весь их образ жизни вызывают в конце концов уважение со стороны других — вот в чем состоит эта награда.

КОНЕЧНАЯ НАГРАДА ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ

— Несомненно.

— Значит, ты стерпишь, если я повторю о справедли­вых людях то, что ты сам говорил о несправедливых? Я ска­жу, что все справедливые люди с годами становятся правите­лями в своем государстве, если им этого хочется; они берут себе жен из любых, каких пожелают, семейств и дочерей своих тоже выдают за кого хотят; словом, все, что ты тогда говорил о людях несправедливых, я теперь утверждаю от­носительно людей справедливых. А с другой стороны, о не­справедливых людях я говорю, что большинство из них, если смолоду им и удалось притаиться, под конец жизни все равно уличат, они станут посмешищем, и под старость их ждет

жалкая участь : ими будут помыкать и чужеземцы, и свои, не

обойдется дело и без побоев, наконец, — что ты упомянул тогда как самое жестокое (и ты был прав) — их будут пытать на дыбе и раскаленным железом. Считай, что обо всех этих муках говорил тогда я, а не ты. Ну как, стерпишь ты, если я так скажу?

— Вполне, ведь слова твои справедливы.

— Так вот каковы будут награды, воздаяния и дары справедливому человеку от богов и людей при его жизни вдобавок к благам, доставляемым самой справедливостью.

[]

Печатается по: Платон. Собрание со­чинений. В 4 т. Т. 3. М„ 1994. С. 93, 94, 107, 118, 129—133, 136, 139, 140, 181, 183, 186—189, 192, 196—199,

202 — 204, 207, 218, 219, 221, 226, 229, 230, 232—234, 238, 252, 253, 270— 272, 328 — 330, 333, 335, 336, 338, 339, 341, 343 — 345, 347, 350 — 353, 412,413.

ИЗДАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Платон. Творения Платона. В 15 т. СПб., 1922—1929; Он лее. Пир. Беседа о любви. Изд. 2, испр. М., 1910; Он лее. Творения Платона / Пер. с греч. В. Соловьева. В 2 т. М., 1899—1903; Он же. Федон. Разговор Платона / Пер. Дм. Лебедева. Изд. 2, испр. М., 1896; Он же. Сочинения Платона, переведенные с греч. и объясненные проф. Кар­повым. Изд. 2, испр. и доп. СПб., 1863.

А

РИСТОТЕЛЬ

(384 — 322 до н. э.) —

древнегреческий философ, мыслитель, энциклопе­дист, основоположник логики и других наук. Родил­ся в Стагире (Фракия) в семье придворного врача македонского царя Аминты III. Поступил в Ака­демию Платона, где сначала обучался, а затем преподавал. В Академии он пробыл около двадцати лет. После смерти Платона — годы странствий по различным местам Греции. В конце 340-х годов по приглашению македонского царя Филиппа стано­вится воспитателем его сына Александра, будущего Александра Македонского. Полководец так охарак­теризовал своего учителя: «Я чту Аристотеля нарав­не со своим отцом, так как если отцу я обязан жизнью, то Аристотелю тем, что дает ей цену». В 50-летнем возрасте Аристотель снова возвраща­ется в Афины, где открывает свою философскую школу — Ликей (Лицей). В нем он преподавал фак­тически до конца своей жизни. С именем Аристоте­ля связано зарождение политической науки. Его «Политика» охватывает право, экономическую, со­циальную и политическую сферы жизни, которые органически связаны с этикой. В отличие от Плато­на к возникновению государства он подходит исто­рически, выявляя в его развитии различные этапы. Человек — существо общественное, политическое. Он всегда стремится к совместной жизни. Первой формой такого общежития была семья, в которой складывались троякого рода отношения: супружес­кие, родительские и господские. Эти разновидности отношений патриархальной семьи Аристотель пере­носит и на государство в целом, возникшее по мере эволюции семьи, роста потребностей и обмена. Если форма государственного устройства, по Пла­тону, обусловливалась тем, кто стоит у власти, то Аристотель, тщательно изучая каждую из них, подчеркивал, что их нельзя сводить только к пра­вильным и неправильным. При определенных си­туациях могут возникать и смешанные формы. Так, тирания и демократия могут иметь много

разновидностей. Учение о формах государственно­го устройства, увязываемое им с соответствующи­ми принципами (принцип аристократии — добро­детель, олигархии — богатство, демократии — свобода), занимает центральное место в полити­ческих взглядах Аристотеля. Государство сущест­вует ради процветания, справедливости и лучшей жизни граждан. Свое политическое учение Аристо­тель раскрывает в работах «Политика», «Афинская полития», «Этика». Значение Аристотеля огромно в развитии духовной жизни как античной эпохи, так и Средневековья и Нового времени. (Текст подобран В. А. Кулинченко.)

ПОЛИТИКА

Книга первая (А)

I 1. Поскольку, как мы видим, всякое государство представляет собой своего рода общение, всякое же общение организуется ради какого-либо блага (ведь всякая деятель­ность имеет в виду предполагаемое благо), то, очевидно, все общения стремятся к тому или иному благу, причем больше других и к высшему из всех благ стремится то общение, которое является наиболее важным из всех и обнимает собой все остальные общения. Это общение и называется государ­ством или общением политическим. [...]

2. [...] Соответственно общение, естественным путем возникшее для удовлетворения повседневных надобностей, есть семья [...]

7. Общение, состоящее из нескольких семей и имеющее целью обслуживание не кратковременных только потребно­стей,— селение. [...]

8. Общество, состоящее из нескольких селений, есть вполне завершенное государство, достигшее, можно сказать, в полной мере самодовлеющего состояния и возникшее ради потребно­стей жизни, но существующее ради достижения благой жизни. Отсюда следует, что всякое государство — продукт естественно­го возникновения, как и первичные общения: оно является завершением их, в завершении же сказывается природа. [...]

9. Из всего сказанного явствует, что государство при­надлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое [...]

II 1. Уяснив, из каких элементов состоит государство, мы должны прежде всего сказать об организации семьи, ведь каждое государство слагается из отдельных семей. Семья в свою очередь состоит из элементов, совокупность которых и составляет ее организацию. В совершенной семье два эле­мента: рабы и свободные. Так как исследование каждого объекта должно начинать прежде всего с рассмотрения мель­чайших частей, его составляющих, а первоначальными и мельчайшими частями семьи являются господин и раб, муж и жена, отец и дети, то и следует рассмотреть каждый из этих трех элементов: что каждый из них представляет собой и каковым он должен быть.

2. [Отношения, существующие между тремя указанны­ми парными элементами, можно охарактеризовать] так: господское, брачное (сожительство мужа и жены не имеет особого термина для своего обозначения) и третье — от­цовское (и это отношение не обозначается особым тер­мином). Пусть их будет три, именно названные нами; су­ществует еще один элемент семьи, который, по мнению одних, и есть ее организация, а по мнению других, составляет главнейшую часть ее; я имею в виду так называемое ис­кусство накопления [...]

4. Собственность есть часть дома, и приобретение есть часть семейной организации: без предметов первой необ­ходимости нельзя не только хорошо жить, но и вообще жить. [...]

i 1. Согласно нашему утверждению, во всяком живом существе прежде всего можно усмотреть власть господскую и политическую. Душа властвует над телом, как господин, а разум над нашими стремлениями — как государственный муж. Отсюда ясно, сколь естественно и полезно для тела быть в подчинении у души, а для подверженной аффектам части души — быть в подчинении у разума и рассудочного элемента души и, наоборот, какой всегда получается вред при равном или обратном соотношении.

21. [...] Из предыдущего ясно и то, что власть господина и власть государственного мужа, равно как и все виды влас­ти, не тождественны, как это утверждают некоторые. Од­на — власть над свободными по природе, другая — власть над рабами. Власть господина в семье — монархия (ибо всякая семья управляется своим господином монархически), власть же государственного мужа — это власть над свобод­ными и равными. 22. Господином называют не за знания, а за природные свойства; точно так же обстоит дело с рабом и свободным. [...]

V 1. Наука о домохозяйстве предполагает три элемен­та власти: во-первых, власть господина по отношению к ра­бам (об этом мы говорили выше); во-вторых, отношение отца к детям; в-третьих, отношение мужа к жене. Действи­тельно, властвуют и над женой, и над детьми как существами свободными, но осуществляется эта власть не одинаковым образом.

2. Власть мужа над женой можно сравнить с властью политического деятеля, власть отца над детьми — с властью царя. Ведь мужчина по своей природе, исключая лишь те или иные ненормальные отклонения, более призван к руководи­тельству, чем женщина, а человек старший и зрелый может лучше руководить, чем человек молодой и незрелый.

При замещении большей части государственных долж­ностей между людьми властвующими и подчиненными соб­людается очередность: и те и другие совершенно естественно стремятся к равенству и к уничтожению всяких различий. Тем не менее, когда одни властвуют, а другие находятся в подчинении, все-таки является стремление провести раз­личие между теми и другими в их внешнем виде, в их речах и в знаках почета. [...]

Книга вторая (В)

II 4. [...] Собственность должна быть обшей только в относительном смысле, а вообще — частной. Ведь когда забота о ней будет поделена между разными людьми, среди них исчезнут взаимные нарекания; наоборот, получится боль­шая выгода, поскольку каждый будет с усердием относиться к тому, что ему принадлежит [...]

III 11. [...] Итак, правильнее суждение тех, кто смеши­вает несколько видов, потому что тот государственный строй, который состоит в соединении многих видов, действи­тельно является лучшим. [...]

IV 12. Основное во всем этом — не столько уравнять собственность, сколько устроить так, чтобы люди, от приро­ды достойные, не желали иметь больше, а недостойные не имели такой возможности; это произойдет в том случае, если этих последних поставят в низшее положение, но не станут обижать. [...]

V 1. Гипподам, сын Еврифонта, уроженец Милета, [...] проектировал государство с населением в десять тысяч граждан, разделенное на три части: первую образуют

ремесленники, вторую — земледельцы, третью — защитники государства, владеющие оружием. Территория государства также делится на три части: священную, общественную и част­ную. Священная — та, с доходов которой должен отправлять­ся установленный религиозный культ; общественная — та, с доходов которой должны получать средства к существова­нию защитники государства; третья находится в частном владении земледельцев. По его мысли, и законы существуют только троякого вида, поскольку судебные дела возникают по поводу троякого рода преступлений (оскорбление, поврежде­ние, убийство). 3. Он предполагал учредить и одно верховное судилище, куда должны переноситься разбирательства по всем делам, решенным, по мнению тяжущихся, неправильно; в этом судилище должно состоять определенное число стар­цев, назначаемых путем избрания. Судебные решения в судах должны, по его мнению, выноситься не путем подачи камеш­ков: каждый судья получает дощечку, на которой следует записать наказание, если судья безусловно осуждает подсуди­мого, а если он его безусловно оправдывает, то дощечка оставляется пустой; в случае же частичного осуждения или оправдания пишется определение. Современные законополо­жения он считает неправильными: вынося либо обвинитель­ный, либо оправдательный приговор, судьи вынуждены нару­шать данную ими присягу. 4. Сверх того, он устанавливает закон относительно тех, кто придумывает что-либо полезное для государства: они должны получать почести; и дети павших на войне должны воспитываться на казенный счет, коль скоро такого установления еще нет у других. Такого рода закон в настоящее время существует и в Афинах, и в других государ­ствах. Все должностные лица должны быть избираемы наро­дом, т. е. теми тремя частями государства, о которых упомя­нуто ранее. Избранные должностные лица обязаны иметь попечение о государственных делах, а также о делах, относя­щихся к чужестранцам и сиротам. [...]

Книга третья (Г)

I 1. Исследователю видов государственного строя и присущих им свойств надлежит прежде всего подвергнуть рассмотрению вопрос о государстве вообще и разобрать, что такое собственно государство. В настоящее время на этот счет существует разногласие; одни утверждают, что то или иное действие совершило государство, другие говорят: нет,

не государство, а олигархия или тиранн. В самом деле, мы видим, что вся деятельность государственного мужа и зако­нодателя направлена исключительно на государство (polis), а государственное устройство (politeia) есть известная ор­ганизация обитателей государства. 2. Ввиду того что госу­дарство представляет собой нечто составное, подобное вся­кому целому, но состоящему из многих частей, ясно, что сначала следует определить, что такое гражданин (polites), ведь государство есть совокупность граждан. Итак, должно рассмотреть, кого следует называть гражданином и что та­кое гражданин. Ведь часто мы встречаем разногласие в опре­делении понятия гражданина: не все согласны считать граж­данином одного и того же; тот, кто в демократии гражданин, в олигархии часто уже не гражданин.

5. [...] Мы же считаем гражданами тех, кто участвует в суде и в народном собрании. Примерно такое определение понятия гражданина лучше всего подходит ко всем тем, кто именуется гражданами.

II 1. [...] Гражданин, говорим мы, находится в таком же отношении к государству, в каком моряк на судне — к осталь­ному экипажу. Хотя моряки на судне занимают неодинаковое положение: один из них гребет, другой правит рулем, третий состоит помощником рулевого, четвертый носит какое-либо иное соответствующее наименование, все же, очевидно, наиболее точное определение добродетели каждого из них в отдельности будет подходить только к нему одному, но какое-либо общее определение будет приложимо в равной степени ко всем; ведь благополучное плавание — цель, к которой стремятся все моряки в совокупности и каждый из них в отдельности. 2. То же самое и по отношению к гражданам: хотя они и не одинаковы, все же их задача заключается в спасении составляемого ими общения, а общением этим является государственный строй. [...] 9. [...] Но существует и такая власть, в силу которой человек властвует над людьми себе подобными и свободными. Эту власть мы называем властью государственной; проявлять ее правитель должен научиться, пройдя сам школу подчинения; например, чтобы быть гиппархом, нужно послужить в коннице, чтобы стать стратегом, нужно послужить в строю, быть лохагом, таксиархом. И совершенно правильно утверждение, что нельзя хорошо начальствовать, не научившись повиновать­ся. [...] 11. Рассудительность — вот единственная отличительная добродетель правителя; остальные добродетели являются, по-видимому, необходимым общим достоянием и подчиненных, и правителей; от подчиненного нечего требовать рассудитель­ности как добродетели, но нужно требовать лишь правильного

суждения; подчиненный — это как бы мастер, делающий флей­ты, а правитель — это флейтист, играющий на его флейте. [...]

IV 1. [...] Государственное устройство (politeia) — это распорядок в области организации государственных должно­стей вообще, и в первую очередь верховной власти: верхов­ная власть повсюду связана с порядком государственного управления (politeyma), а последний и есть государственное устройство. Я имею в виду, например, то, что в демократи­ческих государствах верховная власть — в руках народа; в олигархиях, наоборот, в руках немногих; поэтому и госу­дарственное устройство в них мы называем различным. С этой точки зрения мы будем судить и об остальном.

V 1. Государственное устройство означает то же, что и порядок государственного управления, последнее же оли­цетворяется верховной властью в государстве, и верховная власть непременно находится в руках либо одного, либо немногих, либо большинства. [...] 2. Монархическое прав­ление, имеющее в виду общую пользу, мы обыкновенно называем царской властью; власть немногих, но более чем одного — аристократией (или потому, что правят лучшие, или потому, что имеется в виду высшее благо государства и тех, кто в него входит); а когда ради общей пользы правит большинство, тогда мы употребляем обозначение, общее для всех видов государственного устройства,— по-лития. [...] 4. Отклонения от указанных устройств следую­щие: от царской власти — тиранния, от аристократии — олигархия, от политии — демократия. Тиранния — монар­хическая власть, имеющая в виду выгоды одного правителя; олигархия блюдет выгоды состоятельных граждан; демо­кратия — выгоды неимущих; общей же пользы ни одна из них в виду не имеет. [...]

5. Тиранния, как мы сказали, есть деспотическая мо­нархия в области политического общения; олигархия — тот вид, когда верховную власть в государственном управлении имеют владеющие собственностью; наоборот, при демокра­тии эта власть сосредоточена не в руках тех, кто имеет большое состояние, а в руках неимущих. [...] 7. Итак, из приведенных соображений, по-видимому, вытекает следущее: тот признак, что верховная власть находится либо в руках меньшинства, либо в руках большинства, есть признак слу­чайный и при определении того, что такое олигархия, и при определении того, что такое демократия, так как повсемест­но состоятельных бывает меньшинство, а неимущих боль­шинство; значит, этот признак не может служить основой указанных выше различий. То, чем различаются демократия

и олигархия, есть бедность и богатство; вот почему там, где власть основана — безразлично, у меньшинства или боль­шинства — на богатстве, мы имеем дело с олигархией, а где правят неимущие, там перед нами демократия. [...]

8. [...] Так, например, справедливость, как кажется, есть равенство, и так оно и есть, но только не для всех, а для равных; и неравенство также представляется справедливо­стью, и так и есть на самом деле, но опять-таки не для всех, а лишь для неравных. Между тем упускают из виду вопрос «для кого?» и потому судят дурно; причиной этого является то, что судят о самих себе, в суждении же о своих собствен­ных делах едва ли не большинство людей — плохие судьи. 9. Так как справедливость — понятие относительное и раз­личается столько же в зависимости от свойств объекта, сколько и от свойств субъекта [...]

13. [...] Итак, ясно, что государство не есть общность местожительства, оно не создается в целях предотвращения взаимных обид или ради удобств обмена. Конечно, все эти условия должны быть налицо для существования государ­ства, но даже и при наличии их всех, вместе взятых, еще не будет государства; оно появляется лишь тогда, когда образу­ется общение между семьями и родами ради благой жизни, в целях совершенного и самодовлеющего существования.

VI 3. [...] Не лучше ли, если власть будет сосредоточена в руках одного, самого дельного? Но тогда получится скорее приближение к олигархии, так как большинство будет лишено политических прав. Пожалуй, кто-либо скажет: вообще плохо то, что верховную власть олицетворяет собой не закон, а чело­век, душа которого подвержена влиянию страстей. Однако если это будет закон, но закон олигархический или демократический, какая от него будет польза при решении упомянутых затрудне­ний? Получится опять-таки то, о чем сказано выше. 4. Об остальных вопросах речь будет в другом месте. А то положение, что предпочтительнее, чтобы верховная власть находилась в руках большинства, нежели меньшинства, хотя бы состоя­щего из наилучших, может считаться, по-видимому, удовлетво­рительным решением вопроса и заключает в себе некое опра­вдание, а пожалуй, даже и истину. Ведь может оказаться, что большинство, из которого каждый сам по себе и не является дельным, объединившись, окажется лучше тех, не порознь [...]

6. [...] Над чем, собственно, должна иметь верховную власть масса свободнорожденных граждан, т. е. все те, кто и богатством не обладает, и не отличается ни одной выдающейся добродетелью? Допускать таких к занятию высших должностей не безопасно: не обладая чувством

справедливости и рассудительностью, они могут поступать то несправедливо, то ошибочно. С другой стороны, опасно и устранять их от участия во власти: когда в государстве много людей лишено политических прав, когда в нем много бедняков, такое государство неизбежно бывает переполнено враждебно настроенными людьми. Остается одно: предоста­вить им участвовать в совещательной и судебной власти.

12. [...] Ведь властью является не член суда, не член совета, не член народного собрания, но суд, совет и народное собрание; каждый из поименованных членов представляет собой только составную часть самих учреждений (я называю такими составными частями членов совета, народного собра­ния и суда), так что народная масса с полным правом имеет в своих руках верховную власть над более важными делами: и народное собрание, и совет, и суд состоят из многих, да и имущественный ценз всех, вместе взятых, превышает иму­щественный ценз каждого в отдельности или немногих, за­нимающих высокие посты в государстве.

VII 8. [...] Равным образом справедливы и притязания большинства предпочтительно перед меньшинством, потому что большинство во всей его совокупности и сильнее, и бо­гаче, и лучше по сравнению с меньшинством. [.„]

X 1. Итак, вот четыре вида царской власти: во-первых, царская власть героических времен, основанная на добро­вольном подчинении ей граждан, но обладавшая ограничен­ными полномочиями, а именно: царь был военным предводи­телем, судьей и ведал религиозным культом; во-вторых, царская власть у варваров, наследственная и деспотическая по закону; в-третьих, так называемая эсимнетия — выборная тиранния и, в-четвертых, царская власть в Лакедемоне, пред­ставляющая собой в сущности наследственную и пожизнен­ную стратегию. Эти четыре вида различаются указанными выше свойствами. 2. Пятым видом царской власти будет тот, когда один человек является неограниченным владыкой над всем, точно так же как управляет общими делами то или иное племя или государство. [...]

7. Если правление нескольких людей, всех одинаково хороших, следует считать аристократией, а правление одного лица — царской властью, то аристократия оказалась бы для государства предпочтительнее царской власти, все равно, будет ли власть опираться на вооруженную силу или же обойдется без нее, лишь бы только оказалось возможным привлечь к правлению нескольких подобных людей. [...]

XI 3. Поэтому справедливость требует, чтобы все рав­ные властвовали в той же мере, в какой они подчиняются,

и чтобы каждый поочередно то повелевал, то подчинялся. Здесь мы уже имеем дело с законом, ибо порядок и есть закон. Поэтому предпочтительнее, чтобы властвовал закон, а не кто-либо один из среды граждан. На том же самом основании, даже если будет признано лучшим, чтобы власть имели несколько человек, следует назначать этих последних стражами закона и его слугами. [...]

10. [...] Уже самой природой заложены одно начало права и пользы для деспотии, другое — для царской власти, третье — для политии; только для тираннии такого начала природа не создала, равно как и для остальных видов госу­дарственного устройства, являющихся отклонениями, пото­му что все эти виды противоестественны. Из сказанного ранее также ясно, что среди подобных и равных полновластное господство одного над всеми не является ни полезным, ни справедливым независимо от того, есть ли законы или их нет, и этот один сам олицетворяет закон, и независимо от того, хороший ли царствует над хорошими, или плохой над пло­хими, или добродетельный над менее добродетельными. [...]

И. Но прежде всего следует определить, что должно разуметь под началами монархическим, аристократическим и политическим. Монархическое начало предполагает для своего осуществления такую народную массу, которая по своей природе призвана к тому, чтобы отдать управление государством представителю какого-либо рода, возвышающе­муся над нею своей добродетелью. Аристократическое начало предполагает также народную массу, которая способна, не поступаясь своим достоинством свободнорожденных людей, отдать правление государством людям, призванным к тому благодаря их добродетели. Наконец, при осуществлении на­чала политии народная масса, будучи в состоянии и подчинять­ся и властвовать на основании закона, распределяет должности среди состоятельных людей в соответствии с их заслугами.

XII 1. Из трех видов государственного устройства, ка­кие мы признаем правильными, наилучшим, конечно, являет­ся тот, в котором управление сосредоточено в руках наилуч­ших. L.1

Книга четвертая (А)

II 1. В нашем предыдущем рассуждении о видах госу­дарственного устройства мы распределили их так: три вида правильные — царская власть, аристократия, полития — и

три отклоняющиеся от них, тиранния — от царской влас­ти, олигархия — от аристократии, демократия — от поли-тии. Об аристократии и царской власти говорилось выше (рассмотрение наилучшего вида государственного строя рав­носильно рассуждению именно об аристократии и царской власти и определению того, что скрывается под этими на­званиями, так как и аристократия, и царская власть пред­полагают для своего осуществления наличие добродетели, которой сопутствуют благоприятные внешние условия). Бы­ло определено ранее также и то, в чем отличие аристократии от царской власти и когда государственный строй следует считать царской властью. Остается, таким образом, подверг­нуть обсуждению тот вид государственного устройства, ко­торый носит общее название политии, а также остальные, т. е. олигархию, демократию и тираннию.

2. Ясно, какой из видов, отклоняющихся от правиль­ных, является наихудшим и какой ближе всего к нему. Конеч­но, наихудшим видом будет тот, который оказывается от­клонением от первоначального и самого божественного из всех видов государственного строя. Царская власть, если это не пустой звук, если она существует действительно, осно­вывается на высоком превосходстве царствующего. Таким образом, тиранния, как наихудший из видов государственно­го устройства, отстоит далее всего от самой его сущности; к ней непосредственно примыкает олигархия (аристократия далеко не то же, что олигархия); наиболее же умеренный из отклоняющихся видов — демократия.

III 4. Однако главными видами государственного уст­ройства, по-видимому, являются два — демократия и оли­гархия, подобно тому как говорят главным образом о двух ветрах — северном и южном, а на остальные смотрят как на отклонение от этих двух, [...]

8. [...] Таким образом, демократией следует считать такой строй, когда свободнорожденные и неимущие, состав­ляя большинство, имеют верховную власть в своих руках, а олигархией — такой строй, при котором власть находится в руках людей богатых и благородного происхождения и об­разующих меньшинство.

15. [...] О том, что существует несколько видов государ­ственного устройства и в силу каких причин, сказано ранее. Теперь поговорим о том, что существует несколько видов демократии и олигархии.

IV 2. Характерным отличием так называемого первого вида демократии служит равенство. Равенство же, гласит основной закон этой демократии, состоит в том, что ни

неимущие, ни состоятельные не имеют ни в чем каких-либо преимуществ; верховная власть не сосредоточена в руках тех или других, но те и другие равны. Если, как полагают некоторые, свобода и равенство являются важнейшими при­знаками демократии, то это нашло бы свое осуществление главным образом в том, чтобы все непременно принимали участие в государственном управлении. А так как народ представляет в демократии большинство, постановления же большинства имеют решающее значение, то такого рода государственный строй и является демократическим. Итак, вот один вид демократии.

3. Другой ее вид — тот, при котором занятие должно­стей обусловлено, хотя бы и невысоким, имущественным цензом. Обладающий им должен получить доступ к занятию должностей, потерявший ценз лишается этого права. Третий вид демократии — тот, при котором все граждане, являющи­еся бесспорно таковыми по своему происхождению, имеют право на занятие должностей, властвует же закон. Четвертый вид демократии — тот, при котором всякий, лишь бы он был гражданином, пользуется правом занимать должности, властвует же опять-таки закон. При пятом виде демократии все остальные условия те же, но верховная власть принад­лежит не закону, а простому народу.

4. Это бывает в том случае, когда решающее значение будут иметь постановления народного собрания, а не закон. Достигается это через посредство демагогов. В тех демо­кратических государствах, где решающее значение имеет за­кон, демагогам нет места, там на первом месте стоят лучшие граждане; но там, где верховная власть основана не на законах, появляются демагоги. Народ становится тогда еди­нодержавным, как единица, составленная из многих: вер­ховная власть принадлежит многим, не каждому в отдель­ности, но всем вместе. А какой вид многовластия имеет в виду Гомер, говоря, что многовластие — не благо, тот ли, который нами только что указан, или тот, когда власть сосредоточена в руках нескольких людей, причем каждый из них лично пользуется ею, остается неясным. 5. В этом случае простой народ, являясь монархом, стремится и управ­лять no-монаршему (ибо в этом случае закон им не управ­ляет) и становится деспотом (почему и льстецы у него в по­чете), и этот демократический строй больше всего напомина­ет из отдельных видов монархии тираннию; поэтому и характер у них один и тот же: и крайняя демократия, и тиранния поступают деспотически с лучшими гражданами; постановления такой демократии имеют то же значение,

что в тираннии распоряжения. Да и демагоги и льстецы в сущности одно и то же или во всяком случае схожи друг с другом; и те и другие имеют огромную силу — льстецы у тираннов, демагоги у описанной нами демократии. 6. Они повинны в том, что решающее значение предоставляется не законам, а постановлениям народа, так как демагоги отдают на его решение все. И выходит так, что демагоги становятся могущественными вследствие сосредоточения верховной власти в руках народа, а они властвуют над его мнениями, так как народная масса находится у них в послушании. Сверх того, они, возводя обвинения на должностных лиц, говорят, что этих последних должен судить народ, а он охотно при­нимает обвинения, так что значение всех должностных лиц сводится на нет. 7. По-видимому, такого рода демократии можно сделать вполне основательный упрек, что она не представляет собой государственного устройства: там, где отсутствует власть закона, нет и государственного устройст­ва. Закон должен властвовать над всем; должностным же лицам и народному собранию следует предоставить обсуж­дение частных вопросов. Таким образом, если демократия есть один из видов государственного устройства, то, очевид­но, такое состояние, при котором все управляется постанов­лениями народного собрания, не может быть признано демо­кратией в собственном смысле, ибо никакое постановление не может иметь общего характера.

Вот так должны быть разграничены отдельные виды демократии.

V 1. Отличительный признак первого вида олигархии состоит в следующем: занятие должностей обусловлено необ­ходимостью иметь столь значительный имущественный ценз, что неимущие, хотя они представляют большинство, не до­пускаются к должностям; последние доступны только тем, кто приобрел имущественный ценз. Другой вид олигархии — тот, когда доступ к должностям также обусловлен высоким имущественным цензом и когда люди, имеющие его, попол­няют недостающих должностных лиц путем кооптации; если это производится из всех таких лиц, то такой строй, по-видимому, имеет аристократический оттенок; если же только из ограниченного числа, то олигархический. При третьем виде олигархии сын вступает в должность вместо отца. Чет­вертый вид — когда имеется налицо только что указанное условие и когда властвует не закон, а должностные лица; этот вид в олигархическом строе — то же, что в монархическом тиранния, а в демократическом — то, что мы назвали крайним его видом. Такого рода олигархию называют династией.

2. Вот сколько видов олигархии и демократии. Не сле­дует забывать, что во многих местах государственное уст­ройство в силу тамошних законов не демократическое, но является таковым в силу господствующих обычаев и всего уклада жизни; точно так же в других государствах бывает обратное явление: по законам строй скорее демократический, а по укладу жизни и господствующим обычаям скорее оли­гархический. Подобного рода явления встречаются чаще все­го после государственных переворотов, когда не сразу пере­ходят к новому строю, но сначала предпочитают мелкие взаимные уступки, так что существовавшие ранее законы остаются в силе, власть же имеют те, кто изменил государ­ственное устройство.

3. Что существует столько видов демократии и олигар­хии, ясно из сказанного. Ведь неизбежно участие в управле­нии принимают либо все упомянутые части народа, либо одни из них принимают участие, другие — нет. Когда управ­ление государством возглавляют земледельцы и те, кто име­ет средний достаток, тогда государство управляется зако­нами. Они должны жить в труде, так как не могут оставаться праздными; вследствие этого, поставив превыше всего закон, они собираются на народные собрания лишь в случае необ­ходимости. Остальные граждане могут принимать участие в государственном управлении лишь после приобретения установленного законами имущественного ценза: всякий, кто приобрел его, имеет право участвовать в государственном управлении. И если бы это право не было предоставлено всем, то получился бы олигархический строй; предоставить же всем возможность иметь досуг невозможно, коль скоро нет средств к жизни. Указанные причины и ведут к образова­нию первого вида демократии. 4. Второй вид демократии отличается от первого следующими признаками: хотя все люди, в принадлежности которых к гражданам на основании их происхождения нет никакого сомнения, могут участвовать в управлении, однако участвуют только те, кто может иметь досуг; в такого рода демократии властвуют законы, потому что для необходимого досуга не хватает доходов. При третьем виде демократии принимать участие в управлении могут все свободнорожденные, однако в действительности участвуют по указанной выше причине не все, так что и в та­кого рода демократии неизбежно властвует закон. Четвер­тый вид демократии — тот, который по времени образова­ния в государствах следует за предыдущими. 5. Вследствие увеличения государств по сравнению с начальными време­нами и вследствие того что появилось изобилие доходов,

в государственном управлении принимают участие все, опираясь на превосходство народной массы, благодаря воз­можности и для неимущих пользоваться досугом, получая вознаграждение. И такого рода народная масса особенно пользуется досугом; забота о своих собственных делах ни­сколько не служит при этом препятствием, тогда как бога­тым именно эта забота и мешает, так что они очень часто не присутствуют на народных собраниях и судебных разбира­тельствах. Отсюда и происходит то, что в государственном управлении верховная власть принадлежит массе неимущих, а не законам. Вот сколько видов демократии и каковы они вследствие указанных неизбежных обстоятельств.

6. Виды олигархии следующие. Первый вид — когда собственность, не слишком большая, а умеренная, находится в руках большинства; собственники в силу этого имеют возможность принимать участие в государственном управле­нии; а поскольку число таких людей велико, то верховная власть неизбежно находится в руках не людей, но закона. Ведь в той мере, в какой они далеки от монархии,— если их собственность не столь значительна, чтобы они могли, не имея забот, пользоваться досугом, и не столь ничтожна, чтобы они нуждались в содержании от государства, — они неизбежно будут требовать, чтобы у них господствовал за­кон, а не они сами. 7. Второй вид олигархии: число людей, обладающих собственностью, меньше числа людей при пер­вом виде олигархии, но самый размер собственности больше; имея большую силу, эти собственники предъявляют и боль­ше требований; поэтому они сами избирают из числа осталь­ных граждан тех, кто допускается к управлению; но вслед­ствие того, что они не настолько еще сильны, чтобы управ­лять без закона, они устанавливают подходящий для них закон. 8. Если положение становится более напряженным в том отношении, что число собственников становится мень­ше, а самая собственность больше, то получается третий вид олигархии — все должности сосредоточиваются в руках соб­ственников, причем закон повелевает, чтобы после их смерти сыновья наследовали им в должностях. Когда же собствен­ность их разрастается до огромных размеров и они приоб­ретают себе массу сторонников, то получается династия, близкая к монархии, и тогда властителями становятся люди, а не закон — это и есть четвертый вид олигархии, соответст­вующий крайнему виду демократии.

9. Кроме демократии и олигархии есть еще два вида государственного устройства. [...] Эти четыре вида суть: мо­нархия, олигархия, демократия и так называемая аристокра-

тия. Пятый вид государственного устройства носит название, служащее обозначением государственного устройства вооб­ще, — его называют просто политией. Этот вид встречается не часто, поэтому его и упускают из виду те, кто ставит своей задачей перечисление отдельных видов государственного уст­ройства; в своем перечислении они, как и Платон, ограни­чиваются только четырьмя видами.

10. Аристократией с полным основанием можно назвать тот вид государственного устройства, о котором речь шла в предыдущем рассуждении. Именно: аристократией, по спра­ведливости, можно признавать только тот вид государствен­ного устройства, когда управляют мужи, безусловно наилуч­шие с точки зрения добродетели, а не те, кто доблестен при некоторых предпосылках; ведь только при этом виде государ­ственного устройства хороший муж и хороший гражданин — одно и то же, тогда как при остальных хорошими бывают применительно к данному государственному строю. Однако существуют некоторые виды государственного устройства, отличающиеся от олигархических и от так называемой поли-тии и именуемые аристократическими. Это такие виды, при которых избрание на должности обусловливается не только богатством, но и высокими нравственными качествами. 11. Такой вид государственного устройства отличается от обоих и носит имя аристократии. Ибо и в тех государствах, которые вообще не предъявляют особенных требований к до­бродетели граждан, встречаются все-таки люди, пользующие­ся доброй славой и слывущие людьми порядочными. [...]

VI 1. Нам остается сказать еще о так называемой по-литии и о тираннии. Политию мы отнесли сюда, хотя она, равно как и только что упомянутые разновидности аристо­кратии, не является отклонением. [...]

2. Сущность ее станет более ясной, после того как определен характер олигархии и демократии. Говоря попро­сту, полития является как бы смешением олигархии и демо­кратии. Те виды государственного строя, которые имеют уклон в сторону демократии, обычно называются полития-ми, а те, которые склоняются скорее в сторону олигархии, обыкновенно именуются аристократиями, потому что люди, имеющие больший имущественный достаток, чаще всего бы­вают и более образованными, и более благородного проис­хождения. [...]

IX 1. Какой же вид государственного устройства наи­лучший? [...]

3. [...] В каждом государстве есть три части: очень со­стоятельные, крайне неимущие и третьи, стоящие посредине

между теми и другими. [...] Люди первого типа становятся по преимуществу наглецами и крупными мерзавцами. Люди второго типа часто делаются злодеями и мелкими мер­завцами. А из преступлений одни совершаются из-за на­глости, другие — вследствие подлости. Сверх того, люди обоих этих типов не уклоняются от власти, но ревностно стремятся к ней, а ведь и то и другое приносит госу­дарствам вред.

8. Итак, ясно, что наилучшее государственное обще­ние — то, которое достигается посредством средних, и те государства имеют хороший строй, где средние представ­лены в большем количестве, где они — в лучшем случае — сильнее обеих крайностей или по крайней мере каждой из них в отдельности. Соединившись с той или другой крайностью, они обеспечивают равновесие и препятствуют перевесу про­тивников. Поэтому величайшим благополучием для государ­ства является то, чтобы его граждане обладали собственно­стью средней, но достаточной; а в тех случаях, когда одни владеют слишком многим, другие же ничего не имеют, воз­никает либо крайняя демократия, либо олигархия в чистом виде, либо тиранния, именно под влиянием противополож­ных крайностей. Ведь тиранния образуется как из чрезвычай­но распущенной демократии, так и из олигархии, значитель­но реже — из средних видов государственного строя [...]

X 4. Только там, где в составе населения средние име­ют перевес либо над обеими крайностями, либо над одной из них, государственный строй может рассчитывать на устойчи­вость; не может быть опасения, что богатые, войдя в согла­шение с бедными, ополчатся на средних: никогда ни те ни другие не согласятся быть рабами друг друга; если же они будут стремиться создать такое положение, какое удовлетво­рило бы и тех и других, то им не найти никакого иного государственного устройства, помимо среднего. [...]

Книга пятая (Е)

1 4. Вот каковы бывают, так сказать, первоисточники внутренних междоусобиц, вот где зарождаются мятежи. Поэ­тому и государственные перевороты встречаются двоякого рода: иногда посягают на существующее государственное устройство, чтобы заменить его другим, например демокра­тическое — олигархическим, олигархическое — демократи­ческим, олигархию и демократию — аристократией и поли-

тией или наоборот; иногда на существующее государствен­ное устройство не посягают, оно остается прежним, но стре­мятся сами взять в свои руки правление, например в олигар­хии или монархии.

6. [...] Вообще повсюду причиной возмущений бывает отсутствие равенства, коль скоро ему не соответствует действительное неравенство, ведь и пожизненная царская власть есть неравенство, если она имеется среди равных. И возмущения поднимаются вообще ради достижения равен­ства. [...] 9. Как бы то ни было, демократический строй представляет большую безопасность и реже влечет за собой внутренние распри, нежели строй олигархический. В олигар­хиях таятся зародыши двоякого рода неурядиц: раздоры друг с другом и с народом; в демократиях же — только с олигархией; сам против себя народ — и это следует под­черкнуть — бунтовать не станет. Сверх того, государствен­ное устройство, основанное на господстве средних, ближе к демократии, нежели к олигархии, а она из упомянутых нами государственных устройств пользуется наибольшей безопасностью.

III 1. Итак, внутренние распри возникают не по при­чине мелочей, но из мелочей; распри поднимаются всегда по поводу дел важных. [...]

7. [...] Государственный строй изменяется и в том слу­чае, когда окажется, что противоположные части государ­ства, например богатые и простой народ, уравняются в коли­честве, а средних граждан не будет вовсе или их будет совсем незначительное число. Если одна из указанных частей дости­гнет большого перевеса, то другая не хочет рисковать всту­пать с ней в борьбу. [...]

IV 1. [...] В демократиях перевороты чаще всего вызываются необузданностью демагогов, которые, с одной стороны, путем ложных доносов по частным делам на состоятельных людей заставляют этих последних спло­титься (ведь общий страх объединяет и злейших врагов), а с другой стороны, натравливают на них народную массу. [...]

VI 3. Но главной причиной крушения политий и ари­стократий являются встречающиеся в самом их государ­ственном строе отклонения от справедливости. Начало кру­шения заключается в том, что в политий в неправильном соотношении объединены демократия и олигархия, в аристо­кратии же — та и другая и еще добродетель, в особенности же указанные два элемента. Имею в виду демократию и оли­гархию, потому что именно их пытаются соединить политий

и большая часть так называемых аристократий. 4. Ведь и от­личаются аристократии от так называемых политий именно в этом отношении, а поэтому первые менее, вторые более устойчивы. Те государственные устройства, которые от­клоняются более в сторону олигархии, называют аристокра­тическими, а те, которые более склоняются в сторону демо­кратии,— политиями. Поэтому последние более прочны, чем первые: большинство имеет большую силу, и люди больше любят порядок, при котором осуществляется равноправие, тогда как обладатели большого состояния, если государ­ственный строй предоставит им значительный перевес, стре­мятся проявить наглость и корыстолюбие. 5. Вообще, в ка­кую сторону клонится государственный строй, в том направ­лении и происходит изменение, так как те и другие стремятся усилить то, что им выгодно; полития, например, перейдет в демократию, аристократия — в олигархию. Или изменение пойдет в противоположном направлении, т. е. аристократия обратится в демократию (если менее обеспеченные, терпя обиды, станут тянуть в противоположную сторону), а поли­тия — в олигархию. Ведь устойчивым государственным строем бывает единственно такой, при котором осуществля­ется равенство в соответствии с достоинством и при котором каждый пользуется тем, что ему принадлежит.

VII 9. Но самое главное при всяком государственном строе — это посредством законов и остального распорядка устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться. За этим с особой тщательностью должно следить в государствах олигархических. [...] 10. Если бы кому-нибудь удалось устроить это, то единственно таким образом мыслимо объединение демократии и аристократии: стало бы возможным и для знати, и для народной массы иметь то, чего и та и другая для себя желает. Ведь, с одной стороны, допустить всех к правлению — правило демократи­ческое, с другой — занятие должностей знатными — прави­ло аристократическое; а это будет в том случае, когда нельзя будет наживаться, занимая должности. [...]

14. Тремя качествами должны обладать те, кто намерен занимать высшие должности: во-первых, сочувствовать су­ществующему государственному строю; затем, иметь боль­шие способности к выполнению обязанностей, сопряженных с должностью; в-третьих, отличаться добродетелью и спра­ведливостью, соответствующими каждому виду государ­ственного строя. [...]

20. Но самое важное из всех указанных нами способст­вующих сохранению государственного строя средств, кото-

рым ныне все пренебрегают,— это воспитание в духе соот­ветствующего государственного строя. Никакой пользы не принесут самые полезные законы, единогласно одобренные всеми причастными к управлению государством, если граж­дане не будут приучены к государственному порядку и в духе его воспитаны, а именно если законы государства демокра­тические — в духе демократии, если олигархические — в ду­хе олигархии; ведь если недисциплинирован один, недисцип­линированно и все государство.

VIII 6. Царь должен наблюдать за тем, чтобы владе­ющие собственностью не терпели никаких обид, а народ ни в чем не терпел оскорблений. Тиранн же, как неоднократно указывалось, не обращает никакого внимания на обществен­ные интересы, разве что ради собственной выгоды. Цель тиранна — приятное, цель царя — прекрасное. Поэтому ти­ранн видит свое преимущество в том, чтобы приумножить свои средства; царь же главным образом в приумножении чести. [...]

IX 8. Все то, что мы до сих пор рассмотрели, можно, коротко говоря, свести к трем пунктам. Именно, тиранн стремится к трем целям: во-первых, вселить малодушие в своих подданных, так как человек малодушный не станет составлять против него заговоры; во-вторых, поселить взаимное недоверие — тиранния может пасть только тогда, когда некоторые граждане будут доверять друг другу, поэ­тому тиранны — враги порядочных людей, как опасных для их власти, и не только потому, что эти люди не выносят деспотической власти, но и потому, что они пользуются доверием как в своей среде, так и среди других и не станут заниматься доносами ни на своих, ни на чужих; в-третьих, лишить людей политической энергии: никто не решится на невозможное, значит, и на низвержение тираннии, раз у него нет на то силы. 9. На указанные три цели направлены все помыслы тираннов. Их можно было бы свести к следу­ющим предпосылкам: чтобы люди не доверяли друг другу; чтобы не могли действовать; чтобы прониклись малодуши­ем. [...]

Книга седьмая (Н)

II 3. Итак, ясно, что наилучшим государственным строем должно признать такой, организация которого дает возможность всякому человеку благоденствовать и жить

счастливо. Но даже те, которые согласны в том, что всего более предпочтительна жизнь, согласная с требованиями до­бродетели, спорят, чему отдать предпочтение: политической ли и практически деятельной жизни или такой жизни, ко­торая свободна от всякой внешней деятельности, например, той созерцательной жизни, какую некоторые только и счита­ют достойной философа. Легко видеть, что люди, всего выше ставящие достоинство и честь, почти всегда избирают один из этих двух образов жизни — практически деятельный и фи­лософский; так было раньше, так обстоит дело и теперь.

IV 2. [...] Первым условием для обеспечения существо­вания государства является совокупность граждан; возникает вопрос, как велико должно быть их количество, какие они должны иметь природные качества, точно так же какого размера должна быть территория и каковы должны быть ее свойства.

5. Опыт подсказывает, однако, как трудно, чтобы не сказать невозможно, слишком многонаселенному государ­ству управляться хорошими законами; по крайней мере мы видим, что все те государства, чье устройство слывет пре­красным, не допускают чрезмерного увеличения своего наро­донаселения. [...]

VII 4. Итак, мы должны перечислить задачи государ­ства, и тогда вопрос станет ясным. Должно быть прежде всего пропитание; затем — ремесла (человеческая жизнь нуждается во многих орудиях); в-третьих, оружие (оружие необходимо для участников государственного общения как для поддержания власти против неповинующихся внутри государства, так и против внешних врагов, если они попыта­ются нанести обиду); также известный запас денежных средств для собственных надобностей и для военных нужд; в-пятых, и это прежде всего, попечение о религиозном культе, т. е. то, что называется жречеством; в-шестых по счету, но самое необходимое — решение о том, что полезно и что справедливо в отношениях граждан между собой.

XII 1. [...] Благо при всех обстоятельствах зависит от соблюдения двух условий: одно из них — правильное уста­новление задачи и конечной цели всякого рода деятельности, второе — отыскание всякого рода средств, ведущих к конеч­ной цели. Может случиться, что оба этих требования будут противоречить друг другу, и может случиться, что они будут совпадать, ведь иногда цель определена прекрасно, но совер­шаются ошибки в средствах, ведущих к ее достижению; в другой раз имеются все средства, ведущие к достижению цели, но сама цель поставлена плохо. [...]

Печатается по: Аристотель. Сочине­ния. В 4 т. Т. 4 / Пер. с древнегреч. М., 1983. С. 376 — 378, 380, 381, 383, 386, 398, 410, 418, 422 — 424, 444, 445, 449, 452, 455, 457 — 459, 461—464, 466, 470, 476, 477, 479, 481, 483, 484, 488, 489, 491, 492, 495 — 502, 506—508, 511, 527—529, 533, 535, 536, 542, 543, 547, 548, 551, 553, 561, 562, 591, 596, 597, 603, 612.

ИЗДАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Аристотель. Этика Аристотеля. СПб., 1908; Политика Аристотеля. М., 1911; Он же. Метафизика. М.; Л., 1934; Он же. Афинская полит-ия. М.; Л., 1936; Он же. О душе. М, 1937; Он же. Категории. М., 1939.

«Артхашастра, или

НАУКА ПОЛИТИКИ»

(Наука о государствен­ном устройстве) — поли­тико-экономический трактат Древней Индии. Со­держит ценнейшие сведения по государственному, политическому и хозяйственному устройству древ­него индийского общества. «Артхашастра», сог­ласно индийской традиции, приписывается мудро­му брахману Каутилье (известному также под име­нем Чанакья), однако, по данным современной исторической науки, она оформлялась на протяже­нии длительного времени, между первыми веками до н. э. и первыми веками н. э., суммируя и крити­чески воспринимая все то, что было создано до нее древними мыслителями страны. По своему содер­жанию и значению это произведение не только представляет собой руководство к управлению го­сударством, но и является выдающимся памятни­ком политической, экономической, дипломатиче­ской, юридической, философской и военной мысли в Древней Индии; это настоящая энциклопедия жизни той эпохи. Современной науке текст «Арт-хашастры» стал впервые известен в 1905 г., когда выдающийся индийский ученый Р. Шамашастри начал публиковать на английском языке переводы отдельных фрагментов этого литературного па­мятника. В настоящее время трактат выдержал уже ряд изданий (текста и переводов) и вызвал большую критическую литературу в странах Вос­тока и Запада. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

Первый отдел

О ПРАВИЛАХ ПОВЕДЕНИЯ

Раздел 9

НАБЛЮДЕНИЕ В СВОЕЙ СТРАНЕ

ЗА ПАРТИЯМИ ЛЮДЕЙ ПРЕДАННЫХ

И ЛЮДЕЙ, ПРЕДАТЕЛЬСКИ НАСТРОЕННЫХ

Глава 13

Учредив надзор за главными должностными лицами, пусть царь устроит надзор за горожанами и сельскими жите­лями. Шпионы, разделившись на две стороны, пусть вступят в препирательство в местах священных омовений, в залах собраний, в (ремесленных) корпорациях, среди сборищ лю­дей, говоря: «Слышно, что этот царь одарен всеми доброде­телями, между тем у него не видно ни одной добродетели, он мучит горожан и сельских жителей наказаниями и налога­ми». [...]

И (шпионы) должны знать все, что говорится (в толпе). И о тех, кто живет за счет царского зерна, скота, золота, и кто ему помогает (всем) этим во время бедствия или благополучия, и кто возвращает (к повиновению) разгневав­шегося родственника царя, кто оказывает противодействие врагу или вождю лесного племени. Пусть шпионы, переоде­тые отшельниками, бритыми или с заплетенной косой, узна­ют их довольство и недовольство. [...]

Довольных пусть (царь) чтит материальными дарами и знаками внимания. Недовольных пусть покоряет привет­ливостью, дарами, ссорами и наказаниями.

Мудрый царь в своей стране пусть охраняет преданных людей и людей, склонных к предательству, больших и ма­лых, от подговоров врагов. [...]

Раздел 10

ПРИВЛЕЧЕНИЕ ВО ВРАЖЕСКОЙ СТРАНЕ

ПАРТИЙ ЛЮДЕЙ ПРЕДАННЫХ И ЛЮДЕЙ,

СКЛОННЫХ К ПРЕДАТЕЛЬСТВУ

Глава 14

Привлечение партий людей преданных и людей, склон­ных к предательству, в своей стране объяснено. Надо сказать (о том же) в стране врага.

Обманутый после того, как ему были обещаны матери­альные выгоды, тот, из двух людей, одинаково хороших работников, кому оказано пренебрежение или по отношению к его ремеслу, или работе вообще, тот, кому любимцами царя воспрепятствован к нему доступ, кто сперва был призван, а затем отвергнут, кто огорчен изгнанием, кто истратился на взятки и не получил службы, тот, кому помешали в осуществлении его прав или получении наслед­ства, кто лишился почестей и должности, кто оттеснен (царскими) родственниками, тот, чья жена изнасилована, кто брошен в тюрьму или другие (места заключения), кто наказан по вражескому оговору, тот, кому помешали посту­пить дурно, тот, кого лишили имущества, тот, кто истомлен заключением, тот, у кого сослали родных,— это разряд разгневанных.

Кто по своей вине обижен, кто оскорблен, тот, чьи дурные дела стали известны, кто смущен наказанием, назна­ченным человеку, совершившему один с ним поступок, тот, у кого отобрана земля, кто сражен наказанием, кто нахо­дится на любом служебном посту, кто награбил себе со­стояние, кто имеет виды на наследство родных царя, тот, кого ненавидит царь и кто ненавидит царя, — это разряд запуганных.

Кто низко опустился, кто набрал слишком много доб­ра, кто скуп, кто порочен и кто пускается в слишком рис­кованные предприятия — это разряд жадных.

Кто мнит о себе, кто жаждет, чтобы его чтили, кто не переносит оказания почестей его врагам, кто общается с низ­кими людьми, кто жесток, кто насильник, кто недоволен получаемым содержанием — это разряд надменных.

Из всех этих, кто принадлежит к готовым на предатель­ство, тех пусть царь подговаривает через шпионов, приня­вших вид бритых или с косой монахов, — в соответствии со степенью их преданности. [...]

Тех, кто обещали, сказав «да», и заключили договор, пусть он (царь) вместе со шпионами приобщает, по возмож­ности, к своим делам.

Пусть он приобретает во вражеских странах лаской и дарами тех, кто может предать, не идущих на предатель­ство — ссорой и силой и пусть указывает им на ошибки вражеского царя. [...]

Раздел 11 ЗНАЧЕНИЕ СОВЕЩАНИЯ

Глава 15

Привлекши свои и вражеские партии, пусть он (царь) думает о начале дел. Всякое начало (дела) предваряется совещанием.

Место совещания должно быть закрыто, из которого не истекают разговоры, куда не могут заглянуть и птицы. [...] Поэтому к месту совещания пусть никто непричастный не подходит. Пусть будет уничтожен предающий сове­щание.

Совещание может быть предано жестом и выражением лица посла, министра, царя. Жест — это измененное дви­жение. Выражение лица — это принимание определенного вида.

Совещание должно быть скрыто, следует наблюдать за причастными к нему людьми до выполнения намеченного на совещании. [...]

Поэтому, цусть другие не знают ничего о том, что он намеревается сделать, а исполнители пусть знают о деле только тогда, когда к нему приступлено или когда оно завершено. [...]

Никем не должен он пренебрегать и должен слушать мнение каждого. Мудрый должен как следует воспринять речь даже ребенка. [...]

Способ приступа к делам, наличие достаточного числа людей и материалов, определение времени и места, проти­водействие неудачам, счастливое завершение дела — это пять элементов совещания. О них пусть царь спрашивает каждого (советника) отдельно или всех вместе. Мудрый, пусть он вникает в суждения каждого в отдельности, (проду­мывая их) доводы. Восприяв суть дела, пусть не медлит. Пусть долго не совещается и не защищает тех, кому собира­ется нанести вред. [...]

Шестой отдел

ОБ ОСНОВАХ ГОСУДАРСТВА

Раздел 96 О СОВЕРШЕНСТВЕ ОСНОВ ГОСУДАРСТВА

Глава 1

Основными элементами государства являются: госу­дарь, министр, сельская местность, укрепленные города, каз­на, войско и союзники.

При этом идеал государя является следующим: он дол­жен быть высокого рода, со счастливой судьбой, облада­ющим умом и положительными качествами, обращающим внимание на (совет) старых и опытных людей, справедли­вым, правдивым, не изменяющим своему слову, благодар­ным, щедрым, в высшей степени энергичным, не имеющим обыкновения медлить, господином своих вассалов, с сильной волей, не имеющим в своем окружении лиц негодных и охот­но принимающим наставления. Вот качества, которыми он привлекает к себе людей.

(Он должен обладать) любознательностью, способно­стью учиться, воспринимать, удерживать в памяти, позна­вать, размышлять по поводу познанного, отвергать негодное и проникать в истину. Вот качества ума, (которые должны быть свойственны ему).

(Он должен обладать) храбростью, настойчивостью, быстротой и ловкостью. Это суть качества, характеризу­ющие его деятельность.

Он должен быть красноречивым, находчивым, облада­ющим памятью, сметливостью и физической силой, быть вы­сокого образа мыслей, легко обуздываемым, искусным, дей­ствующим военной силой в случае притеснения (со стороны врагов), видимым образом воздающим за добро и зло, стыд­ливым, принимающим меры против бедствий или для охраны подданных, дальновидным, обращающим главное внимание на правильное применение людей в надлежащее время и в подоба­ющем месте, искусным при выборе мира, войны, послаблений, крутых мер, верности договорам или использовании слабых мест врагов, сдерживающимся, веселым, смеющимся, име­ющим прямой и не хмурый взгляд, свободным от страстей, гнева, жадности, надменности, рассеянности, вспыльчивости

и наклонности к клевете. Он должен говорить приятное, в раз­говоре улыбаться и вместе с тем держать себя достойно и по­ступать согласно наставлениям опытных людей. Вот положи­тельные качества государя как личности. [.,.]

Идеал казны является следующим. Она должна быть приобретена законным образом или предками (государя), или им самим, должна состоять главным образом из золота и серебра, иметь разнообразные и крупные драгоценные камни и монеты и способной (быть поддержкой) в течение долгих периодов бедствий, когда нового притока ценностей не бывает.

Идеал войска. Оно должно быть таким, которое доста­лось государю от отца и деда, постоянным, послушным, таким, в котором воины, равно как их жены и дети, доволь­ны, оно должно быть выносливым в походах, неотразимым, переносящим страдания, испытанным в боях, опытным и све­дущим во всех видах оружия, верным (государю), ибо в бла­гополучии и несчастии он связан с ним, и состоящим глав­ным образом из кшатриев.

Идеал союзников. Они должны достаться государю от отца и деда, быть постоянными, быть во власти государя, верными, сильными и быстро приходящими на помощь.

Наиболее желательный вид врагов следующий. Они должны быть нецарского рода, корыстными, окруженными ничтожными советниками, управлять подданными, которые их ненавидят, поступающими неправильно, беспутными, ли­шенными энергии, предающимися судьбе, непоследователь­ными во всех своих действиях, лишенными приверженцев, слабыми и постоянно причиняющими обиды другим. [...]

Поэтому царь, не имеющий положительных качеств и у которого непрочные основы, погибает от своих поддан­ных ' или подпадает под власть врагов, хотя бы он и владел землей в четырех ее пределах.

Но тот, кто обладает [должными] личными качествами, хотя бы он владел и незначительной землей, обладая совер­шенными основами государства и зная методы правления, получит власть над всей землей и не потерпит ущерба. [...]

Раздел 97 О МИРЕ И ТРУДЕ

Глава 2

Мир и труд являются основами благополучия. Трудом мы называем напряжение сил для доведения до конца

предпринятого дела. Наслаждение благополучием, заключа­ющимся в использовании плодов работы, мы называем ми­ром (или мирным благосостоянием).

Основами для мира и труда являются шесть методов политики.

Результатом (применения) этих методов являются упа­док, застой и развитие.

При этом человеческими (возможностями) являются правильная или неправильная политика. Успех же или неус­пех являются посланными божеством.

Ибо действия божественные и человеческие приводят в движение мир. То, что совершается невидимым образом, есть действие божества. Если же при этом действии проис­ходит достижение желанного результата, то это будет успех. В обратном же случае — это неудача.

Человеческое (действие) есть то, что совершается види­мым образом. Если при этом достигается благополучие, то это правильная политика. Если же вызывается несчастие — это неправильная. Эти (человеческие действия) могут быть объектом мысли (постижимы). Действия же божественные непостижимы.

Государь, обладающий личными качествами, богат­ством и совершенными основами государства, является осно­вой правильной политики и называется тем, кто имеет ос­нование победить. Вокруг него, образуя окружение, непо­средственно прилегающее к его земле, находится тот фактор, который представляют собой враги. Подобным же образом мы имеем фактор (или основу), которую представляют собой союзники, отделенные другой землей.

Соседний государь, обладающий отличительными чер­тами врага, есть противник. Если он попадает в беду, то он является таким, против которого выгодно идти войной. Если он не имеет опоры или же средства защиты его слабы, то он является таким, которого можно уничтожить. В противном случае он является таким, которого следует теснить или ослабить. Вот различные виды противников. [...]

(Государь), земля которого непосредственно граничит (с владением того, кто имеет намерение победить), есть основной враг. Если он принадлежит к тому же роду, то его называют природным врагом. Тот же, с которым возникла вражда или который предпринимает агрессивные действия, есть враг благоприобретенный.

(Государь), земля которого отделена другой землей, есть основной союзник. Если он приходится родственником его с отцовской или материнской стороны, то он называется

природным союзником. Если же он примыкает (к государю, намеревающемуся победить), так как получает от него день­ги или средства к существованию (или так как он обязан ему получением денег и жизнью), то он называется благоприоб­ретенным союзником. [...]

Седьмой

отдел

О ШЕСТИ МЕТОДАХ (ВНЕШНЕЙ) ПОЛИТИКИ

Разделы 98 и 99

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ШЕСТИ МЕТОДОВ

ПОЛИТИКИ. ОПРЕДЕЛЕНИЕ СОСТОЯНИЯ

УПАДКА, ЗАСТОЯ И РАЗВИТИЯ

Глава 1

Круг факторов (внешней) политики есть основание для применения ее шести методов. Учителя говорят, что эти шесть методов суть: мир, война, выжидательное положение, наступление, искание защиты и двойственная политика.

Ватавьядхи утверждает, что, собственно, имеются толь­ко два метода: мир и война, к которым и сводятся все шесть методов.

Каутилья же считает, что все-таки имеются шесть мето­дов в соответствии с различными положениями.

Тут миром считается заключение договора, связыва­ющего (обе стороны), войною — причинение вреда, выжида­тельным положением — пребывание в безразличном состоя­нии, наступлением — принятие мер (к нападению), сою­зом — прибегание к помощи других и двойственной политикой — использование то войны, то мира (смотря по обстоятельствам). Вот шесть методов (политики).

Если кто-нибудь слабее (другого), то он должен заклю­чать с ним мир. Имеющий превосходство может идти (на другого) войной. Тот, который считает: «ни меня другой, ни я его неспособны победить», — должен держаться выжида­тельного положения. Имеющий преимущество и превосход­ство должен наступать. Тот, у которого незначительные си­лы, должен искать союза (с другими). Если дело решается благодаря помощи союзника, то следует вести двойственную политику. Вот определение методов.

Если (государь), стоя на точке зрения применения ка­кого-либо метода, видит, что, придерживаясь такового, он будет в состоянии проявлять деятельность по постройке в своих владениях укреплений, оросительных сооружений, торговых путей, по заселению пустырей и разведению цен­ных [пород] лесов и таких, в которых содержатся слоны, [и будет в состоянии] вредить таким же действиям врага и дей­ствительно применяет этот метод, то будет успех.

Зная, что собственное преуспеяние будет идти скорее, что оно будет больше и что имеются основания, благодаря которым (в будущем) явится преуспеяние, а также что у врага будет как раз обратное, (государь) должен равнодушно от­носиться к преуспеянию врага. Если преуспеяние (у обеих сторон) совершается одновременно и имеет одинаковые ре­зультаты, то нужно пребывать в мире.

Если (данный государь) видит, что, стоя на точке зрения какого-нибудь метода, он достигнет лишь (отрицательных результатов) в своих действиях и не причинит ущерба врагу, и на основании этого не прибегает к данному методу, то такой метод следует считать ведущим к упадку.

Если владетель видит, что упадок собственный будет совершаться длительно, а упадок у врага — быстро или же что временный упадок приведет в конце концов к про­цветанию, в то время как у врага будет обратное, то он должен временно оставаться равнодушным к собствен­ному упадку.

Если у обеих сторон упадок происходит одновременно и приводит к одинаковым результатам, то надлежит пребы­вать в мире.

Тот метод, с применением которого не получается ни процветания, ни упадка, ведет к состоянию застоя.

Если государь знает, что ему придется лишь на корот­кое время пребывать в застойном состоянии или же что это приведет к конечному процветанию, в то время как у врага будет обратное, то ему следует отнестись безразлично к (вре­менному) состоянию застоя. [...]

Раздел 100

ОБ ИСКАНИИ ПОМОЩИ (У БОЛЕЕ СИЛЬНОГО)

Глава 2

[...] Из двух (государей), которые находятся между со­бой в дружественных отношениях, следует прибегать к тому,

с которым (ищущий союза) дружен, и к тому, который является расположенным. Это есть правильный способ за­ключать союз (или прибегать к помощи). [...]

Разделы 101 и 102 ПРИМЕНЕНИЕ МЕТОДОВ ПОЛИТИКИ

(ЦАРЕМ), РАВНЫМ (ВРАГУ), БОЛЕЕ СИЛЬНЫМ И БОЛЕЕ СЛАБЫМ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРА БОЛЕЕ СЛАБЫМ

Глава 3

Желающий победить должен применять шесть методов политики сообразно со своими силами. С равным ему по силам и с более сильным он должен пребывать в мире. С более слабым он может воевать. Ведь тот, на которого более сильный идет войной, становится подобным пехотин­цу, сражающемуся со слоном. Если же он воюет с равным, то это приводит лишь к потерям с обеих сторон, подобно тому как разбиваются два необожженных горшка, если их столкнуть. Только тот, кто воюет с более слабым, имеет успех, будучи подобным камню, разбивающему глиняный сосуд.

Если более сильный не желает мира, то следует вести себя, как будто покоряешься силе, или же применять хит­рые методы, пока не представится возможность усилиться самому.

Если равный не желает мира, то нужно причинять ему вред в той самой мере, в какой тот вредит (данному госу­дарю).

Ибо огонь сплавляет (металлы) и не может ненакален-ное железо соединиться с другим железом.

Если более слабый во всех отношениях показывает свое подчинение, то следует заключить с ним мир. Ибо как следствие желания мести за причиненное страдание может явиться сила (или боевой жар), равная лесному пожару, которая может привести к победе (хотя бы и более слабого). Кроме того, такой (государь) может найти поддержку в своем круге государств. [...]

Разделы 108—110

СООБРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ ТОГО,

НА КОГО НАПАДАТЬ — НА ТАКОГО,

КОТОРЫЙ (ПО СВОЕМУ ПОЛОЖЕНИЮ)

ЯВЛЯЕТСЯ УДОБНЫМ ОБЪЕКТОМ

НАПАДЕНИЯ, ИЛИ ЖЕ НА ОСНОВНОГО

ВРАГА. ПРИЧИНЫ, ВСЛЕДСТВИЕ КОТОРЫХ

ПОДДАННЫЕ ТЕРПЯТ НУЖДУ, ПРОЯВЛЯЮТ АЛЧНОСТЬ И СТАНОВЯТСЯ ВРАЖДЕБНЫМИ (СВОЕМУ ПРАВИТЕЛЮ). СООБРАЖЕНИЯ О (ВЫБОРЕ) СОЮЗНИКОВ

Глава 5

Если два соседа (государя, желающего победить) нахо­дятся в одинаковом состоянии затруднения, то (при возник­новении вопроса), против кого идти — против основного врага или же против того, на которого удобно напасть, следует выступать против основного врага. Если достигнут успех над последним, то тогда следует выступать против того, на которого удобно напасть. Ведь при успехе основного врага (другой), тот, на которого удобно напасть, может при случае и оказать помощь, но никак не основной враг, если тот, на которого удобно напасть, имел бы успех. [...]

[...] Следует выступать против основного врага, хотя бы у того были и незначительные затруднения, ибо у подверг­шегося нападению незначительные затруднения становятся тяжелыми. Правда, конечно, что значительные затруднения (того, на которого удобно напасть) станут еще более тяже­лыми, но, с другой стороны, не подвергшийся нападению и находящийся в незначительных затруднениях (основной) враг с легкостью устранит свои затруднения и придет на помощь тому, на которого удобно было напасть. Он тогда набросится (на желающего победить) с тыла. [...]

Еще является вопрос: идти ли против более сильного, но несправедливого (правителя) или же против слабого, но такого, который правит справедливо. Следует идти против более сильного, но правящего несправедливо. Ибо если силь­нейший, но правящий несправедливо подвергнется нападе­нию, то его подданные не будут ему помогать; они могут изгнать его или перейти на сторону его врага. Если же

подвергнется нападению более слабый, но правящий спра­ведливо, то его подданные будут ему помогать и станут сопутствовать ему, если ему придется бежать. [...]

Истощенные подданные делаются алчными и становят­ся враждебными (к своему правителю). И, будучи враждеб­ными, они переходят к врагу или же убивают своего владыку.

Поэтому не следует вызывать причины, создающие ис­тощение, алчность и враждебность подданных. Те же при­чины, которые могли бы возникнуть, следует немедленно устранить. [...]

Выступать в поход совместно с другими следует лишь после того, как причины, побуждающие союзников к веде­нию войны или заключению мира, будут должным образом взвешены. (Следует выступать тогда), когда (союзники) об­ладают силой и честностью. [...]

Теперь возникает вопрос, с кем следует предпринимать совместный поход — с одним более сильным или с двумя равными? Лучше с двумя равными. Ибо (желающий побе­дить) будет всегда под властью более сильного. Над рав­ными же ему он сможет получить превосходство и выгоды. Между двоими легко посеять раздор, и если один окажется враждебным, то двое других смогут его обуздать и дать ему испытать последствия раздора.

Еще возникает вопрос, с кем лучше заключить союз — с одним равным или же с двумя более слабыми? Лучше с двумя более слабыми. Ибо они смогут выполнить то, что может быть совершено только двоими, и вместе с тем они будут подчиняться (желающему победить, который сильнее их). [...]

Печатается по: Артхашастра, или На­ука политики / Пер. с санскрита. М.,

1993. С. 31—37, 284—293, 296, 298 —

299, 306—310.

ПРИМЕЧАНИЯ

Согласно толкованию Ганапати Шастри, это означает: «Такой Госу­дарь, у которого основы государства негодны, погибает от этих основ».

Сюнь-цзы

(ок. 313 — ок. 238 гг. до н. э.) — китайский фило­соф, последователь Конфуция. Его имя — Куан, по прозвищу Цин. Родился в царстве Чжао, проис­ходил из состоятельной семьи, получил блестящее образование. В 264 г. он переезжает в царство Ци, где выступает со своими взглядами в знаменитой академии «Цзися». Вскоре получает титул «перво­го сановника» (ле дафу) и положение главы ученых царства. Примерно через десять лет стал начальни­ком уезда Ланьлин в царстве Чу. В 238 г. оставил службу и совместно с учениками занялся создани­ем трактатов — научного труда, получившего впо­следствии его имя — «Сюнь-цзы». Первые перево­ды на европейские языки появились в 20-е годы XX в. Опубликованный в 1973 г. перевод на рус­ский язык отдельных глав-трактатов содержит не только философские, но и общественно-политичес­кие взгляды Сюнь-цзы. В них большое внимание уделялось политическим вопросам: проблемам го­сударственного устройства, права, войны и мира, управления людьми, равенства и неравенства в об­ществе, создания и применения законов, соблюде­ния традиций и государственной дисциплины. Ос­новные идеи этого труда оказали влияние на после­дующее развитие китайской философской и общественно-политической мысли. (Текст подоб­ран Л. Н. Алисовой.)

«сюнь-цзы»

Глава шестая

ПРОТИВ ДВЕНАДЦАТИ МЫСЛИТЕЛЕЙ

Ныне в мире появились люди, которые приукрашивают коварные учения и порочные высказывания, [стремятся] с их помощью посеять смуту в Поднебесной и хитроумными, ловкими увертками затуманить [головы людей] в Поднебес-

ной, чтобы они не знали, где правда, где ложь, где порядок и где смута. [...]

[Они] не понимают значения объединения Поднебесной и создания [единого] государства, почитают [лишь] заслуги, проявляют излишнее [усердие] в умеренности и ограничении желаний и пренебрегают различиями и рангами, в результате чего осуществление этих различий и разницы между прави­телем и подданным становится невозможным; однако их взгляды имеют основания, высказывания содержат доводы, что может ввести в заблуждение и обмануть народ. [...]

[Они] почитают законы, но [сами] не обладают ими, [они] не следуют [старым установлениям] и предпочитают создавать [свои], наверху стремятся прислушаться к прави­телю, внизу — следовать обычаям; речи, которые [они про­износят] с утра до вечера, составляют целые сборники, од­нако если попытаться внимательно вникнуть в них, то они окажутся расплывчатыми и не содержащими ничего подле­жащего заимствованию; [с их помощью] нельзя управлять государством [...]

Глава девятая

ПРАВЛЕНИЕ ВАНА

Спрашивают: как осуществлять управление [государ­ством]?

Отвечаю: мудрых и способных людей нужно выдвигать [на должности] независимо от их положения; ленивых и не­способных людей нужно немедленно отстранять [от долж­ности]; главных злодеев нужно казнить, не дожидаясь их перевоспитания; обычных, средних людей нужно воспиты­вать, не дожидаясь, когда к ним придется применить меры [наказания]. [...] Всем тем, кто произносит коварные речи, совершает дурные поступки, обладает дурными наклонно­стями, бродяжничает и вызывает волнения,— всем им сле­дует дать занятие и затем воспитывать их, дать время [для исправления], поощрять их путем наград и предостерегать с помощью законов об уголовных наказаниях и штрафов.

Того, кто [сумеет] спокойно заниматься делом, следует привлекать; того же, кто не хочет заниматься делом, следует изгонять. [...]

Великий долг в управлении делами [государства] состо­ит в следующем: того, кто приходит с добрыми намерени­ями, следует встречать в соответствии с нормами ритуала;

того же, кто приходит с недобрыми намерениями, следует встречать законами об уголовных наказаниях. Когда так различают эти два [типа] людей, талантливые и бесталанные люди не могут быть смешаны, а правда и ложь не могут быть перепутаны. Когда талантливые и бесталанные не сме­шиваются, выдающиеся и талантливые личности получают возможность выдвигаться вперед; когда правда и ложь не путаются, в государстве [воцаряется] порядок. [...]

Если в управлении [государством] прибегать лишь к угрозам, запугиванию и жестокостям и не стремиться великодушно вести за собой людей, низы будут напуганы, не осмелятся сблизиться [с правителем], будут скрытны и не посмеют открыть ему [истинную картину дел в стране]. В этом случае большие дела [в государстве] будут запущены, а малые — погублены.

Если проявлять [к народу] лишь терпимость и снис­хождение, вести его за собой [только с помощью] вели­кодушия и не пресекать его [дурные поступки], тогда ко­варные речи будут звучать повсюду, странные слова, как острый нож, будут резать [слух]. Таким образом возникнет множество запутанных дел, что будет лишь вредить [управ­лению страной].

Отсюда видно, что, когда есть закон, но нет обсужде­ний, те [дела], которые [прямо] законом не затрагиваются, приходят в упадок; когда должность [получена], но [получи­вший ее] не обладает широкими [знаниями], дела, которые не входят в его [прямые] служебные обязанности, гибнут. Поэ­тому, когда есть закон и есть обсуждения, когда получивший должность обладает широкими [знаниями], [люди] не скрыва­ют своих намерений, добрые дела не упускаются, во всех делах не допускают ошибок, и все это под силу лишь совер­шенному человеку. Поэтому справедливость и мир — это мерило правления, середина и согласие — его правила. Те дела, которые предусмотрены законом, нужно вести согласно закону; те дела, которые законом [прямо] не предусмотрены, нужно совершать по аналогии — вот что значит полностью осуществлять управление [государством].

Если же быть эгоистичным и пристрастным и не приме­нять правильные методы, правление также будет пристра­стным. Поэтому бывают случаи, когда [методы] правления прекрасны, а в стране — смута; но с древности и до наших дней не было слышно, чтобы смута существовала при совер­шенном [правителе]. Предание гласит: «Порядок рождается благодаря совершенным людям, смуту вызывают люди нич­тожные».

Если распределение [будет] равным, тогда не хватит на всех; если уравнять власть, станет невозможным единство; если все будут равны, никого не заставишь [работать]. [По­добно тому как] существуют небо и земля, существуют раз­личия между теми, кто наверху, и теми, кто внизу. [...]

[...] Когда народ испытывает страх перед приказами [правителя], нет ничего лучше, как проявить к нему великоду­шие. Отбирать [на службу] мудрых и прекрасных [людей], выдвигать честных и заслуживающих уважения, проповедо­вать почитание родителей и старших братьев, поддерживать сирот и вдов, помогать бедным и нищим — и тогда народ будет спокойно [следовать] приказам [правителя]. А когда народ спокойно [следует] приказам [правителя], то и прави­тель может спокойно управлять [государством]. Предание гласит: «Правителя [можно сравнить] с лодкой, а народ — с водой: вода может нести лодку, а может ее и опрокинуть». Здесь имеется в виду именно то, о чем говорилось [выше]. Поэтому если правитель стремится к спокойствию, то, [что­бы достичь его], нет ничего лучше, как издавать справед­ливые приказы и любить народ; если правитель стремится к славе, то, [чтобы добиться ее], нет ничего лучше, как почитать ритуал и уважать ученых; если [правитель] стремит­ся утвердить свои заслуги,— для этого нет ничего лучше, как почитать мудрых и привлекать способных людей. Вот что [составляет] главные звенья в правлении монарха. Если [эти] три звена [используются] правильно, то и все остальные дела вершатся правильно; если три звена [используются] непра­вильно, то пусть даже все остальные дела частично и будут вершиться правильно, это не принесет пользы. [...]

[...] Когда я непомерными налогами привожу [государ­ство] к гибели, этим пользуется враг, который получает [богатство моей страны] и становится от этого более могуще­ственным. Таким образом, взимание [с населения] непомер­ных налогов — это путь, вызывающий разбой, обогащаю­щий врага, приводящий к гибели государство и самого себя, — вот почему мудрый правитель не идет этим путем.

Когда [я] полагаюсь лишь на силу, я в любом случае стремлюсь победить [другой] народ лишь с помощью силы, независимо от того, обороняет ли он свои стены или высту­пил против меня первым; в этом случае ущерб, причиненный народу другого [царства], будет велик [...] ненависть народа этого [царства] ко мне будет [также] велика; а раз ненависть этого народа ко мне будет велика, он будет постоянно по­мышлять о войне против меня. Когда я стремлюсь победить

другой народ лишь с помощью силы, независимо от того, обороняет он свои стены или выступил против меня первым, ущерб, причиняемый в этом случае народу моей страны, будет также велик. Если же ущерб, причиненный народу моей страны, будет велик, ненависть народа ко мне будет [также] велика; [...] он не будет изъявлять желание воевать за меня. Когда народ другого [царства] постоянно помышляет о войне против меня, а народ моей страны не желает воевать за меня,— это и составляет причину того, что сильное [царство] становится слабым. Когда земли прибавляется, но народ покидает [меня], когда забот много, а славных дел мало, когда территория [царства] расширяется, но народ, который должен ее охранять, уменьшается,— это и составляет при­чину того, что обширное [царство] становится маленьким. [...]

[.,.] Люди, живя в мире, не могут не жить сообща; если же они живут сообща, но [при этом] не осуществляют раз­деления [обязанностей], тогда возникает соперничество. Ког­да возникает соперничество, это приводит к беспорядку; когда возникает беспорядок, это приводит к тому, что [люди] покидают [свои жилища]; когда [люди] покидают [свои жи­лища], это приводит к ослаблению [государства]; ослабление же [государства] приводит к тому, что [люди] не могут побеждать вещи. В этом случае, даже имея жилища, [люди] не могут спокойно жить в них. [Отсюда видно, что] человек ни на миг не может отбрасывать ритуал и чувство долга.

Когда благодаря [соблюдению ритуала и чувству долга] человек способен почитать родителей,— это называется сы­новней почтительностью; когда благодаря [соблюдению ритуала и чувству долга] человек способен почитать стар­шего брата,— это называется почтительностью младшего брата к старшему; когда благодаря [соблюдению ритуала и чувству долга] человек способен почитать тех, кто находит­ся наверху, — это называется послушанием; когда благодаря [соблюдению ритуала и чувству долга] человек способен заставить служить себе тех, кто находится внизу,— это на­зывается быть правителем. «Быть правителем» — значит уметь [заставить людей] жить сообща. [...]

Глава десятая

ОБОГАЩЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

[...] Если в делах исходить [только] из личных интересов и это не будет иметь плохих последствий, если дать волю

желаниям и не ограничивать их, это вызовет волнения в серд­це народа, и его невозможно будет успокоить. И тогда даже мудрецы и те не смогут управлять государством; если же мудрецы не смогут управлять государством, не будет ни заслуг, ни почетных обязанностей; [...] люди не будут разъ­единены. Если же люди не будут разъединены, не будет различия между положением правителя и подданного. Если не будет правителя, который бы управлял своими поддан­ными, тогда [те, кто] наверху, не будут управлять [теми, кто] внизу, и [из-за того, что] люди дадут волю своим желаниям, в Поднебесной возникнут несчастья. [...]

Путь к богатству страны [состоит в] экономном рас­ходовании [вещей] и [обеспечении] достатка народу; кроме того, нужно уметь сохранять излишки [вещей]. Экономное расходование [вещей] должно определяться ритуалом, доста­ток народу должен быть [обеспечен] путем правильного управления [государством]. Если народ [живет] в достатке, тогда будут и большие излишки [вещей]. Если обеспечить народу достаток, он будет богат; если народ будет богат, поля станут плодородными, и их легко" будет обрабатывать. Если поля будут плодородными и хорошо обработанными, производство вещей увеличится в сто раз. Если верхи будут, следуя закону, взимать налоги, а низы, следуя ритуалу, эко­номно расходовать [вещи], то излишки будут накапливаться, возвышаясь холмами и горами, для их хранения будет не хватать места, и время от времени их даже, возможно, придется уничтожать. [...]

[...] Труд простых людей лишь тогда успешен, когда он направляется добродетельным правителем; совместная жизнь простых людей лишь тогда спокойна, когда она на­правляется добродетельным правителем; имущество про­стых людей лишь тогда накопляется, когда [это накопление] направляется добродетельным правителем; способности про­стых людей лишь тогда находят правильное применение, когда они направляются добродетельным правителем; жизнь простых людей лишь тогда становится долгой, когда она направляется добродетельным правителем. [...]

Глава двадцать вторая

ИСПРАВЛЕНИЕ ИМЕН

[...] Народ легко заставить быть единым в своих стрем­лениях, если использовать для этого правильный путь, но

нельзя совместно с ним выяснять необходимость [этого]. Поэтому мудрый правитель воздействует на народ с помощью власти, ведет его за собой, указывая ему правильный путь, извещает его [о своих решениях] с помощью приказов; давая нужную оценку, поощряет достойных и с помощью уголов­ных наказаний пресекает [недостойные действия]. Таким об­разом, народ, которым правит просвещенный правитель, изменяется и идет по правильному пути так, как будто он наделен чудесной силой! Разве есть здесь о чем спорить?

Однако сейчас [...] в Поднебесной царит беспорядок, появились вредные высказывания, а правители не имеют власти, чтобы справиться с этим, не имеют законов об уголовных наказаниях, чтобы пресечь эти вредные слова. Поэтому и становится необходимым спор! [...]

Печатается по: Древнекитайская фи­лософия. Собрание текстов. В 2 т. Т. 2. М., 1973. С. 147, 156, 158—163, 172—174, 181, 190.

Тит Лукреций Кар

(ок. 99/95 —55 дон. э.) —

древнеримский поэт и мыслитель, философ-просве­титель. Достоверные факты о жизни и деятельности Лукреция отсутствуют. Можно лишь утверждать, что он был современником Юлия Цезаря и Цицеро­на. Данное обстоятельство позволяет раскрыть связь его знаменитой поэмы «О природе вещей» (не опубликованной при жизни ее создателя) с историей республиканского Рима в период его глубокого кризиса. Внешние войны, носившие по существу колониальный характер, сочетались с многочислен­ными внутренними вооруженными конфликтами и политическими распрями, восстаниями италий­ских, испанских племен и рабов, что подрывало устои римской цивилизации и в конечном счете способствовало ее распаду и полному крушению. Лукреций был историческим свидетелем зарождав­шейся военной диктатуры Римской империи. Поли­тическая борьба велась с небывалым ожесточением и сопровождалась массовыми жертвами. Драма­тизм ситуации отразился на содержании поэмы Лукреция. Большое влияние на поэта оказал вы­дающийся греческий философ Эпикур, один из создателей атомистической теории строения вещей. Не случайно в поэме «О природе вещей», состоящей из шести книг (по-видимому, произведение не было закончено), первые две книги посвящены в основ­ном атомистике, хотя сам термин «атом» здесь не употребляется. В первой книге содержится просьба к богине Венере уговорить бога войны Марса покончить с войнами на Земле и даровать римля­нам мир. В четвертой книге Лукреций размышляет о философских основах бытия и о биосоциальной природе человека. С точки зрения эволюции поли­тической мысли особый интерес представляет пятая книга, в которой представлена беспрецедентная по содержанию и уникальная по форме изложения история развития человечества, его культуры и язы­ков. В заключительной книге Лукреций вновь возвращается к проблеме человеческого познания

и человеческих трагедий. Философско-историче-ская поэма Лукреция оказала огромное влияние на развитие гуманистической традиции не только в эпоху Возрождения, но и в последующем. (Текст подобран А. А. Миголатьевым.)

О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ

Книга первая

В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом, С областей неба главу являвшей, взирая оттуда Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу, Эллин впервые один осмелился смертные взоры Против нее обратить и отважился выступить против. И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным . Небо его запугать не могли, но, напротив, сильнее

70 Духа решимость его побуждали к тому, чтобы крепкий Врат природы затвор он первый сломить устремился. Силою духа живой одержал он победу и вышел Он далеко за предел ограды огненной мира, По безграничным пройдя своей мыслью и духом

пространствам.

Как победитель, он нам сообщает оттуда, что может Происходить, что не может, какая конечная сила Каждой веши дана и какой ей предел установлен. Так в свою очередь днесь религия нашей пятою Попрана, нас же самих победа возносит до неба.

80 Тут одного я боюсь: чтобы как-нибудь ты не подумал, Что приобщаешься мной к нечестивым ученьям,

вступая

На преступлений стезю. Но, напротив, религия больше И нечестивых сама и преступных деяний рождала.

150 Из ничего не творится ничто по божественной воле. И оттого только страх всех смертных объемлет,

что много

Видят явлений они на земле и на небе нередко, Коих причины никак усмотреть и понять не умеют, И полагают, что всё это божьим веленьем творится. Если же будем мы знать, что ничто не способно

возникнуть

Из ничего, то тогда мы гораздо яснее увидим Наших заданий предмет: и откуда являются вещи, И каким образом всё происходит без помощи свыше.

Книга вторая

Сладко, когда на просторах морских разыграются

ветры, С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей

другого.

Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны, Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко. Сладко смотреть на войска на поле сраженья

в жестокой

Битве, когда самому не грозит никакая опасность. Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно Светлые выси, умом мудрецов укрепленные прочно: Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду, 10 Как они бродят и путь, заблуждался, жизненный ищут; Как в дарованьях они состязаются, спорят о роде, Ночи и дни напролет добиваясь трудом неустанным Мощи великой достичь и владыками сделаться мира. О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые! В скольких опасностях жизнь, в каких протекает

потемках

Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно, Что об одном лишь природа вопит и что требует

только,

Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась Чувством приятным вдали от сознанья заботы

и страха? 40 Разве, когда ты порой глядишь на свои легионы,

Что по равнине снуют, представляя примерную битву, Вместе с большим подкрепленьем в запасе и конницей

сильной,

С равным оружьем в руках, с одинаковой силою духа, 43а Иль когда видишь ты флот снующим повсюду на море, Что ж, убегают тогда, устрашенные зрелищем этим, В ужасе все суеверья твои? Разве страх перед смертью Сердце покинет твое, оставив его беззаботным? Если ж мы видим, что это смешно и глумленья

достойно, В самом же деле боязнь и заботы, преследуя смертных,

Не устрашаются звоном доспехов и грозным оружьем, 50 Но пребывают всегда средь царей и властителей смело, И не робеют они ни пред золота блеском нисколько, Ни перед пышностью яркой роскошных пурпуровых

тканей,

То усомнишься ли ты, что сила здесь в разуме только, Если к тому же вся жизнь пробивается наша в потемках?

Знай же: материя вся безусловно не сплочена тесно, Ибо все вещи, как мы замечаем, становятся меньше И как бы тают они в течение долгого века, 70 И похищает их ветхость из наших очей незаметно;

В целом, однако, стоит нерушимо вещей совокупность

В силу того, что тела, уходящие прочь, уменьшают

Вещи, откуда ушли, а другие собой приращают:

Те — заставляя стареть, а эти — цвести им на смену,

Всё же не медля и тут. Так весь мир обновляется вечно;

Смертные твари живут, одни чередуясь с другими,

Племя одно начинает расти, вымирает другое,

И поколенья живущих сменяются в краткое время,

В руки из рук отдавая, как в беге, светильники жизни.

Книга третья

Денег алчба, наконец, и почестей жажда слепая 60 Нудят несчастных людей выходить за пределы закона И в соучастников их обращают и в слуг преступлений, Ночи и дни напролет заставляя трудом неустанным Мощи великой искать. Эти язвы глубокие жизни Пищу находят себе немалую в ужасе смерти. Ибо постыдный позор и жестокая бедность обычно Несовместимы для нас с приятною, тихою жизнью И представляются нам как будто преддверием смерти. Люди, стремясь убежать от этого дальше и дальше, Всё это прочь отстранить, объятые ложным испугом, 70 Кровью сограждан себе состояния копят и жадно Множат богатства свои, громоздя на убийство

убийство,

С радостью лютой идут за телом умершего брата, И пировать у родных ненавидят они и страшатся. Точно таким же путем от этого страха нередко Гложет их зависть, что тот могуществен, этот во блеске Шествует славы своей, привлекая всеобщие взоры,

Им же приходится жить, валяясь в грязи и во мраке. Люди иные порой ради имени гибнут и статуй. Часто же их до того доводит боязнь перед смертью, 80 Что, отвращеньем полны и к жизни и к свету дневному, От безысходной тоски они сами себя убивают, Вовсе забыв, что тоска их питается этим же страхом. Он прогоняет и стыд, он и узы теснейшие дружбы Врозь расторгает, и он извращает вконец благочестье.

Книга четвертая

Если же думает кто, что немыслимо знанье, не знает, 470 Может ли это он знать, коль свое утверждает незнанье. И с утверждающим так заводить не желаю я спора, Ибо он голову там помещает, где ноги должны быть. Но тем не менее я, допуская, что знает он это, Как же, — спрошу, — если он не видал достоверного

раньше,

Знает он то, что собой представляет незнанье и знанье, Что породило в нем мысль как об истинном, так

и о ложном?

Как разобрался он в том, что сомнительно, что достоверно?

Ты убедишься сейчас, что понятие истины чувства В нас порождают; и чувств опровергнуть ничем

невозможно,

480 Ибо доверие в нас возбуждать наибольшее должно То, что само по себе своей истиной ложь побеждает. Что же доверие в нас возбуждать может больше,

чем чувство?

Будет ли разум, идя от ложного чувства, способен Противу чувств возражать, коль из них целиком он

исходит? Если же не верны они, то и разум весь должен быть

ложен.

Книга пятая

День ото дня улучшать и пищу, и жизнь научали Те, при посредстве огня и всяческих нововведений, Кто даровитее был и умом среди всех выдавался. Начали строить цари города, воздвигать укрепленья,

В них и оплот для себя находя, и убежище сами;

1110 И поделили поля и скотину они, одаряя

Всех по наружности их и по их дарованьям и силам, Ибо наружность тогда почиталась и славились силы. Позже богатство пришло, и золото было открыто. Что без труда и красивых и сильных лишило почета, Ибо за тем, кто богаче, обычною следуют свитой Те, кто и силой своей, и красой богачей превосходит. Тот же, кто в жизни себе кормилом взял истинный

разум,

Тот обладает всегда богатством умеренной жизни: Дух безмятежен его, и живет он, довольствуясь малым.

1120 Люди же вместо того устремились ко славе и власти, Думая этим себе благоденствие твердо упрочить И проводить свою жизнь при достатке в спокойствии

полном. Тщетно! Все те, кто достичь до вершины почета

стремится,

Гибельным сделали путь по дороге, к нему восходящей. С самых почета высот будто молнией их поражает Зависть и в Тартара мрак низвергает нередко

кромешный.

1131 Зависть ведь чаще всего зажигает, как молния выси,

1132 Все, что стоит над другим и вершиной своей выдается. 1127 Лучше поэтому жить, повинуясь, в спокойствии полном,

Нежели власти желать верховной и царского сана. Пусть же напрасно они обливаются потом кровавым, ИЗО Изнемогая в борьбе на пути честолюбия узком:

1133 Всё разуменье свое из чужих они уст почерпают, Слушают мненья других, а собственным чувствам

не внемлют. Было так прежде, так есть и теперь и впоследствии

будет.

По убиеньи царей ниспровергнуты в прахе лежали Гордые скипетры их и былое величие тронов, И украшенье державной главы, обагренное кровью, Под ноги черни упав, за великую почесть платилось: 1140 Жадно ведь топчется то, что некогда ужас внушало. Смуты настали затем и полнейший во всем беспорядок: Каждый ко власти тогда и к господству над всеми

стремился.

Некие люди затем избранью властей научили И учредили права, дабы люди держались законов. Род же людской до того истомился насилием вечным И до того изнемог от раздоров, что сам добровольно

Игу законов себя подчинил и стеснительным нормам. Каждый ведь сам за себя порывался во гневе жесточе Мстить, чем теперь это нам дозволяет закон

справедливый, 1150 И потому опротивела жизнь при насилии вечном.

Страх наказаний с тех пор омрачает все прелести жизни: В сети свои произвол и насилие каждого ловят, Обыкновенно к тому, от кого изошли, возвращаясь; Жить для того нелегко спокойной и мирною жизнью, Чьи нарушают дела договоры всеобщего мира.

1220 Как содрогнется земля, опаленная страшным ударом Молньи, а небо кругом огласят громовые раскаты? И не трепещут ли все племена и народы, и разве Гордые с ними цари пред богами не корчатся в страхе, Как бы за гнусности все, и проступки, и наглые речи Не подошло, наконец, и тяжелое время расплаты? Также, над морем когда проносясь, сокрушительной

силой

Ветер неистовый мчит по волнам предводителя флота, Все легионы его и слонов вместе с ним увлекая,— Разве тогда не дает он обетов богам и, объятый

1230 Страхом, не молит он их о затишье и ветре попутном? Тщетно: подхваченный вдруг ураганом неистовым,

часто

Он, несмотря ни на что, уносится к заводям смерти. Так все деянья людей сокровенная некая сила Рушит, а пышные связки и грозные с ними секиры Любо, как видно, ей в прах попирать и посмешищем

делать.

И наконец, когда вся под ногами колеблется почва, Падают или грозят города потрясенные рухнуть, — Что же тут странного в том, если так поколения

смертных Уничижают себя и всецело богам оставляют

1240 Чудные силы и власть управления всею вселенной?

Древним оружьем людей были руки, ногти и зубы, Камни, а также лесных деревьев обломки и сучья, Пламя затем и огонь, как только узнали их люди. Силы железа потом и меди были открыты, Но применение меди скорей, чем железа, узнали: Легче ее обработка, а также количество больше. Медью и почву земли бороздили, и медью волненье 1290 Войн поднимали, и медь наносила глубокие раны;

Ею и скот и поля отнимали: легко человекам Вооруженным в бою безоружное всё уступало. Мало-помалу затем одолели мечи из железа, Вид же из меди серпа становился предметом насмешек; Стали железом потом и земли обрабатывать почву, И одинаковым все оружием в битвах сражаться. Прежде верхом на коня садился в оружии всадник И, управляя уздой, он правою бился рукою; Позже в обычай вошло в колесницах двуконных

сражаться,

1300 После же к паре коней припрягать еще пару другую И в серпоносных нестись колесницах в опасную битву. Там и луканских волов, змееруких и видом ужасных, С башней на спинах сносить приучали ранения пуны И на войне приводить в смятение полчища Марса. Так порождалось одно из другого раздором жестоким Всё, что людским племенам угрожает на поле сраженья, День ото дня прибавляя всё новые ужасы битвы. Также пытались быков приспособить к военному делу, Вепрей свирепых пускать покушались на вражее войско,

1310 А иногда даже львов пред собой выпускали могучих В сопровожденьи свирепых вождей и погонщиков

ратных,

Ведших зверей на цепях и умевших направить искусно. Тщетно: они, разъярившись, в пылу беспорядочной

бойни

Мяли свирепо полки и своих и чужих без разбора, Страшно при этом тряся головами с косматою гривой. И не могли успокоить коней, перепуганных ревом, Всадники, ни обуздать, ни направить на вражьи отряды. В ярости львицы неслись и кидались прыжками

с разбегу

Всюду; стремились схватить попадавшихся встречных

за горло,

1320 Или же, с тылу напав неожиданно, рвали на части. Раненых тяжко они повергали с размаху на землю, Цепко зубами схватив и терзая когтями кривыми. Да и быки на своих же бросались, ногами топтали, И животы и бока лошадей прободали рогами Снизу, и землю кругом взрывали грозными лбами. Мощным пронзали клыком своих же союзников вепри, В бешенстве кровью своей обагряя обломки оружья,

1329 Производили разгром без разбора и конных и пеших.

1330 Прядали лошади прочь, избегая жестоких укусов, Иль, становясь на дыбы, по воздуху били ногами.

Тщетно! Им жилы клыки подсекали, и тут же на месте Падали наземь они, распластавшися в тяжком паденье. Даже и те, что, давно приручившись, ручными

считались,

Воспламенялись у всех на глазах при сраженье от шума, Криков, смятения, ран, беспорядка, разгрома и бегства; И уже больше никак осадить было их невозможно: Врозь разбегались тогда все звери различной породы, Как и луканские ныне волы, недобитые, часто 1340 Все врассыпную бегут, свои же войска попирая.

«Может быть, всё это так. Хоть и трудно поверить,

что люди

Были не в силах умом постичь и предвидеть заране Гнусности этого зла, угрожавшего сделаться общим. Можно скорей согласиться бы с тем, что это бывало В разных вселенной мирах, сотворенных на разных

началах, Чем на одном лишь каком-либо круге земном

совершалось.

Но не в надежде врагов одолеть воевали так люди, А из желанья стенать их заставить, хотя бы погибнув, По недоверью к числу своему и нуждаясь в оружье.

1430 Так человеческий род понапрасну и тщетно хлопочет, Вечно в заботах пустых проводя свою жизнь бесполезно Лишь оттого, что не ведает он ни границ обладанья, Ни предела, доколь наслажденье истое длится. Это и вынесло жизнь постепенно в открытое море И подняло из пучин войны великие волны. Солнце же вместе с луной — караульщики мира,—

великий

Неба вертящийся свод сияньем своим озаряя, Людям внушили, что смена времен годовых неизменно, Так же, как всё во вселенной, свершается в строгом

порядке.

1440 Жизнь проводили уже за оградою крепкою башен И, на участки разбив, обрабатывать начали землю, Море тогда зацвело кораблей парусами, и грады Стали в союзы вступать и взаимно оказывать помощь, Как появились певцы, воспевавшие века деянья; А незадолго пред тем изобретены были и буквы. Вот отчего мы о том, что до этого было, не знаем Иначе, как по следам, истолкованным разумом нашим, Судостроенье, полей обработка, дороги и стены, . Платье, оружье, права, а также и все остальные

1450 Жизни удобства и все, что способно доставить усладу: Живопись, песни, стихи, ваянье искусное статуй — Всё это людям нужда указала, и разум пытливый Этому их научил в движенье вперед постепенном. Так изобретенья все понемногу наружу выводит Время, а разум людской доводит до полного блеска. Видели ведь, что одна за другой развиваются мысли, И мастерство наконец их доводит до высших пределов.

Книга шестая

Первые некогда злак, приносящий плоды, даровали Жалкому роду людей осиянные славой Афины; Жизнь обновили они и законы для всех учредили, Первые подали всем утешения сладкие жизни, Мужа родивши, таким одаренного сердцем, который Всё объяснил нам, из уст источая правдивые речи. Даже по смерти его откровений божественных слава, Распространившись везде, издревле возносится к небу. Ибо, когда он узрел, что потребное смертным

для жизни

10 И поддержанья ее предоставлено им в изобилье, Что обеспечена жизнь безопасностью сколько

возможно,

Что возвышает людей и богатство, и знатность, и слава И что кичатся они сыновей своих именем добрым, Но тем не менее всех снедает в сердце забота, И беспрерывно их дух угнетают невольные страхи, Гложет сомненье всегда и тяжкие жалобы мучат, — Уразумел, что порок заключается в самом сосуде И что порочность его постоянно внутри разлагает Всё, что приходит извне, даже самые ценные вещи.

20 Ибо увидел он тут, что сосуд подтекает и треснул, Так что наполнить его до краев никогда невозможно, Да и, с другой стороны, отвратительный вкус

принимает,

Видимо, все, что внутри накопляется в этом сосуде. Вследствие этого он правдивою речью очистил Людям сердца и конец положил он и страсти и страху. В чем состоит, объяснил он, высшее благо, какого Все мы стремимся достичь, и путь указал по тропинке Краткой, какою его достигаем мы прямо и быстро; Сколько рассеяно зла в делах человеческих всюду,

30 Как, разлетаясь, оно различно людей настигает

В силу законов природы, естественно или случайно; Он указал и врата,— откуда мы можем навстречу Выйти ему, — доказав, что род человеческий часто Вовсе напрасно в душе волнуется скорбной тревогой.

Печатается по: Лукреций. О природе вещей. М., 1958. С. 27, 29, 58 — 60, 95, 139, 198, 200, 201,204—206.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Лукреций. О природе вещей. М., 1876; То же. М., 1904; 1913 (изд. 2); 1933 (изд. 3); То же. М.; Л., 1936; Антология мировой философии. В 4 т. Т. 1. Философия древности и средневековья. Ч. 1. М., 1969. С. 360—370.

Библия

(греч., букв. — книги;

VIII в. до н. э.— II в. н. э.)—

собрание священных книг иудейской и христиан­ской религий. Состоит из двух частей: Ветхого Завета, который признается Священным Писанием обеих религий, и Нового Завета, признаваемого лишь христианством. Ветхий Завет написан в ос­новном на древнееврейском языке. Он включает 39 книг, завершенных в IIIII вв. до н. э. Новый Завет включает 4 Евангелия (от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна), Деяния святых Апостолов, 21 Послание святых Апостолов, Апокалипсис, или Откровение святого Иоанна Богослова, а также не канонические, но признаваемые Церковью книги (Иудифи, Товита и др.). Новый Завет датируется примерно серединой I — началом II в. н. э., напи­сан на древнегреческом языке. Христианство как религия оформилось в середине II в. н. э. Одна из основных идей христианства — мессиан­ство. По Ветхому Завету, Бог спасает избранный им иудейский народ через своего «помазанника» — мессию. Согласно Новому Завету, мессия — Иисус Христос, выступающий как жертва, принесенная Богом во искупление первородного греха людей. Он является Спасителем всего человечества. По церковной христианской традиции, библейские кни­ги — продукт божественного откровения, книги написаны пророками, апостолами и их учениками. Ниже приведены извлечения из Нового Завета: 1) от Матфея святое благовествование, содержащее зна­менитые заповеди из Нагорной проповеди Иисуса Христа (глава 5). 2) Послание к Римлянам святого Апостола Павла, в котором раскрывается боже­ственное происхождение власти: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установ­лены». 3) Откровение святого Иоанна Богослова, поражающее воображение пророческими картина­ми конца света, Страшного суда Господня (Апока­липсиса). (Текст подобран А. А. Миголатьевым.)

ОТ МАТФЕЯ СВЯТОЕ БЛАГОВЕСТВОВАНИЕ

Глава 5

1. Увидев народ, Он взо­шел на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его.

2. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:

3. Блаженны нищие ду­хом; ибо их есть Царст­во Небесное.

4. Блаженны плачущие; ибо они утешатся.

5. Блаженны кроткие; ибо они наследуют землю.

6. Блаженны алчущие и жаждущие правды; ибо они насытятся.

7. Блаженны милостивые; ибо они помилованы будут.

8. Блаженны чистые серд­цем; ибо они Бога уз­рят.

9. Блаженны миротворцы; ибо они будут наречены сынами Божиими.

10. Блаженны изгнанные за правду; ибо их есть Царство Небесное.

11. Блаженны вы, когда бу­дут поносить вас и гнать и всячески не­праведно злословить за Меня.

12. Радуйтесь и веселитесь; ибо велика ваша награ­да на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

13. Вы соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соле­ною? Она уже ни к чему негодна, как разве вы­бросить ее вон на по­прание людям.

14. Вы свет мира. Не может укрыться город, стоя­щий на верху горы.

15. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.

16. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши доб­рые дела и прославля­ли Отда вашего небес­ного.

17. Не думайте, что Я при­шел нарушить закон или пророков: не нару­шить пришел Я, но ис­полнить.

18. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все.

19. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малей­ших и научит так лю­дей, тот малейшим на­речется в Царстве Не­бесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Не­бесном.

20. Ибо, говорю вам, если 27. праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев,

то вы не войдете 28. в Царство Небесное.

21. Вы слышали, что сказа­но древним: «не уби­вай»; кто же убьет, под­лежит суду (Исход 20,

13). 29.

22. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака»', подлежит си­недриону 2; а кто ска­жет: «безумный», под- 30. лежит геенне огненной.

23. Итак, если ты прине­сешь дар твой к жерт­веннику и там вспом­нишь, что брат твой имеет что-нибудь про­тив тебя, 31.

24. Оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде прими­рись с братом твоим,

и тогда приди и принеси 32. дар твой.

25. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не от­дал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в тем- 33. ницу.

26. Истинно говорю тебе: ты не выйдешь от­туда, пока не отдашь до последнего кодран-та.

Вы слышали, что ска­зано древним: «не пре­любодействуй» (Исход 20, 14).

А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделени­ем, уже прелюбодей­ствовал с нею в сердце своем.

Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от се­бя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было вверже-но в геенну.

И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную (Второзак. 24, 1).

А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины лю­бодеяния, тот подает ей повод прелюбодейство­вать; и кто женится на разведенной, тот пре­любодействует. Еще слышали вы, что сказано древним: «не преступай клятвы, но исполняй пред Госпо­дом клятвы твои» (Ле­вит 19, 12. Второзак. 23, 21).

34. А Я говорю вам: не кля­нись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий;

35. Ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, по­тому что он город вели­кого Царя;

36. Ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного во­лоса сделать белым или черным.

37. Но да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого.

38. Вы слышали, что ска­зано: «око за око и зуб за зуб» (Исход 21, 24).

39. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;

40. И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду;

41. И кто принудит тебя ид­ти с ним одно поприще, иди с ним два.

42. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся.

43. Вы слышали, что ска­зано : «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» (Левит 19, 18).

44. А Я говорю вам: лю­бите врагов ваших, благословляйте прокли­нающих вас, благотво­рите ненавидящим вас

и молитесь за оби­жающих вас и гонящих вас,

45. Да будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и по­сылает дождь на пра­ведных и неправедных.

46. Ибо, если вы будете лю­бить любящих вас, ка­кая вам награда? Не то же ли делают и мы­тари 3?

47. И если вы приветству­ете только братьев ва­ших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

48. Итак, будьте совершен­ны, как совершен Отец ваш небесный.

Глава 6

19. Не собирайте себе со­кровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапыва­ют и крадут;

20. Но собирайте себе со­кровища на небе, где ни моль, ни ржа не истреб­ляют и где воры не под­капывают и не крадут.

21. Ибо где сокровище ваше, там будет и серд­це ваше.

22. Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло;

23. Если же око твое будет худо, то все тело твое

будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

24. Никто не может слу­жить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне .

25. Посему говорю вам: не заботьтесь для души ва­шей, что вам есть и что пить, ни для тела ва­шего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?

26. Взгляните на птиц не­бесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

27. Да и кто из вас, забо­тясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?

28. И об одежде что забо­титесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут? Ни трудятся, ни прядут;

29. Но говорю вам, что и Соломон во всей сла­ве своей не одевался так, как всякая из них;

30. Если же траву нолевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, ма­ловеры!

31. Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеваться?»

32. Потому что всего этого ищут язычники, и по­тому что Отец ваш не­бесный знает, что вы имеете нужду во всем этом.

33. Ищите же прежде Царства Божия и прав­ды Его, и это все прило­жится вам.

34. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: до­вольно для каждого дня своей заботы.

Глава 7

1. Не судите, да не судимы будете.

2. Ибо каким судом су­дите, таким будете су­димы; и какою мерою мерите, такою и вам бу­дут мерить.

3. И что ты смотришь на сучок в глазе брата тво­его, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?

4. Или как скажешь брату твоему: «дай, я выну су­чок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?

5. Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.

6. Не давайте святыни псам и не бросайте жем-

чуга вашего перед сви­ньями, чтобы они не по­прали его ногами сво- 16. ими и, обратившись, не растерзали вас.

7. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; 17. стучите и отворят вам.

8. Ибо всякий просящий получает, и ищущий на­ходит, и стучащему от­ворят. 18.

9. Есть ли между вами та­кой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? 19.

10. И, когда попросит рыбы, подал бы ему змею?

11. Итак, если вы, будучи 20. злы, умеете даяния бла­гие давать детям ва- 21. шим, тем более Отец ваш небесный даст бла­га просящим у Него.

12. Итак, во всем, как хо­тите, чтобы с вами по­ступали люди, так по- 22. ступайте и вы с ними;

ибо в этом закон и про­роки.

13. Входите тесными вра­тами; потому что широ­ки врата и пространен путь, ведущие в поги­бель, и многие идут ими; 23.

14. Потому что тесны врата и узок путь, ве­дущие в жизнь, и не­многие находят их. 24.

15. Берегитесь лжепроро­ков, которые приходят к вам в овечьей одежде,

а внутри суть волки хищные.

По плодам их узнаете их. Собирают ли с тер­новника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доб­рое приносит и плоды добрые; а худое дерево приносит и плоды ху­дые.

Не может дерево доб­рое приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды доб­рые.

Всякое дерево, не при­носящее плода доброго, срубают и бросают в огонь.

Итак, по плодам их уз­наете их.

Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Гос­поди!», войдет в Царст­во Небесное, но испол­няющий волю Отца Моего небесного. Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчест­вовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса тво­рили?»

И тогда объявлю им: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, де­лающие беззаконие». Итак, всякого, кто слу­шает слова Мои сии и исполняет их, уподоб­лю мужу благоразум-

ному, который постро­ил дом свой на камне.

25. И пошел дождь, и раз­лились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал; потому что основан был на камне.

26. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не ис­полняет их, уподобится человеку безрассуд­ному, который постро­ил дом свой на песке.

27. И пошел дождь, и раз­лились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое.

28. И когда Иисус окончил слова сии, народ дивил­ся учению Его:

29. Ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фа­рисеи.

Глава 27

1. Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти.

2. И, связав Его, отвели, и предали Его Понтию Пилату, правителю.

3. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осуж­ден, и, раскаявшись, воз­вратил тридцать сереб­ренников первосвящен­никам и старейшинам,

4. Говоря: согрешил я, предав Кровь невин-

ную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам.

5. И, бросив серебренники в храме, он вышел; по­шел и удавился.

6. Первосвященники, взяв серебренники, сказали: непозволительно поло­жить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови.

7. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погре­бения странников.

8. Посему и называется земля та «землею крови» до сего дня.

9. Тогда сбылось реченное через пророка Ие­ремию, который гово­рит: «и взяли тридцать серебренников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля,

10. И дали их за землю гор­шечника, как сказал мне Господь».

11. Иисус же стал перед правителем. И спросил Его правитель: Ты Царь Иудейский? Иисус ска­зал ему: ты говоришь.

12. И когда обвиняли его первосвященники и ста­рейшины, Он ничего не отвечал.

13. Тогда говорит Ему Пи­лат: не слышишь, сколь­ко свидетельствуют против Тебя?

14. И не отвечал ему ни на одно слово, так что пра­витель весьма дивился.

15. На праздник же Пасхи правитель имел обычай отпускать народу одно­го узника, которого хо­тели.

16. Был тогда у них извест­ный узник, называемый Варавва.

17. Итак, когда собрались они, сказал им Пилат: кого хотите, чтобы я от­пустил вам: Варавву, или Иисуса, называе­мого Христом?

18. Ибо знал, что предали Его из зависти.

19. Между тем, как сидел он на судейском месте, жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, по­тому что я ныне во сне много пострадала за Него.

20. Но первосвященники и старейшины возбу­дили народ просить Ва­равву, а Иисуса погу­бить.

21. Тогда правитель спро­сил их: кого из двух хо­тите, чтобы я отпустил вам? Они сказали: Ва­равву.

22. Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, на­зываемому Христом? Говорят ему все: да бу­дет распят.

23. Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кри­чали: да будет распят.

24. Пилат, видя, что ничто не помогает, но смяте-

ние увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: не­виновен я в крови Пра­ведника Сего; смотрите вы.

25. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших.

26. Тогда отпустил им Ва­равву, а Иисуса, бив, предал на распятие.

27. Тогда воины правителя, взяв Иисуса в пре­торию 5, собрали на Не­го весь полк

28. И, раздев Его, надели на Него багряницу.

29. И, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость; и, становясь перед Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуй­ся, Царь Иудейский!

30. И плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове.

31. И когда насмеялись над Ним, сняли с Него ба­гряницу, и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие.

32. Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его.

33. И, придя на место, на­зываемое Голгофа, что значит: «Лобное ме­сто»,

34. Дали Ему пить уксуса, смешанного с желчью;

и, отведав, не хотел 46. пить.

35. Распявшие же Его де­лили одежды Его, бро­сая жребий;

36. И, сидя, стерегли Его там.

37. И поставили над го- 47. ловою Его надпись, оз­начающую вину Его: «Сей есть Иисус, Царь 48. Иудейский».

38. Тогда распяты с Ним два разбойника: один по правую сторону,

а другой по левую. 49.

39. Проходящие же злосло­вили Его, кивая голо­вами своими 50.

40. И говоря: Разрушающий храм и в три дня Сози­дающий! спаси Себя Са- 51. мого; если Ты Сын Бо­жий, сойди с креста.

41. Подобно и первосвя­щенники с книжниками

и старейшинами и фа- 52. рисеями, насмехаясь, говорили:

42. Других спасал, а Себя 53. Самого не может спас­ти. Если Он Царь Изра-илев, пусть теперь сой­дет с креста, и уверуем 54. в Него.

43. Уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему. Ибо Он сказал: Я Божий Сын.

44. Также и разбойники, распятые с Ним, поно- 55. сили Его.

45. От шестого же часа тьма была по всей зем­ле до часа девятого.

А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: «Или, Или! лама савахфанй?» то есть: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»

Некоторые из стоявших там, слыша это, гово­рили: Илию зовет Он. И тотчас побежал один из них, взял губку, на­полнил уксусом и, нало­жив на трость, давал Ему пить.

А другие говорили: по­стой, посмотрим, при­дет ли Илия спасти Его. Иисус же, опять возо­пив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме раз дралась надвое,

сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись;

И гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли, И, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и яви­лись многим. Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устраши­лись весьма и говорили: воистину Он был Сын Божий.

Там были также и смот­рели издали многие женщины, которые сле­довали за Иисусом из Галилеи, служа Ему.

56. Между ними были Ма­рия Магдалина и Ма­рия, мать Иакова и Ио-сии, и мать сыновей Зе-ведеевых.

57. Когда же настал вечер, пришел богатый чело­век из Аримафеи, име­нем Иосиф, который также учился у Иисуса.

58. Он, придя к Пилату, просил тела Иисусова. Тогда Пилат приказал отдать тело.

59. И, взяв тело, Иосиф об­вил его чистою плаща­ницею 6;

60. И положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, привалив большой ка­мень к двери гроба, удалился.

61. Была же там Мария Магдалина и другая Мария, которые сидели против гроба.

62. На другой день, кото­рый следует за пят­ницею, собрались пер­восвященники и фа­рисеи к Пилату,

63. И говорили: господин! мы вспомнили, что об­манщик тот, еще будучи в живых, сказал: «после трех дней воскресну».

64. Итак, прикажи охра­нять гроб до третьего дня, чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали на­роду: «воскрес из мерт­вых»; и будет последний обман хуже первого.

65. Пилат сказал им: име­ете стражу; пойдите, охраняйте, как знаете.

66. Они пошли, и поставили у гроба стражу, и при­ложили к камню печать.

Глава 28

1. По прошествии же Суб­боты, на рассвете пер­вого дня недели, при­шла Мария Магдалина и другая Мария посмот­реть гроб.

2. И вот, сделалось вели­кое землетрясение; ибо Ангел Господень, со­шедший с небес, при­ступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нем.

3. Вид его был, как мол­ния, и одежда его бела, как снег.

4. Устрашившись его, сте­регущие пришли в тре­пет и стали, как мерт­вые.

5. Ангел же, обратив речь к женщинам, сказал: не бойтесь; ибо знаю, что вы ищете Иисуса рас­пятого.

6. Его нет здесь; Он вос­крес, как сказал. Подой­дите, посмотрите место, где лежал Господь,

7. И пойдите скорее, ска­жите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых и предваряет вас в Га­лилее; там Его увидите. Вот, я сказал вам.

8. И, выйдя поспешно из гроба, они со страхом

и радостью великою по­бежали возвестить уче­никам Его.

9. Когда же шли они воз­вестить ученикам Его, и се Иисус встретил их и сказал: радуйтесь! И они, приступив, ухва­тились за ноги Его и по­клонились Ему.

10. Тогда говорит им Ии­сус: не бойтесь; пой­дите, возвестите брать­ям Моим, чтобы шли в Галилею, и там они увидят Меня.

11. Когда же они шли, то некоторые из стражи, войдя в город, объ­явили первосвященни­кам о всем бывшем.

12. И сии, собравшись со старейшинами и сделав совещание, довольно денег дали воинам

13. И сказали: скажите, что ученики Его, придя ночью, украли Его, ког­да мы спали.

14. И, если слух об этом дойдет до правителя,

мы убедим его, и вас от неприятности избавим.

15. Они, взяв деньги, посту­пили, как научены бы­ли; и пронеслось слово сие между иудеями до сего дня.

16. Одиннадцать же учени­ков пошли в Галилею, на гору, куда повелел им Иисус.

17. И, увидев Его, поклони­лись Ему; а иные усом­нились.

18. И, приблизившись, Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле.

19. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Свя-таго Духа,

20. Уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.

Печатается по: Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа и Псал­тирь. М.: Изд. Московской патриар­хии, 1956. С. 5, 6, 9—12, 13—15, 53 — 56.

ПОСЛАНИЕ К РИМЛЯНАМ СВЯТОГО АПОСТОЛА ПАВЛА

Глава 12

1. Итак, умоляю вас, бра­тия, милосердием Божи-им, представьте тела ва­ши в жертву живую, святую, благоугодную Богу, для разумного служения вашего,

2. И не сообразуйтесь с ве­ком сим, но преобра­зуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная.

3. По данной мне благо­дати, всякому из вас

говорю: не думайте о себе более, нежели должно думать; но ду­майте скромно, по мере веры, какую каждому Бог уделил.

4. Ибо, как в одном теле у нас много членов, но не у всех членов одно и то же дело,

5. Так мы, многие, состав­ляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены.

6. И как, по данной нам благодати, имеем раз­личные дарования, то, имеешь ли пророчество, пророчествуй по мере веры;

7. Имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли, — в уче­нии;

8. Увещатель ли, увеще­вай; раздаватель ли, раз­давай в простоте; на­чальник ли, начальствуй с усердием; благотвори­тель ли, благотвори с ра­душием.

9. Любовь да будет не­притворна; отвращай­тесь зла, прилепляйтесь к добру;

10. Будьте братолюбивы друг к другу с нежно­стью; в почтительности друг друга предупреж­дайте;

11. В усердии не ослабевай­те; духом пламенейте; Господу служите;

12. Утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпе-

ливы, в молитве посто­янны;

13. В нуждах святых прини­майте участие; ревнуйте о странноприимстве.

14. Благословляйте гоните­лей ваших; благослов­ляйте, а не проклинай­те.

15. Радуйтесь с радующи­мися и плачьте с пла­чущими.

16. Будьте единомысленны между собою; не высо-комудрствуйте, но по­следуйте смиренным; не мечтайте о себе;

17. Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками.

18. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми.

19. Не мстите за себя, воз­любленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне от­мщение, Я воздам, го­ворит Господь» (Второ-зак. 32, 35).

20. Итак, если враг твой го­лоден, накорми его; ес­ли жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты собе­решь ему на голову го­рящие уголья (Притч. 25, 21—22).

21. Не будь побежден злом, но побеждай зло до­бром.

Глава 13

1. Всякая душа да будет покорна высшим влас-

тям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога уста­новлены.

2. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекуг на себя осуж­дение.

3. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хо­чешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее,

4. Ибо начальник есть Бо­жий слуга, тебе на доб­ро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не на­прасно носит меч: он Божий слуга, отмсти-тель в наказание дела­ющему злое.

5. И потому надобно по­виноваться не только из страха наказания, но и по совести.

6. Для сего вы и подати платите, ибо они Божий служители, сим самым постоянно занятые.

7. Итак, отдавайте вся­кому должное: кому по­дать, подать; кому об­рок, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь.

8. Не оставайтесь долж­ными никому ничем, кроме взаимной любви;

ибо любящий другого исполнил закон. 9. Ибо заповеди: «не пре­любодействуй», «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельст­вуй», «не пожелай чу­жого» и все другие за­ключаются в сем слове: «люби ближнего твоего, как самого себя» (Левит 19, 18).

10. Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона.

11. Так поступайте, зная время, что наступил уже час пробудиться нам от сна. Ибо ныне бли­же к нам спасение, не­жели когда мы уверо­вали.

12. Ночь прошла, а день приблизился: итак, от­вергнем дела тьмы и об­лечемся в оружия све­та.

13. Как днем, будем вести себя благочинно, не пре­даваясь ни пированиям и пьянству, ни сладост­растию и распутству, ни ссорам и зависти;

14. Но облекитесь в Гос­пода нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти.

Печатается по: Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. С. 281 —283.

ОТКРОВЕНИЕ СВЯТОГО ИОАННА БОГОСЛОВА

Глава 1

8. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседер­житель. Г...1

Глава 2

25. Только то, что имее­те, держите, пока при-

ДУ-

26. Кто побеждает и соб­людает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками,

27. И будет пасти их жез­лом железным; как со­суды глиняные, они со­крушатся, как и Я полу­чил власть от Отца Моего.

Глава 3

19. Кого Я люблю, тех об­личаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся.

20. Се, стою у двери и сту­чу. Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

21. Побеждающему дам сесть со Мною на пре­столе Моем, как и Я по-

бедил, и сел с Отцем Моим на престоле Его.

Глава 4

1. После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говори­вший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего.

2. И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий.

3. И Сей Сидящий видом был подобен камню яс-пису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду.

4. И вокруг престола два­дцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать че­тыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на го­ловах своих золотые венцы.

5. И от престола исходили молнии и громы и гла-сы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божи-их;

6. И перед престолом море стеклянное, подоб­ное кристаллу; и посре-

ди престола и вокруг престола четыре живот­ных, исполненных очей спереди и сзади.

7. И первое животное бы­ло подобно льву, и второе животное подоб­но тельцу, и третье жи­вотное имело лице, как человек, и четвертое жи­вотное подобно орлу летящему.

8. И каждое из четырех животных имело по ше­сти крыл вокруг, а внут­ри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взы­вая: свят, свят, свят Гос­подь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет.

9. И когда животные воз­дают славу и честь и благодарение Сидя­щему на престоле, Жи­вущему во веки веков,

10. Тогда двадцать четыре старца падают пред Си­дящим на престоле, и поклоняются Живу­щему во веки веков, и полагают венцы свои перед престолом, го­воря:

11. Достоин Ты, Господи, принять славу и честь и силу: ибо Ты сотворил все, и все по Твоей воле существует и сотворено.

Глава 5

1. И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную

внутри и отвне, запеча­танную семью печа­тями.

2. И видел я Ангела силь­ного, провозглашающе­го громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять пе­чати ее?

3. И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмот­реть в нее.

4. И я много плакал о том, что никого не на­шлось достойного рас­крыть и читать сию книгу, и даже посмот­реть в нее.

5. И один из старцев ска­зал мне: не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, побе­дил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее.

6. И я взглянул, и вот, по­среди престола и четы­рех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имею­щий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, послан­ных во всю землю.

7. И Он пришел и взял книгу из десницы Сидя­щего на престоле.

8. И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре стар­ца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и зо­лотые чаши, полные

фимиама, которые суть молитвы святых. 9. И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее пе­чати, ибо Ты был за­клан, и Кровию Своею искупил нас Богу из вся­кого колена и языка, и народа и племени, 10. И соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.

Глава 6

12. И когда Он снял шес­тую печать, я взглянул, и вот, произошло вели­кое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

13. И звезды небесные пали на землю, как смоков­ница, потрясаемая силь­ным ветром, роняет не­зрелые смоквы свои.

14. И небо скрылось, свив­шись как свиток; и вся­кая гора и остров дви­нулись с мест своих.

15. И цари земные, и вель­можи, и богатые, и тыся-ченачальники, и силь­ные, и всякий раб, и вся­кий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор,

16. И говорят горам и кам­ням: падите на нас и со­кройте нас от лица Си­дящего на престоле и от гнева Агнца;

17. Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?

Глава 7

9. После сего взглянул я, и вот, великое множе­ство людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовы­ми ветвями в руках сво­их.

10. И восклицали громким голосом, говоря: спасе­ние Богу нашему, сидя­щему на престоле, и Агнцу!

11. И все Ангелы стояли вокруг престола и стар­цев и четырех живот­ных, и пали перед пре­столом на лица свои, и поклонились Богу,

12. Говоря: аминь! Благо­словение и слава, и пре­мудрость и благодаре­ние, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь.

13. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли?

14. Я сказал ему: ты зна­ешь, господин. И он сказал мне: это те, ко­торые пришли от вели­кой скорби; они омыли одежды свои и убелили

одежды свои Кровию Агнца.

15. За это они пребывают ныне перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на престоле будет обитать в них.

16. Они не будут уже ни ал­кать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной:

17. Ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрет Бог всякую сле­зу с очей их.

Глава 8

1. И когда Он снял седь­мую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.

2. И я видел семь Ангелов, которые стояли пред Богом; и дано им семь труб.

3. И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенни­ком, держа золотую ка­дильницу; и дано было ему множество фими-

- ама, чтобы он с молит­вами всех святых возло­жил его на золотой жертвенник, который перед престолом.

4. И вознесся дым фими­ама с молитвами свя­тых от руки Ангела пред Бога.

5. И взял Ангел кадильни­цу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг

на землю: и произошли голоса и громы, и мол­нии и землетрясение.

6. И семь Ангелов, име­ющие семь труб, приго­товились трубить.

7. Первый Ангел востру­бил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на зем­лю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зе­леная сгорела.

8. Второй Ангел востру­бил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сде­лалась кровью,

9. И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.

10. Третий Ангел востру­бил, и упала с неба большая звезда, горя­щая подобно светильни­ку, и пала на третью часть рек и на источни­ки вод.

11. Имя сей звезде «по­лынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и . многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.

12. Четвертый Ангел вос­трубил, и поражена бы­ла третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была — так, как и ночи.

13. И видел я и слышал од- 7. ного Ангела, летящего посреди неба и говоря­щего громким голосом; горе, горе, горе живу­щим на земле от остальных трубных го­лосов трех Ангелов, ко­торые будут трубить! 8.

Глава 9

1. Пятый Ангел востру­бил, и я увидел звезду, 9. падшую с неба на зем­лю, и дан был ей ключ

от кладязя бездны.

2. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из 10. большой печи; и помра­чилось солнце и воздух

от дыма из кладязя.

3. И из дыма вышла саран­ча на землю, и дана была

ей власть, какую имеют 11. земные скорпионы.

4. И сказано было ей, что- 12. бы не делала вреда тра­ве земной, и никакой зе­лени, и никакому дере- 13. ву, а только одним людям, которые не име­ют печати Божией на челах своих.

5. И дано ей не убивать

их, а только мучить 14. пять месяцев. И муче­ние от нее подобно му­чению от скорпиона, когда ужалит человека.

6. В те дни люди будут ис- 15. кать смерти, но не най­дут ее; пожелают уме­реть, но смерть убежит

от них.

По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, по­хожие на золотые, лица же ее — как лица чело­веческие;

И волосы у ней — как волосы у женщин, а зу­бы у ней были, как у львов.

На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; У ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвос­тах ее были жала; власть же ее была — вредить людям пять ме­сяцев.

Царем над собою она имела ангела бездны [...] Одно горе прошло; вот, идут за ним еще два го­ря.

Шестой Ангел востру­бил, и я услышал один голос от четырех ро­гов золотого жертвен­ника, стоящего пред Бо­гом,

Говоривший шестому Ангелу, имевшему тру­бу: освободи четырех Ангелов, связанных при великой реке Евфрате. И освобождены были четыре Ангела, приго­товленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умерт-

вить третью часть лю­дей.

16. Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его.

17. Так видел я в видении коней и на них всадни­ков, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней — как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера.

18. От этих трех язв, от ог­ня, дыма и серы, выхо­дящих изо рта их, умер­ла третья часть людей;

19. Ибо сила коней заклю­чалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны зме­ям, и имели головы, и ими они вредили.

20. Прочие же люди, ко­торые не умерли от этих язв, не раскаялись в де­лах рук своих, так что­бы не поклоняться бе­сам и золотым, серебря­ным, медным, камен­ным и деревянным идо­лам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить.

21. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем.

Глава 11

16. И двадцать четыре старца, сидящие пред

Богом на престолах своих, пали на лица свои и поклонились Бо­гу,

17. Говоря: благодарим Те­бя, Господи Боже Все­держитель, Который еси и был и грядешь, что Ты приял силу Твою великую и воца­рился.

18. И рассвирепели язычни­ки; и пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и свя­тым и боящимся имени Твоего, малым и вели­ким, и погубить губи­вших землю.

19. И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и зем­летрясение и великий град.

Глава 13

9. Кто имеет ухо, да слы­шит.

10. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому са­мому надлежит быть убиту мечом. Здесь тер­пение и вера святых.

Глава 14

6. И увидел я другого Ан­гела, летящего по сре­дине неба, который имел вечное Евангелие,

чтобы благовествовать живущим на земле и всякому племени и ко­лену, и языку и народу;

7. И говорил он громким голосом: убойтесь Бога и воздайте Ему славу, ибо наступил час суда Его; и поклонитесь Со­творившему небо и зем­лю, и море и источники вод.

8. И другой Ангел следовал за ним, говоря: пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего на­поил все народы.

9. И третий Ангел после­довал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принима­ет начертание на чело свое, или на руку свою,

10. Тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовлен­ное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ан­гелами и пред Агнцем;

П. И дым мучения их бу­дет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принима­ющие начертание имени его.

12. Здесь терпение святых, соблюдающих заповеди Божий и веру в Иисуса.

13. И услышал я голос с не­ба, говорящий мне: на-

пиши: отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними.

14. И взглянул я, и вот светлое облако, и на об­лаке сидит подобный Сыну Человеческому; на голове его золотой венец, и в руке его ост­рый серп.

15. И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к си­дящему на облаке: пус­ти серп твой и пожни, потому что пришло вре­мя жатвы, ибо жатва на земле созрела.

16. И поверг сидящий на облаке серп свой на зем­лю, и земля была пожа­та.

17. И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом.

18. И иной Ангел, имею­щий власть над огнем, вышел от жертвенника, и с великим криком вос­кликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья ви­нограда на земле, по­тому что созрели на нем ягоды.

19. И поверг Ангел серп свой на землю, и обре­зал виноград на земле, и бросил в великое то­чило гнева Божия.

20. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из то­чила даже до узд кон­ских, на тысячу шесть­сот стадий.

Глава 15

1. И увидел я иное знаме­ние на небе, великое и чудное: семь Ангелов, имеющих семь послед­них язв, которыми оканчивалась ярость Божия.

2. И видел я как бы стек­лянное море, смешан­ное с огнем; и победи­вшие зверя и образ его, и начертание его и чис­ло имени его, стоят на этом стеклянном море, держа гусли Божий,

3. И поют песнь Моисея, раба Божия, и песнь Агнца, говоря: велики и чудны дела Твои, Гос­поди Боже Вседержи­тель! праведны и истин­ны пути Твои, Царь свя­тых!

4. Кто не убоится Тебя, Господи, и не просла­вит имени Твоего? ибо Ты един свят. Все наро­ды придут и поклонятся пред Тобою, ибо откры­лись суды Твои.

5. И после сего я взглянул, и вот, отверзся храм скинии свидетельства на небе.

6. И вышли из храма семь Ангелов, имеющие семь язв, облеченные в чис-

тую и светлую льняную одежду и опоясанные по персям золотыми по­ясами.

7. И одно из четырех жи­вотных дало семи Анге­лам семь золотых чаш, наполненных гневом Бога, живущего во веки веков.

8. И наполнился храм ды­мом от славы Божией и от силы Его, и никто не мог войти в храм, до­коле не окончились семь язв семи Ангелов.

Глава 16

1. И услышал я из храма громкий голос, говоря­щий семи Ангелам: иди­те и вылейте семь чаш гнева Божия на землю.

2. Пошел первый Ангел и вылил чашу свою на землю: и сделались же­стокие и отвратитель­ные гнойные раны на людях, имеющих начер­тание зверя и поклоня­ющихся образу его.

3. Второй Ангел вылил ча­шу свою в море: и сде­лалась кровь, как бы мертвеца, и все одушев­ленное умерло в море.

4. Третий Ангел вылил ча­шу свою в реки и источ­ники вод: и сделалась кровь.

5. И услышал я Ангела вод, который говорил: праве­ден Ты, Господи, Кото­рый еси и был, и свят, потому что так судил.

6. За то, что они пролили кровь святых и проро­ков, Ты дал им пить кровь: они достойны то­го.

7. И услышал я другого от жертвенника говоря­щего: ей, Господи Боже Вседержитель, истинны и праведны суды Твои.

8. Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце: и дано было ему жечь людей огнем.

9. И жег людей сильный зной; и они хулили имя Бога, имеющего власть над сими язвами, и не вразумились, чтобы воздать Ему славу.

10. Пятый Ангел вылил ча­шу свою на престол зве­ря: и сделалось царство его мрачно, и они куса­ли языки свои от стра­дания.

11. И хулили Бога небесно­го от страданий своих и язв своих; и не раская­лись в делах своих.

12. Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от вос­хода солнечного.

13. И видел я выходящих из уст дракона и из уст зве­ря и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам.

14. Это — бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы

собрать их на брань в оный великий день Бо­га Вседержителя.

15. Се, иду как тать: блажен бодрствующий и храня­щий одежду свою, что­бы не ходить ему нагим и чтобы не увидели сра­моты его.

16. И он собрал их на ме­сто, называемое по-ев­рейски Армагеддон.

17. Седьмой Ангел вылил чашу свою на воздух: и из храма небесного от престола раздался громкий голос, говоря­щий: совершилось!

18. И произошли молнии, громы и голоса, и сде­лалось великое земле­трясение, какого не бы­вало с тех пор, как лю­ди на земле. Такое землетрясение! Так ве­ликое!

19. И город великий рас­пался на три части, и го­рода языческие пали, и Вавилон великий вос-помянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его.

20. И всякий остров убе­жал, и гор не стало;

21. И град, величиною в та­лант, пал с неба на лю­дей; и хулили люди Бо­га за язвы от града, по­тому что язва от него была весьма тяжкая.

Глава 17

1. И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь

чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, си­дящею на водах мно­гих;

2. С нею блудодейство-вали цари земные, и ви­ном ее блудодеяния упивались живущие на земле.

3. И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполнен­ном именами богохуль­ными, с семью голова­ми и десятью рогами.

4. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, дра­гоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечи­стотою блудодейства ее;

5. И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон ве­ликий, мать блудницам и мерзостям земным.

Глава 18

1. После сего я увидел иного Ангела, сходяще­го с неба и имеющего власть великую. Земля осветилась от славы его.

2. И воскликнул он силь­но, громким голосом говоря: пал, пал Вави­лон, великая блудница,

сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, приста­нищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы,

3. И цари земные любо­действовали с нею, и купцы земные разбо­гатели от великой рос­коши ее.

4. И услышал я иной го­лос с неба, говорящий: выйди от нее, народ Мой, чтобы не участво­вать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее.

5. Ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее.

6. Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее; в чаше, в ко­торой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое.

7. Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей му­чений и горестей. Ибо она говорит в сердце своем: «сижу царицею, я не вдова и не увижу горести!»

8. За то в один день при­дут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее.

9. И восплачут и возрыда­ют о ней цари земные,

блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее,

10. Стоя издали от страха мучений ее и говоря: го- 17. ре, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой.

11. И купцы земные вос-плачут и возрыдают

о ней, потому что това- 18. ров их никто уже не по­купает,

12. Товаров золотых и се­ребряных, и камней 19. драгоценных и жемчуга,

и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изде­лий из слоновой кости, и всяких изделий из до­рогих дерев, из меди и железа и мрамора, 20.

13. Корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшени­цы, и скота и овец, и ко­ней и колесниц, и тел 21. и душ человеческих.

14. И плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя, и все тучное и блистательное удали­лось от тебя; ты уже не найдешь его.

15. Торговавшие всем сим, 22. обогатившиеся от нее, станут вдали от страха мучений ее, плача

и рыдая.

16. И говоря: горе, горе тебе, великий город,

одетый в виссон и пор­фиру и багряницу, укра­шенный золотом и кам­нями драгоценными и жемчугом, Ибо в один час погибло такое богатство! И все кормчие, и все плы­вущие на кораблях, и все корабельщики, и все торгующие на мо­ре стали вдали И, видя дым от пожара ее, возопили, говоря: ка­кой город подобен го­роду великому! И посыпали пеплом го­ловы свои, и вопили, плача и рыдая: горе, го­ре тебе, город великий, драгоценностями кото­рого обогатились все, имеющие корабли на море, Ибо опустел в один час!

Веселись о сем, небо и святые Апостолы и пророки; ибо совер­шил Бог суд ваш над ним.

И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вави­лон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и иг­рающих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет уже в те­бе никакого художника,

никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе;

23. И свет светильника уже не появится в тебе; и го­лоса жениха и невесты не будет уже слышно в тебе: ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы.

24. И в нем найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле.

Глава 20

1. И увидел я Ангела, схо­дящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей.

2. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и ско­вал его на тысячу лет,

3. И низверг его в бездну, и заключил его, и поло­жил над ним печать, да­бы не прельщал уже на­роды, доколе не окон­чится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время.

4. И увидел я престолы и сидящих на них, кото­рым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Ии­суса и за слово Божие, которые не поклони­лись зверю, ни образу

его, и не приняли начер­тания на чело свое и на руку свою. Они ожили и царствовали со Хрис­том тысячу лет.

5. Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это — первое воскресе­ние.

6. Блажен и свят имею­щий участие в воскресе­нии первом. Над ними смерть вторая не имеет власти; но они будут священниками Бога и Христа и будут царст­вовать с Ним тысячу лет.

7. Когда же окончится ты­сяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет оболь­щать народы, нахо­дящиеся на четырех уг­лах земли, Гога и Маго-га, и собирать их на брань; число их как пе­сок морской.

8. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюб­ленный.

9. И ниспал огонь с неба от Бога, и пожрал их.

10. А диавол, прельщавший их, ввержен в озеро ог­ненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков.

11. И увидел я великий бе­лый престол и Сидяще­го на нем, от лица Ко­торого бежало небо

и земля; и не нашлось им места.

12. И увидел я мертвых, малых и великих, стоя­щих пред Богом, и кни­ги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жиз­ни; и судимы были мерт­вые по написанному в книгах, сообразно с делами своими.

13. Тогда отдало море мерт­вых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каж­дый по делам своим.

14. И смерть и ад поверже­ны в озеро огненное. Это смерть вторая.

15. И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огнен­ное.

Глава 21

1. И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

2. И я, Иоанн, увидел свя-тый город Иерусалим, новый, сходящий от Бо­га с неба, приготовлен­ный как невеста, укра­шенная для мужа свое­го.

3. И услышал я громкий голос с неба, говоря­щий: се, скиния Бога с человеками, и Он бу­дет обитать с ними; они будут Его народом,

и Сам Бог с ними будет Богом их.

4. И отрет Бог всякую сле­зу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

5. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.

6. И сказал мне: соверши­лось! Я есмь Альфа и Омега, начало и ко­нец; жаждущему дам даром от источника во­ды живой.

7. Побеждающий наследу­ет все, и буду ему Богом, и он будет Мне

, сыном.

8. Боязливых же и невер­ных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идоло-служителей и всех лже­цов участь в озере, горя­щем огнем и серою. Это смерть вторая.

Глава 22

1. И показал мне чистую реку воды жизни, свет­лую, как кристалл, ис­ходящую от престола Бога и Агнца.

2. Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, две­надцать раз приносящее плоды, дающее на каж­дый месяц плод свой;

и листья дерева — для исцеления народов.

3. И ничего уже не будет проклятого; но престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему.

4. И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их.

5. И ночи не будет там, 'и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков.

6. И сказал мне: сии слова верны и истинны; и Гос­подь Бог святых проро­ков послал Ангела Своего показать рабам Своим то, чему надле­жит быть вскоре.

7. Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей.

8. Я, Иоанн, видел и слы­шал сие. Когда же ус­лышал и увидел, пал к ногам Ангела, пока­зывающего мне сие, чтобы поклониться ему;

9. Но он сказал мне: смот­ри, не делай сего; ибо я сослужитель тебе и братьям твоим проро­кам и соблюдающим слова книги сей; Богу поклонись.

10. И сказал мне: не запеча­тывай слов пророчества книги сей; ибо время близко.

1 \. Неправедный пусть еще делает неправду; нечис-

тый пусть еще сквернит­ся; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще.

12. Се, гряду скоро, и воз­мездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его.

13. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний.

14. Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город ворота­ми.

15. А вне — псы и чаро­деи, и любодеи, и убий­цы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду.

16. Я, Иисус, послал Анге­ла Моего засвидетель­ствовать вам сие в цер­квах. Я есмь корень и потомок Давида, звез­да светлая и утренняя.

17. И Дух и невеста гово­рят: прииди! И слыша­вший да скажет: при­иди! Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.

18. И я также свидетельст­вую всякому слыша­щему слова пророчест­ва книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей;

19. И если кто отнимет что от слов книги проро-

чества сего, у того от­нимет Бог участие в книге жизни и в свя­том граде и в том, что написано в книге сей. 20. Свидетельствующий сие

говорит: ей, гряду ско­ро! Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе! 21. Благодать Господа на­шего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.

Печатается по: Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. С. 392—416.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Пустой человек.

: Верховное судилище.

7 Сборщики податей.

4 Богатству.

5 Судилище преторское.

6 Полотном.

7 Губитель.

Законы Ману

(II в. до н. э. — II в.

н. э.) — самый извест­ный памятник древнеиндийской литературы, исто­рический источник, сохранивший сведения о мно­гих важнейших сторонах жизни древнеиндийского общества. Традиция, нашедшая отражение в па­мятнике, приписывает его составление мифичес­кому прародителю людей Ману. «Законы Ману» были составлены в долине Ганга, когда там стали возникать новые рабовладельческие государства, начавшие приспосабливать к новым условиям родо-племенные институты. Обычное право и устные традиции уже не могли удовлетворять потреб­ности государства. Возникли дхармасутры — ос­нованные на «священном откровении» (по Веде) сборники фиксированных письменных правовых норм. Составлялись дхармасутры не органами го­сударственного управления, а богословскими шко­лами. Это были сборники поучений и рекомен­даций к применению обычных правовых норм. Первый перевод «Законов Ману» с санскрита на английский язык был сделан В. Джонсом в 1794 г. В 1913 г. в Петербурге вышел перевод «Законов Ману» С. Д. Эльмановича. Условия материаль­ной, духовной жизни и общественные отношения Древней Индии отличались большим своеобрази­ем, поэтому и общественно-политическая термино­логия того времени весьма сложна. Во многих случаях термины не могут быть точно переведены на русский язык, поэтому употребление в русских изданиях таких терминов, как дхарма, гуру, сната-ка, млеччха, дасью, риши, щастра, мантра и др., представляется закономерным и оправданным'. Так, слово «дхарма» не однозначно лишь «закону». Оно означает совокупность правовых, моральных, этических и других норм, определяющих доброде­тельность человека и правила жизни в зависимости от его общественного положения. Дхармащастры, чем, собственно, и являются «Законы Ману», были только основой законодательства, но отнюдь не

кодексами действующих законов. Это сборник та­ких предписаний члену общества, исполнение кото­рых считается в соответствии с господствующей системой взглядов и религией добродетелью. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

ЗАКОНЫ МАНУ

Глава VII

101. То, что он не имеет, пусть старается [приобрести] силой, приобретенное — охраняет заботливо, сохранен­ное — приумножает приращением, приумноженное — вручает достойным получать [дары].

102. Следует всегда быть готовым к войне, всегда обна­руживать силу, скрывать тайны, выслеживать слабости врага.

103. Весь мир страшится всегда готового к войне, поэ­тому все живые существа следует подчинить именно силой.

107. Таким образом, какие бы ни были противники у него, стремящегося к завоеваниям, всех их пусть подчиняет [четырьмя] средствами — переговорами и прочими2.

108. Если они не были подчинены первыми тремя средствами, пусть подчиняет их постепенно, одолевая силой.

109. Из четырех средств — переговоры и прочие — ученые всегда рекомендуют для процветания страны перего­воры и силу.

110. Как копающий [землю] удаляет сухую траву и [этим] охраняет зерно, так и царь пусть охраняет страну и убивает врагов.

111. Царь, который по неразумию беспечно мучает свою страну, немедленно лишается вместе с родственниками страны и жизни.

112. Как от мучения тела гибнут жизни людей, так от мучения страны гибнут жизни царей.

113. Пусть при управлении страной всегда исполняет следующее правило: царь, имеющий правильно управляемую страну, растит благополучие.

114. Подчинение страны следует обеспечивать, поме­стив отряд [воинов] посреди двух [деревень], трех, пяти, а также сотен деревень.

115. Следует назначить старосту для [каждой] деревни, управителя десяти деревень, управителя двадцати и ста, а также управителя тысячи.

116. Деревенский староста пусть сам сообщает долж­ным образом о преступлениях, совершенных в деревне,

управителю десятью деревнями, управитель десятью — управителю двадцатью;

117. управитель двадцатью пусть все это сообщает управителю сотни, а управитель сотни деревень — лично управителю тысячи.

118. Что должно быть даваемо царю жителями деревни ежедневно — пища, питье, топливо и т.д.,— то пусть со­бирает деревенский староста.

119. Управитель десятью пусть пользуется одной ку-лой3, управитель двадцатью — пятью кулами, управитель над сотней деревень — деревней, управитель тысячи — го­родом.

120. За их действиями в деревнях, а также за частными делами пусть наблюдает особый сановник царя — верный и неутомимый.

121. В каждом городе надо назначить одного, дума­ющего обо всех делах, высокого по положению, грозного на вид, подобного планете4 среди звезд.

122. Пусть он всегда посещает всех тех [служащих] сам; поведение их в сельских местностях пусть проверяет долж­ным образом посредством соглядатаев.

123. Ведь слуги царя, назначенные для охраны [народа], бывают большей частью порочными, стремящимися к захва­ту чужой собственности; от них нужно защищать этот народ.

124. Пусть царь, забрав имущество тех [служащих], ко­торые по злонамеренности вымогают деньги у тяжущихся, отправит [их] в изгнание.

125. Для женщин, занятых на царской службе, и вообще слуг следует установить ежедневное содержание, соответст­вующее положению и работе.

126. Одна пана5 должна быть дана как жалованье для низшего и шесть — для высшего6, а также одно платье в шесть месяцев и дрона7 зерна ежемесячно.

127. Рассмотрев [цены при] покупке и продаже, длину пути, [издержки на] пищу, приправу и охрану имущества, пусть царь заставит торговцев платить налог.

128. Рассудив, царю надо в стране всегда так устанав­ливать налоги, чтобы пользовался плодом и царь и исполня­ющий работы.

129. Как мало-помалу поглощают пищу пиявка, теле­нок и пчела, так мало-помалу царем должен быть получаем от страны ежегодный налог.

130. Царем может быть взята пятидесятая часть скота и золота, а также восьмая, шестая или же двенадцатая часть зерна.

131. Он может также взимать шестую часть древесины, мяса, меда, коровьего масла, благовоний, лекарственных трав, соков, цветов, кореньев и плодов,

132. листьев, зелени, трав, шкур и плетеных изделий, глиняных сосудов и всего, сделанного из камня.

133. Царь, даже погибая, пусть не взимает налог с зна­тока Веды: не должен умереть от голода знаток Веды, живу­щий в его стране.

134. У какого царя в стране погибает от голода знаток Веды, у того от того же голода быстро погибает страна.

135. Убедившись в поведении, соответствующем Веде, следует установить для него содержание, полагающееся по дхарме, и охранять во всех случаях, как отец родного сына.

136. Какую бы дхарму он ни совершал, ежедневно охраняемый царем, посредством этого возрастает жизнь, богатство, а также страна царя.

137. Пусть царь ежегодно заставляет простой народ, живущий в стране [самостоятельным] промыслом, платить нечто, называемое налогом.

138. Царь может заставить исполнять работу один [день] каждый месяц ремесленников всех специальностей и щудр, живущих своим трудом.

141. Устав от рассмотрения дел людей, пусть назначит на то место главного из сановников, знающих дхарму,— ученого, обузданного, родовитого8.

142. Устроив таким образом все свои дела, пусть он ревностно и заботливо охраняет этих подданных.

143. Тот царь мертвый, [а] не живой, который вместе со слугами видит, как взывающих [о помощи] подданных враги угоняют из страны, [и не принимает мер к их защите].

144. Высшая дхарма кшатрия — охрана поддан­ных, ибо царь, вкушающий перечисленные плоды9, [тем самым] принимает на себя обязательство по исполнению дхармы.

145. Встав в последнюю часть ночи, исполнив [обряд] личного очищения, сосредоточившись в мыслях, совершив жертвоприношение на огне, почтив брахманов, пусть входит в красивый зал собрания.

146. Оставаясь там, удовлетворив всех подданных, пусть отпустит [их], а отпустив всех подданных, может сове­щаться с советниками.

147. Совещаться надо, будучи необнаруженным — взойдя на вершину горы, или укрывшись тайком во дворце, или в уединенном месте в лесу.

148. Тот царь, плана которого не знают прочие люди, [даже] все вместе, поглощает всю землю, даже лишенный сокровищ.

149. На время совещания надо удалить слабоумных, немых, слепых, глухих, животных , слишком старых людей, женщин, млеччхов, больных и увечных.

158, Следует считать врагом соседа и сторонника вра­га, другом — соседа врага, нейтральным — [всякого], кроме этих двух.

159, Надо всех их подчинить своему влиянию перегово­рами и прочими средствами, [употребленными] отдельно или совместно, мужеством и политикой.

160, Надо всегда обдумывать шесть форм политики: это союз, война, поход, выжидание, разделение [войска] и по­иски помощи.

164. Считается, что война [бывает] двух родов: пред­принятая самим для [достижения своей] цели — в неблаго­приятное или же благоприятное время, — а также из-за обиды, нанесенной союзнику.

165. Поход бывает двух родов: одного — при внезап­ном наступлении крайних обстоятельств,— и совместно с со­юзником.

166. Выжидание бывает двух видов: когда он постепен­но ослаблен — по воле рока или из-за прежних деяний и вследствие желания союзника.

167. Пребывание войска и государя ради достиже­ния цели раздельно называется знающими качества шести элементов политики разделением [войска] на две части.

168. Помощь" бывает двух родов: ради достижения успеха для теснимого врагами [и] для того, чтобы быть известным среди добродетельных [в качестве покровитель­ствуемого сильным государем].

169. Если он уверенно видит свой будущий, [но еще] не созревший успех, а ущерб в настоящее время невелик, то следует прибегнуть к заключению мира.

170. Но предпринимать войну следует тогда, когда он считает всех подданных весьма довольными, а себя весьма усилившимся.

171. Если он считает свое войско воодушевленным и сильным, а [войско] врага находящимся в противополож­ном [состоянии], надо идти на неприятеля.

172. Когда же он ослаблен [в отношении] перевозочных средств и войск, тогда надо старательно и постепенно умиро­творять врага.

173. Когда царь считает неприятеля во всех отношени­ях сильнее, тогда пусть добивается своей цели, разделив войско12.

174. Но когда он может быть побежден войсками вра­га, тогда следует прибегнуть к покровительству добродетель­ного и могущественного царя.

175. Того [царя], который удерживает в подчинении [его вероломных] подданных и войско врага, пусть он чтит всегда со всем старанием, как гуру.

176. Если при этом он видит вред, причиняемый [таким] покровительством, то пусть без колебаний начинает войну.

177. Царь, искусный политик, пусть добивается всеми средствами, чтобы союзники, нейтральные [государи] и враги не были сильнее его.

178. Следует тщательно'обдумывать будущее и насто­ящее всех мероприятий, благо и зло всех прошедших.

179. Знающий добро и зло [своих действий] в будущем, принимающий быстрое решение в настоящем, знающий итог дел в прошлом — не побеждается врагами.

180. Надо устраивать все так, чтобы его не одолели союзники, нейтральные [государи] и враги: такова сущность политики. [...]

Глава VIII

42. Люди, даже находящиеся вдали, исполняющие при­сущие им дела, придерживающиеся присущего им дела, угод­ны для народа.

45. Руководствуясь правилами судопроизводства, надо иметь в виду истину, предмет [иска], себя самого, свидетеля, место, время и обстоятельства.

60. [Ответчик], приведенный истцом, будучи спрошен, и отрицающий [справедливость иска], должен быть изоб­личен по крайней мере тремя свидетелями в присутствии брахмана, назначенного царем.

63. В судебных делах должны допускаться свидетели, достойные доверия, из всех варн, знающие всю дхарму, чуждые жадности, но обладающих противоположными каче­ствами надо избегать.

64. Не должны допускаться [в свидетели] ни заинтере­сованные в иске, ни родственники, ни соучастник, ни враги, ни [ранее] изобличенные13, ни пораженные болезнями, ни опороченные|4.

65. Не может быть допущен в качестве свидетеля ни царь, ни ремесленник |5, ни актер, ни знаток Веды, ни изуча­ющий Веду, ни отрекшийся от мирских уз,

66. ни раб, ни осуждаемый людьми, ни дасью16, ни предающийся недозволенным занятиям, ни старец, ни дитя, ни низкорожденный, ни лишенный какого-либо органа чувств,

67. ни бедствующий, ни пьяный, ни безумный, ни мучи­мый голодом и жаждой, ни изнуренный усталостью, ни мучимый любовью, ни гневающийся, ни вор. [...]

126. Узнав причину, а также место и время по правде и рассмотрев состояние [виновного] и [суть] преступления, надо накладывать наказание на тех, которые должны быть наказаны.

127. Несправедливое наказание губит честь и разруша­ет славу среди людей, а в другом мире лишает неба, поэтому следует всегда избегать этого.

128. Царь, наказывающий не заслуживающих этого, а заслуживающих этого не наказывающий, принимает на себя великое бесчестие и идет в ад.

129. Сначала следует сделать замечание, после него — выговор, третьим [идет] штраф, [и только] после этого выс­шее — телесное наказание.

130. Но если он не может удержать их даже телесным наказанием, тогда следует применить к ним все это — четы­ре [вида наказаний] вместе.

335. Ни отец, ни учитель, ни друг, ни мать, ни жена, ни сын, ни пурохита не должны оставаться ненаказанными: для царя ничего не значит имя [того], кто не исполняет своей дхармы.

336. Если какой-либо простой человек должен быть оштрафован на одну каршапану, тогда [за то же преступле­ние] царь должен быть оштрафован на тысячу: таково уста­новленное правило17.

Печатается по: Законы Ману (Памят­ники литературы народов Востока). М., 1960. С. 135—142, 150, 152, 158, 176.

ПРИМЕЧАНИЯ

Дхарма — правило добродетельного поведения человека, соот­ветствующее занимаемому им общественному положению; гу­ру — воспитатель ученика; за время жизни в доме гуру ученик получал необходимое для брахмана знание священного писа­ния, традиций и обычаев, приобретал определенный взгляд на жизнь и образ мыслей, воспитывал характер; снатака — букв, «совершивший омовение»; брахман, завершивший период уче­ничества и исполнивший в ознаменование этого ритуальное омовение; млеччха — варвары, народы чужой культуры и ре-

лигии; брахман — букв, «лучший по рождению»; риши — вдохновенные певцы и святые; им приписываются тексты Веды. Позже словами риши называли также прославленных знатоков Веды, известных своей подвижнической жизнью; щастра — сборники предписаний и поучений в различных областях зна­ний; дрйхмащастры — священные предания; атмап — высо­чайшая душа; мантра — стихотворные части Вед; сборники мантр называются самхитами; карма — согласно распростра­ненным в Древней Индии воззрениям, весь органический мир и божества связаны единым потоком переселений душ. После смерти, которая мыслилась как отмирание телесной оболочки, душа переходит в иную телесную оболочку: человека более низкого или более высокого общественного положения, живот­ного, насекомого, растения или даже небожителя. Переход совершается в зависимости от деяний.

2 Т. е. расколом, подкупом и силой.

г Кула — в данном случае технический термин, означающий, согласно большинству комментаторов, участок земли, который может быть обработан упряжкой быков в 12 голов.

4 Здесь имеются в виду Марс, Солнце или Луна.

5 Пана — мера веса, употребляемая ювелирами. Она составляет 9,76 г.

6 Цифры, видимо, не следует принимать буквально. Большин­ство комментаторов считает, что высший служащий должен получать в шесть раз больше низшего. Средние служащие, следовательно, получали жалованье от двух до пяти пан.

7 Дрона — мера веса: равна примерно 20 кг.

в Таким образом, верховным судьей считался царь; только при невозможности исполнения этих функций им непосредственно он назначал особого сановника.

' Имеются в виду налоги, которые он собирает с подданных.

10 Т. е. попугаев, скворцов и других птиц, способных воспроиз­водить звуки человеческой речи.

11 Это шестая форма политики.

12 Царю рекомендуется, оставив войско, укрыться с небольшим отрядом в крепости.

13 Т. е. уже изобличавшиеся в даче ложных показаний.

14 Т. е. совершившие тяжкие грехи.

15 Ремесленнику вследствие зависимости от клиентуры трудно быть беспристрастным.

16 Наемный работник.

17 Т. е. вина царя соответственно его высокому положению и от­ветственности при совершении проступка в тысячу раз больше. Комментаторы понимают этот текст буквально и полагают, что штраф царь должен бросить в воду или отдать брахманам.

ИЗДАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Законы Ману (Памятники литературы народов Востока) / Пер. и при­мечания Д. Эльмановича, провер., исправл. и допол. Г. Ф. Ильиным. М., 1960.

Гай

(годы рождения и смерти неизвестны) — римский

юрист II в., представитель так называемой сабини-анской школы. Ее создали сторонники и после­дователи Сабина Мозурия, жившего в I в. н. э. и известного своими работами в области классиче­ской римской юриспруденции. Гай — сторонник абсолютной власти императора, а также неограни­ченной частной собственности рабовладельцев. Ос­новное его произведение — «Институции». Оно считается традиционным изложением римского права по отдельным институтам. Эта институци­онная система получила широкое распространение в Европе в позднейшее время, особенно в странах, рецептировавших римское право (Франция, Италия и др.). По римскому закону, принятому в 426 г., произведения Гая и ряда других римских юристов (Модестина, Папониана, Павла и Ульпи-ана) были признаны обязательными для судей. Как видно из приведенных ниже текстов Гая, римские законы средствами права закрепляли политическое господство рабовладельческого класса, лишали элементарных политических прав и свобод рабов, а также народы, покоренные Римом в результате завоеваний. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

ИНСТИТУЦИИ

О гражданском праве и естественном

1. Все народы, которые управляются законами и обычаями, пользуются частью своим собственным правом, частью общим правом всех людей: итак, то право, которое каждый народ сам для себя установил, есть его собственное право и называется правом гражданским, как бы собствен­ным правом, свойственным самим гражданам. А то право, которое между всеми людьми установил естественный ра-

зум, применяется и защищается одинаково у всех народов и называется правом общенародным, как бы правом, кото­рым пользуются все народы. Таким образом, и римский народ пользуется отчасти своим собственным правом, от­части правом, общим всем людям. [...]

2. Гражданское право римского народа состоит из за­конов, решений плебеев, постановлений сената, указов им­ператоров, эдиктов тех сановников, которые имеют право издавать распоряжения, и из ответов юристов.

3. Закон есть то, что народ римский одобрял и поста­новил; плебейское решение есть то, что плебеи одобряли и постановили. Плебс же отличается от народа тем, что словом «народ» обозначаются все граждане, включая сюда и патрициев; наименованием же плебса обозначаются прочие граждане, за исключением патрициев. Вот почему-то патри­ции некогда утверждали, что постановления плебеев для них необязательны, так как они составлены без их соизволения и участия. Но впоследствии издан был закон Гортензиев, которым было определено, чтобы постановления плебейских собраний были обязательны для всего народа. Таким об­разом, решения плебеев поставлены были наравне с насто­ящими законами.

4. Сенатское постановление есть то, что сенат повелева­ет и установляет; оно имеет силу закона, хотя это было спорно.

5. Указ императора есть то, что постановил император или декретом, или эдиктом, или рескриптом; и никогда не было сомнения в том, что указ императора имеет силу настоящего закона, так как сам император приобретает власть на основании особого закона (который придавал им­ператорским распоряжениям силу закона).

6. Эдикты суть постановления и предписания тех са­новников, которые имеют право их издавать. Право же издавать эдикты предоставляется должностным лицам рим­ского народа; самое важное значение, однако, в этом отноше­нии имеют эдикты двух преторов — городского и иностран­ного, юрисдикция которых в провинциях принадлежит их наместникам. То же самое относится к эдиктам курульных Эдилов, юрисдикцию которых в провинциях римского наро­да имеют квесторы. В императорские же провинции квесто­ров вообще не назначают, а потому в этих провинциях такой эдикт не обнародывается.

7. Ответы законоведов — это мнения и суждения юрис­тов, которым позволено было установлять и творить право. Если мнения этих лиц сходятся, то приобретает силу закона

то, в чем они согласны. Если же мнения юристов не согласны между собой, то судье предоставляется право следовать тому мнению, которое он считает самым лучшим,— что прямо выражается в рескрипте блаженной памяти Адриана.

О разделении права

8. Все право, которым мы пользуемся, относится или к лицам, или к вещам (объектам), или к искам. Прежде всего рассмотрим значение лиц.

О правовом положении людей

9. Главное разделение в праве лиц состоит в том, что все люди или свободны, или рабы.

10. Далее, из свободных людей одни — свободнорож­денные, другие — вольноотпущенные.

11. Свободнорожденные суть те, которые родились сво­бодными; вольноотпущенные — это те, которые отпущены на волю из законного рабства.

12. С другой стороны, есть три рода вольноотпущен­ных: они или римские граждане, или латиняне, или покорен­ные. Рассмотрим каждую группу отдельно; сперва погово­рим о покоренных с оружием в руках.

О покоренных с оружием в руках, или о Законе Элия Сенция

13. Итак, законом Элия Сенция постановлено, чтобы рабы, которые в наказание были заключены господами в оковы, клеймены горячим железом, допрашиваемы пытками за пре­ступление и изобличены в совершении такового, равно и те, которые предназначены были бороться с дикими животными и брошены были или на арену цирка, или в тюрьму, а затем были отпущены на волю или тем же самым господином, или кем-либо другим, — пользовались теми правами, которые были предоставлены иностранцам, сдавшимся римскому народу.

Об иностранцах, покоренных с оружием в руках

14. Peregrini dediticii называются те, которые некогда с оружием в руках сражались против римского народа, а за­тем, будучи побеждены, сдались.

15. Следовательно, рабов, подвергшихся такому бес­честию и отпущенных на волю в каком бы то ни было возрасте и каким бы то ни было образом, никогда не будем считать римскими или латинскими гражданами, хотя бы они были в полной собственности (no jus Quiritium и gentium) господ, но всегда будем их причислять к покоренным и сдав­шимся римскому народу.

16. Если же раб не подвергся такому бесчестию, то он, будучи отпущен на волю, делается или римским, или латин­ским гражданином.

17. Именно лицо, удовлетворяющее следующим трем условиям: если оно старше тридцати лет, было собственно­стью господина по квиритскому праву и получило свободу вследствие законного отпущения на волю, т. е. или посред­ством vindicta (на основании юридического акта), или вслед­ствие занесения в цензорский список, или в силу завещания, — то такое лицо признается римским гражданином. В случае если одного из этих условий недостает, то оно будет латином.

Об отпущении на волю и законном основании отпущения на волю

18. Условие известного возраста раба было введено законом Элия Сенция. По этому закону только в том случае рабы, отпущенные на волю в возрасте, меньшем тридцати лет, могут сделаться полноправными гражданами, когда они будут освобождены посредством vindicta после исследования перед советом законной причины отпущения.

19. Законной же причиной отпущения на волю будет, например, тот случай, когда в присутствии совета отпускает кто-либо на волю родного сына или дочь, брата или сестру, питомца или воспитателя или раба, для того чтобы иметь в его лице поверенного, или когда кто-либо отпускает на волю рабыню для вступления с нею в брак.

О собрании совета

20. Что касается совета, то он состоит в городе Риме из пяти сенаторов и пяти совершеннолетних римских всадников, в провинциях же — из двадцати рекуператоров (третейских судей), римских граждан; это собрание бывает в последний день судебных заседаний, в Риме же отпускаются рабы на волю в присутствии совета в определенные дни. Впрочем, рабы старше тридцати лет обыкновенно отпускаются на волю в любое время, так что они получают свободу даже по

дороге (мимоходом), например когда претор или проконсул идут в баню или в театр.

21. Кроме того, раб моложе 30 лет, будучи отпущен на волю, может сделаться римским гражданином в том случае, когда он в завещании получает свободу и назначается наслед­ником своего господина, несостоятельного должника,— если только другой раб не становится прежде наследником с при­знанием свободы или кто-нибудь другой в силу сего завеща­ния. Это определяет тот же самый закон Элия Сенция. То же самое постановление применяет Прокул из уважения к сво­боде и относительно того раба, которого господин назначил наследником без свободы.

21а. Так как по закону Элия Сенция только тот неволь­ник делается римским гражданином, который перед всеми другими установлен был наследником, то решено, что если кто-нибудь сделал свободными и назначил наследниками детей, рожденных от собственной рабыни, то все-таки дети эти останутся рабами, потому что из его определения нельзя с точностью заключить, кто из них прежде всего назначен наследником, притом убыток нескольких рабов из имуще­ства во вред кредиторам не может иметь места; наконец, по дополнительным постановлениям сената, последовавшим за законом Фуфия Каниния, должник наперед лишался возмож­ности подрывать такой уловкой значение этого закона. [...]

22. Латином делается по закону Элия Сенция раб моло­же 30 лет, если он в завещании объявляется свободным, хотя сам закон Элия Сенция не делал его еще латином. Равным образом латином считается тот, кто, достигши 30-летнего возраста, отпущен был на волю тем господином, который владел рабом на праве преторской собственности, хотя бы отпущение на волю производилось по квиритскому праву; точно так же латином делается тот, кто между друзьями получил свободу, если нет какого-нибудь другого препятствия, которое могло бы помешать приобретению свободы. [...]

26. Таким образом, свобода тех, которые поступили в число покоренных, самая незавидная; никакой закон, ника­кое сенатское постановление, никакой императорский указ не дает им прав римского гражданства.

27. Они даже не могут оставаться в Риме или в округе его на сто миль под страхом публичной продажи их самих вместе с имуществом с тем условием, чтобы не исполняли рабских обязанностей ни в Риме, ни в его округе на сто миль и чтобы никогда не получали свободы. А если бы они были отпущены на волю, то они опять делаются рабами римского народа. Так это выражено в законе Элия Сенция.

28. Латиняне приобретают права римского граждан­ства многими способами.

29. Итак, уже по закону Элия Сенция рабы, отпущен­ные на волю в возрасте меньшем тридцати лет и сделавшиеся латинскими гражданами, приобретают римское граждан­ство, после того как они женятся или на римских гражданках, или на латинянках, поселившихся в колониях, или на женщи­не того же состояния, какого они сами, и засвидетельствуют брак в присутствии совершеннолетних римских граждан в числе не меньшем семи и после того как сыну, которого они приживут, будет год.

31. Хотя право получить римское гражданство имели по закону Элия Сенция только те, которые сделались лати-нами, будучи отпущены на волю, не достигнув 30-летнего возраста, однако впоследствии в силу сенатского постановле­ния, изданного во время консульства Пегаса и Пузиона, это право предоставлено было и тем, которые, будучи отпущены на волю в возрасте старшем тридцати лет, сделались латина-ми. [...]

32с. Кроме того, латин может приобретать квиритское право, если построил морской корабль, вмещающий не менее десяти тысяч мер хлеба в зерне, или если постарается приоб­рести другие корабли, или же если тот же самый корабль или другой, представленный вместо потонувшего будет шесть лет доставлять хлеб в Рим; это постановляется на основании эдикта блаженной памяти Клавдия.

33. Кроме того, эдиктом Нерона постановляется, что­бы латинянин получал квиритское право, когда будет иметь имущество, перешедшее по наследству от отца, ценностью в 10000 сестерций и коль скоро построит в Риме дом, на который он израсходует не менее половины имущества, пере­шедшего от отца,

34. Наконец, Траян постановил, чтобы латину предо­ставлять квиритское право, если он содержал в Риме в тече­ние трех лет мельницу, вырабатывавшую ежедневно не менее 100 мер хлеба. [...]

36. Не всякий желающий может отпускать раба на волю.

37. Отпущение раба на волю во вред кредиторам или патрону не имеет значения, так как закон Элия Сенция уничтожает свободу.

38. Точно так же по тому же самому закону господин, которому менее двадцати лет, только тогда может отпускать на волю, когда отпущение совершается посредством суда и когда законное основание отпущения доказано перед со­ветом.

39. Законным же основанием отпущения на волю счита­ется, например, когда кто отпускает на волю отца, или мать, или воспитателя, или молочного брата. Однако и те при­чины, которые мы исчислили выше при освобождении раба, не достигшего тридцатилетнего возраста, могут быть от­несены тоже к настоящему случаю. С другой стороны, ос­нования, изложенные по отношению к господину, которому менее 20 лет, можно отнести тоже к рабу, которому не менее 30 лет. [...]

52. Итак, под властью господ состоят рабы; эта власть над рабами есть институт общенародного права, ибо у всех вообще народов мы можем заметить, что господа имеют над рабами право жизни и смерти и что все, что приобретается рабом, приобретается господину. [...]

Печатается по: Институции Гая. Вар­шава, 1892. С. 15 — 33, 37 — 38.

Диоген Лаэртский

(конец II—начало III в.)—

греческий писатель, автор труда, посвященного ис­тории древнегреческой философии. О его жизни почти ничего не известно. Одна традиция читает его имя как «Диоген Лаэртский», другая — «Лаэрций», т. е. как прозвище, подобное тем, которые иногда давались в Греции деятелям, носившим обычное и одновремен­но весьма популярное имя. Книга Диогена Лаэрция в современном названии «О жизни, учениях и изрече­ниях знаменитых философов» — это историко-фило­софский трактат, являющийся замечательным памят­ником греческой философии, представляющим разно­образные и яркие личности древности. Точное название книги Диогена Лаэртского неизвестно. В па­рижской рукописи 1759 г. заглавие книги читается так: «Диогена Лаэрция жизнеописания и мысли тех, кто прославился в философии, и в коротком виде сводка воззрений каждого учения». Книгу называли также «жизнеописаниями философов», или более точно: «Лаэрция Диогена сводка жизнеописаний философов и их учеников в 10 книгах». У Диогена Лаэрция был еще целый сборник эпиграмм на разных философов, многочисленные эпиграммы приведены и в его трак­тате. Изложение взглядов древних мыслителей в труде не отличается строгостью и систематичностью; автор не придерживался каких-либо четких мировоззренче­ских позиций и не стремился к их выявлению у филосо­фов, о которых повествует. Трудно выявить преем­ственность во взглядах мыслителей, представленных в трактате. Нередко тексты подаются в противоречи­вой форме, сумбурно. Тем не менее книга Диогена Лаэртского носит уникальный характер; во многих отношениях это единственный исторический доку­мент, из которого можно почерпнуть сведения не только о жизни и творчестве древнегреческих му­дрецов, но и о политических реалиях того времени, греческой государственности, взаимоотношениях лю­дей, о законотворчестве и т. п. Вот почему данный труд представляет большой познавательный интерес и в наши дни. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

О ЖИЗНИ, УЧЕНИЯХ И ИЗРЕЧЕНИЯХ ЗНАМЕНИТЫХ ФИЛОСОФОВ

Книга первая

2. СОЛОН

Солон, сын Эксекестида, с Саламина, прежде всего про­извел в Афинах «снятие бремени», то есть освобождение от кабалы людей и имуществ. Дело в том, что многие занимали деньги под залог самих себя и потом по безденежью попада­ли в кабалу. Солон первый отказался от долга в семь талан­тов, который причитался его отцу, и этим побудил к тому же самому и остальных. Закон этот был назван «снятием бреме­ни» — причины такого названия понятны. А потом он издал и начертал на вращающихся столбах остальные законы, пе­речислять которые было бы слишком долго. [...]

Он же убедил афинян захватить и Фракийский Херсонес. А чтобы стало ясно, что Саламин приобретен не только силою, но и по праву, он раскопал там несколько могил и показал, что мертвые лежат в них головою на восток, по афинскому обычаю, и сами гробницы обращены на восток, и надписи на них высечены с упоминанием демов ', как водится у афинян. [...]

С этих пор афинский народ шел за ним и с радостью принял бы даже его тиранническую власть. Однако он не только сам от нее отказался, но и Писистрату, своему род­ственнику, препятствовал в его замыслах, о которых догадал­ся (как пишет Сосикрат): ворвавшись в народное собрание с копьем и щитом, он предостерег о злонамерении Писистра-та и провозгласил, что готов помогать против него. «Гражда­не афиняне, — сказал он, — иных из вас я умней, а иных из вас я храбрей: умнее тех, кто не понимает Писистратова обмана, и храбрее тех, кто понимает его, но боится и молчит». Совет, стоявший за Писистрата, объявил Солона сумасшедшим [...]

По приходе Писистрата к власти Солон, не сумев вра­зумить народ, сложил свое оружие перед советом военачаль­ников и сказал: «Отечество мое! я послужил тебе и словом и делом!» — и отплыл в Египет, на Кипр и к царю Крезу. [...]

Писистрат — Солону. «Я не единственный среди элли­нов посягнул на тиранническую власть, и я достоин ее, ибо я из потомков Кодра; я лишь вернул себе то, что афиняне обещали воздавать Кодру и его роду, но не сдержали обещания.

В остальном же на мне нет греха перед богом или перед людьми. Афинянам я оставляю тот же государственный уклад, какой установил им ты, и управляются они лучше, чем при народовластии, ибо я никому не дозволяю превозносить­ся. Хоть я и тиранн, но не пользуюсь сверх меры ни званием, ни почестью, а только тем, что издревле причиталось царям. И хотя каждый афинянин платит десятину со своего надела, но не мне, а на расходы по всенародным жертвоприношениям и на другие общие траты или же на случай войны. Тебя я не виню, что ты обличал мой умысел,— ибо делал ты это, желая добра отечеству, а не желая зла мне. Ты не знал, какое я установлю здесь правление, а если бы знал, то, быть может, и примирился бы с ним и не уходил бы в изгнание. Так воротись домой, поверь мне без клятвы, что ничего дурного Солону не будет от Писистрата. Знай, что даже из врагов моих никто не потерпел вреда, — если же ты почтешь за благо стать одним из моих друзей, то будешь между них первым; ибо знаю, ты верен и нековарен. Если, наконец, захочешь ты жить в Афинах как-нибудь по-иному, то и на это будет тебе дозволение. Только не ожесточайся на отечество из-за нас». [...]

Некоторые законы его представляются превосходными: например, кто не кормит родителей, наказуется бесчестьем; кто растратит отцовское имущество — также; кто празден, на того всякий желающий вправе за это подать в суд. [...]

Превосходен и такой его закон: опекуну над сиротами на матери их не жениться; ближайшему после сирот наслед­нику опекуном не быть. И такие: камнерезу не оставлять у себя отпечатков резанных им печатей; кто выколет глаз одноглазому, тому за это выколоть оба глаза; чего не клал, того не бери, а иначе смерть; архонту, если его застанут пьяным, наказание — смерть. [...]

Солон впервые назвал тридцатый день месяца старым и новым2. [...]

Солон — Эпимениду. «Вижу: ни мои законы не были на пользу афинянам, ни ты твоими очищениями не помог со­гражданам. Ибо не обряды и законодатели сами по себе могут помочь государству, а лишь люди, которые ведут толпу куда пожелают. Если они ведут ее хорошо, то и обря­ды и законы полезны, если плохо, то бесполезны. Мои за­коны и мое законодательство ничуть не лучше: применявшие их причинили пагубу обществу, не воспрепятствовав Писист-рату прийти к власти, а предостережениям моим не было веры: больше верили афиняне его лести, чем моей правде. Тогда я сложил свое оружие перед советом военачальников и объявил, что умнее тех, кто не предвидел тираннии Писист-

рата, и сильнее тех, кто убоялся ей воспротивиться. И за это Солона объявили сумасшедшим. Наконец, я произнес такую клятву: «Отечество мое! я, Солон, готов тебя оборонять и словом и делом!» Но они меня полагают безумным, поэ­тому я удаляюсь отселе как единственный враг Писистрата, они же пусть служат ему хоть телохранителями. Ибо надоб­но тебе знать, друг мой, что человек этот небывалыми средствами домогался тираннии. Поначалу он был народ­ным предводителем. Потом он сам себя изранил, явился в суд и возопил, что претерпел это от своих врагов, в охрану от которых умоляет дать ему четыреста юношей. А народ, не послушав меня, дал ему этих мужей, и они стали при нем дубинщиками. А достигнув этого, он упразднил народную власть. Так не вотще ли я радел об избавлении бедных от кабалы, если ныне все они рабствуют Писистрату?» [...]

Солон — Крезу. «Я счастлив твоим добрым расположе­нием ко мне; и, клянусь Афиною, не будь мне дороже всего жить под народовластием, я охотнее принял бы кров в твоем дворце, чем в Афинах, где насильственно властвует Писист-рат. Однако житье мне милее там, где для всех законы равные и справедливые. [...]

Книга десятая

ЭПИКУР

Эпикур, сын Неокла и Херестраты, афинянин из дема Гаргетта, из рода Филаидов [...]. Вырос на Самосе. [...]

Но пора уже, так сказать, подвести черту под всем этим моим сочинением и под жизнеописанием нашего философа (Эпикура), приведя в заключение его «Главные мысли» [...]

«V. Нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко. У кого чего-нибудь недостает, чтобы жить разумно, хорошо и праведно, тот не может жить сладко.

VI. Чтобы жить в безопасности от людей, любые средства представляют собой естественные блага.

VII. Некоторые хотят стать знаменитыми и быть на виду у людей, надеясь этим приобрести безопасность от людей. Если жизнь их действительно безопасна, значит, они достигли естественного блага; если не безопасна — значит, они так и не достигли того, к чему по природному побужде­нию стремились с самого начала. [...]

XIII. Бесполезно добиваться безопасности меж людей, если сохранять опасения о том, что в небе, под землей и вообще в бесконечности.

XIV. Безопасность от людей до некоторой степени до­стигается с помощью богатства и силы, на которую можно опереться, вполне же — только с помощью покоя и удаления от толпы. [...]

XXII. Нужно держать в виду действительную цель жиз­ни и полную очевидность, по которой мерятся мнения,— иначе все будет полно сомнения и беспорядка. [...]

XXVII. Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее — это обретение дружбы.

XXVIII. То же самое убеждение, которое внушило нам бодрость, что зло не вечно и не длительно, усмотрело и то, что в наших ограниченных обстоятельствах дружба надежнее всего. [...]

XXXI. Естественное право есть договор о пользе, цель которого не причинять и не терпеть вреда.

XXXII. По отношению к тем животным, которые не могут заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда, нет ни справедливости, ни несправедливости, — точно так же как и по отношению к тем народам, которые не могут или не хотят заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда.

ХХХШ. Справедливость не существует сама по себе; это — договор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда, заключенный при общении людей и всегда примени­тельно к тем местам, где он заключается.

XXXIV. Несправедливость не есть зло сама по себе; это — страх от подозрения, что человек не остается скрытым от тех, кто карает за такие его действия.

XXXV. Кто тайно делает что-нибудь, о чем у людей есть договор, чтобы не причинять и не терпеть вреда, тот не может быть уверен, что останется скрытым, хотя бы до сих пор это ему удавалось десять тысяч раз: ведь неизвестно, удастся ли ему остаться скрытым до самой смерти.

XXXVI. В целом справедливость для всех одна и та же, поскольку она есть польза во взаимном общении людей; но в применении к особенностям места и обстоятельств справед­ливость не бывает для всех одна и та же.

XXXVII. Из тех действий, которые закон признает справедливыми, действительно справедливо только то, поль­за чего подтверждается нуждами человеческого общения, будет ли оно одинаково для всех или нет. А если кто издаст закон, от которого не окажется пользы в человеческом обще­нии, такой закон по природе уже будет несправедлив. И если

даже польза, содержащаяся в справедливости, теряется и лишь на некоторое время соответствует нашему о ней предвосхищению, то в течение этого времени она все же будет оставаться справедливостью, — по крайней мере для тех, кто смотрит на существо дела и не смущается пустыми словами.

XXXVIII. Где без всякой перемены обстоятельств ока­зывается, что законы, считающиеся справедливыми, влекут следствия, не соответствующие нашему предвосхищению о справедливости, там они и не были справедливы. Где с переменой обстоятельств ранее установленная справедли­вость оказывается бесполезной, там она была справедлива, пока приносила пользу в общении сограждан, а потом пере­стала быть справедливой, перестав приносить пользу.

XXXIX. Кто лучше всего умеет устроиться против страха внешних обстоятельств, тот сделает, что можно, близ­ким себе, а чего нельзя, то по крайней мере не враждебным, а где и это невозможно, там держится в стороне и отдаляется настолько, насколько это выгодно».

Печатается по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаме­нитых философов. Второе, исправлен­ное, издание. М., 1986. С. 68 — 75, 369,

406 — 411.

ПРИМЕЧАНИЯ

Дем («селение») — административная единица в Аттике; «та­кой-то, сын такого-то, из дема такого-то» — назывались афи­нские граждане во всех документах.

Лунный месяц состоял из 29,5 суток, так что 30-й день причис­лялся наполовину к старому месяцу, наполовину к новому.

ИЗДАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979.

III ЧАСТЬ

Политические учения

средневековья, эпохи

ВОЗРОЖДЕНИЯ И РЕФОРМАЦИИ

Августин Блаженный

(354 — 430) — христиан­ский мыслитель раннего Средневековья, один из отцов Церкви. Родился в Тагасте (Северная Афри­ка), на территории современного Алжира, в семье бедного римлянина-язычника. Его мать — христи­анка Моника была позже канонизирована католиче­ской Церковью. Учился риторике в Мадавре и Кар­фагене, где сам создал и десять лет возглавлял школу риторики. Там стал манихеем — сторонни­ком религиозно-философского течения, возникшего в III в. на Ближнем Востоке, которое вобрало в себя христианскую догматику, религиозные верования древних народов Востока языческого характера (с почитанием огня и пр.) и начала древнегреческой идеалистической философии. В возрасте 30 лет на­чал преподавать риторику манихеям в Риме, где вначале увлекался Цицероном, затем скептиками, стоиками, неоплатонизмом. В 385 г. руководил при­дворной риторической школой в Медиолане (Ми­лане), а в 386 г. прянял христианство. Августин переезжает в Африку, где в 396 г. он избирается епископом Гиппона. В этом сане он в течение нескольких десятилетий руководил идейной борьбой с еретиками различной ориентации. В своем глав­ном сочинении «О Граде Божием» Августин изло­жил основные положения своей христианской кон­цепции мировой истории; ее характерными чертами являются божественная предопределенность, фата­лизм. «Град Божий» противопоставляется грехов­ному, светскому государству — «земному граду». В работе содержатся идеи всемирного господства Церкви, подчинения светских начал, в том числе науки, религии, божественным установлениям. Это учение сыграло огромную роль в обосновании влас­ти Церкви в течение ряда столетий. В другом своем известном труде — «Исповедь» — Августин ратует за соблюдение христианских моральных заповедей, которые должны закрепляться законом или обыча-

ями государства. Умер Августин в Гиппоне, когда город был осажден вандалами. В VIII в. его прах был перевезен с острова Сардиния, где он находил­ся с VI в., в базилику Святого Петра (Павия), где он покоится и поныне. (Текст подобран Л. Н. Али­совой.)

ИСПОВЕДЬ

Книга

вторая

v

[...] Итак, когда спрашивают, по какой причине совер­шено преступление, то обычно она представляется вероятной только в том случае, если можно обнаружить или стремление достичь какое-либо из тех благ, которые мы назвали низ­шими, или же страх перед их потерей. Они прекрасны и по­четны, хотя по сравнению с высшими, счастливящими чело­века, презренны и низменны. Он убил человека. Почему? Он влюбился в его жену или ему понравилось его имение; он хотел его ограбить, чтобы на это жить; он боялся, что тот нанесет ему крупные потери; он был обижен и горел желани­ем отомстить. Разве совершил бы человек убийство без причины, из наслаждения самим убийством? Кто этому пове­рит? Даже для того жестокого безумца, о котором сказано, что он был зол и жесток просто так себе, без всяких основа­ний, приведена причина: «Рука и душа не должны становить­ся вялыми от бездействия». В чем дело? Почему? Чтобы, совершая преступление за преступлением, получить по взятии города почести, власть, богатство; чтобы не бояться законов и не жить в затруднительных обстоятельствах, нуж­даясь и сознавая свои преступления. [...]

Книга третья

VIII

Нарушений людской нравственности, проступков, сле­дует избегать, считаясь с различными требованиями этой нравственности. Прихоть гражданина или чужестранца не смеет нарушать общественного договора, укрепленного зако-

ном или обычаем государства или народа: всякая часть, которая не согласуется с целым, безобразна. Если же Бог приказывает что-нибудь делать вопреки чьим бы то ни было нравам или установлениям, то это должно быть сделано, хотя бы там никогда так не делали. Если эту заповедь забыли, она должна быть возобновлена; если она не установ­лена, ее следует установить. Если царю в своем царстве дозволено отдавать приказания, которых ни до него никто, ни сам он раньше не отдавал, и повиновение ему не является действием против государства и общества — наоборот, именно неповиновение будет поступком противообществен­ным (ибо во всех людских обществах условлено повиновать­ся своему царю), то тем более надлежит, не ведая сомнения, подчиняться приказаниям Бога, царствующего над всем тво­рением Своим. Бог стоит над всем; ведь и в человеческом обществе большая власть поставляется над меньшей, и эта последняя ей повинуется.

IX

17. Среди поступков, преступлений и столь многочис­ленных беззаконий имеются и грехи преуспевающих в до­бром. Справедливые судьи и порицают их во имя закона о таком преуспеянии, но и хвалят, как траву молодых всходов в надежде на хороший урожай. Есть некоторые действия, напоминающие проступок или преступление, и тем не менее это не грехи, потому что они не оскорбляют ни Тебя, Господи Боже наш, ни общества: человек, например, добыл для себя некоторые предметы, соответствующие и его образу жизни и времени, но может быть из страсти к при­обретению? Желая кого-то исправить, наказывают его, поль­зуясь своей законной властью, но, может быть, из страсти причинить вред?

Есть много поступков, на которые люди смотрят не­одобрительно и которые одобрены свидетельством Твоим; много таких, которые люди хвалят и которые осуждены по свидетельству Твоему. Разными бывают и видимость посту­пка, и чувства совершившего, и тайное сцепление обсто­ятельств.

Когда же Ты вдруг даешь заповедь, непривычную и не­ожиданную, повелевающую делать даже то, что некогда Тобою запрещалось, и временно держишь в тайне причину Твоего повеления, хотя оно противоречит установлениям данного людского общества,— кто усомнится, что его долж­но выполнить, ибо только то человеческое общество, которое служит Тебе, праведно? Блаженны те, которые знают, что эти

повеления отданы Тобой. Ибо все делается Твоими служите­лями, дабы показать, что нужно в данный час и что в пред­возвестие будущего.

Книга десятая

XXXVI

[...] А так как некоторые общественные обязанности можно выполнять только, если тебя любят и боятся, то враг истинного счастья нашего тут и начинает наступать, всюду разбрасывая, как приманку по силкам, свои похвалы: мы жадно их подбираем и по неосторожности попадаемся, от-ла] аем от истины Твоей радость свою и полагаем ее в чело­веческой лжи. Нам приятно, чтобы нас любили и боялись не ради Тебя, а вместо Тебя. И враг, уподобив нас таким образом себе, держит нас при себе, не ради согласия в любви, а ради сообщества в наказании. [...]

Книга двенадцатая

XIV

17. Удивительна глубина слов Твоих! Вот перед нами их поверхность, — она улыбается детям, но удивительна их глубина, Боже мой, удивительна глубина! с трепетом вгля­дываешься в нее, с трепетом почтения и дрожью любви. Ненавижу неистово врагов Писания. О, если бы погубил Ты их мечом обоюдоострым — да не будут они врагами его. Так хочу я, чтобы они погибли для себя, чтобы жить Тобой!

Печатается по: Блаженный Августин. Исповедь/Пер. с лат. М., 1992. С. 26, 32, 37, 38. 154—155, 185.

ИЗДАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Блаженный Августин. Исповедь/ Богословские труды. XIX. М., 1979.

Коран

(араб., букв.— чтение) —

главная священная книга мусульман, которая заве­щана им посланником Бога (Аллаха) пророком Мухаммедом. Представляет собой крупный лите­ратурный памятник, уникальное собрание пропове­дей, изречений, притч, молитв и заклинаний, а также установлений, носящих ритуальный, обрядовый и политико-юридический характер. Эти пророчес­кие откровения Мухаммеда в Мекке и Медине (Западная Аравия) в VII в. н. э. положили начало исламу — религиозному учению, ставшему впо­следствии одной из мировых религий. Коран включает 114 сур (глав) — 90 длинных («меккан-ские», 610 — 622 гг.) и 24 коротких («мединские», 622 — 632 гг.). Все они состоят из рифмованных отрывков, или стихов (айат). Последняя сура была составлена сподвижниками Мухаммеда незадолго до его смерти в 632 г. Структура текста Корана, равно как и его орфография и правила чтения, была окончательно канонизирована лишь в 1923 г. в Ка­ире с выходом ею официального издания. Нормами и правилами Корана и поныне руководствуются отдельные исламские государства и сотни миллио­нов мусульман, живущих в различных регионах мира. В томе представлены тексты, в которых поднимаются такие вопросы, как война и мир; истинность веры в единого Бога и языческое много­божие «неверных»; бедность и богатство; власть и руководство; человек, его достоинства и пороки; неотвратимость Судного дня. Коран оказал боль­шое влияние на развитие мусульманской культуры: философии, этики, права, языкознания, историогра­фии, религиозного фольклора, арабской прозы и поэзии. Осуществлены переводы Корана практи­чески на все языки мусульманского Востока, а также на европейские языки (латинский, французский, немецкий и др.). Первые переводы Корана на русский язык относятся еще к первой четверти XVIII в. На исходе XX в. основные идеи ислама, выраженные в Коране, стали объектом острого

противоборства мусульманских религиозных тече­ний (суннизм, шиизм) и политических сил как в на­ционально-государственных, так и в региональных рамках. (Текст подобран А. А. Миголатьевым.)

Сура 8

ВОЕННЫЕ ТРОФЕИ

1.

И задают они тебе вопрос

Касательно трофеев на войне.

Ответь: «Трофеи все — в распоряжении

Аллаха и пророка». А потому страшитесь Его гнева И меж собой держитесь добрых отношений. Аллаху и Его пророку повинуйтесь, Если (в Него) уверовали вы.

2.

Ведь верующие — только те, Сердца которых трепета полны При поминании Аллаха, Чья вера укрепляется сильнее, Когда читают им знамения Его; И кто надежды возлагает Лишь на Владыку своего,

15.

О вы, кто верует! Когда вы встретите неверных, Что в боевом строю враждебно движутся

на вас, Не обращайте тыла к ним.

19.

(О вы, неверные мекканцы!)

Если просили вы себе победы,

То вот сейчас она пришла к вам.

И если бы сейчас вы удержались (от атаки),

То это лучше было бы для вас.

Но если вы (к сражению) вернетесь,

Тогда и мы (к нему) вернемся,

И вам нисколько не поможет ваша рать,

Сколь многочисленна она бы ни была, —

Господь ведь — с теми, кто уверил.

36.

И тратят нечестивые свое добро,

Чтоб уклонить (людей) с пути Аллаха, Но предстоит им скоро издержать его. Потом же их охватит скорбь и сожаленье; И вслед за тем — им побежденным быть! И будут собраны неверные в Аду,

38.

Скажи неверным:

Коль (от нечестия) себя они удержат,

Их прошлое им будет прощено.

Но коль (к нечестию) вернутся —

Так ведь для них уж есть пример

(наказанных народов).

39.

Борьбу ведите с ними до того мгновенья, Пока не будет больше смут и угнетенья, И правосудье воцарит, и вера в Бога Объемлет все и вся (на сей земле). [...]

41.

И знайте: из всего, что вам достанется

в трофеях,

Вы одну пятую (добра) должны отдать Аллаху, Посланнику Его и родственникам близким, Сиротам, беднякам и тем, кто держит путь, [...]

45.

О вы, кто верует!

Когда сойдетесь с (вражеским) отрядом, Храните стойкость и Аллаха призывайте

непрестанно, Чтоб преуспеть (на поприще своем).

59.

И пусть неверные не думают, что взяли

верх, — Им не ослабить (верных)!

60.

И наготове против них держите

Всю вашу мощь и конные войска,

Чтоб устрашать врагов Аллаха

И ваших недругов страшить;

И, кроме них — других,

Которых вы не знаете еще,

Но о которых ведает Аллах.

И что бы вы ни издержали на пути Аллаха,

Сполна за то вам возместится,

И вам не нанесут обид несправедливых.

74.

Те, кто уверовал и к вам в изгнание

переселился

И на пути Господнем воевал, И те, кто им приют и помощь предоставил, Они есть те, кто истинно уверил, И им по праву низойдет прощение Господне И самый щедрый дар Его.

75.

А те, которые уверили потом

И к вам в изгнание переселились,

И вместе с вами за Господню веру воевали,

Они (в правах) — одни из вас.

Носители же кровного родства

(В своих правах) друг другу ближе,

(Как значится в Писании Господнем),

Господь, поистине, о всякой вещи знающ!

Сура 9

ПОКАЯНИЕ

4.

Помимо тех язычников,

С которыми скрепили вы союз,

И после этого они его ни в чем не нарушали

И никому не помогали против вас.

Вы соблюдайте с ними обязательства свои

До истечения их срока —

Ведь любит Бог благочестивых.

5.

Когда ж запретные четыре месяца пройдут, То убивайте многобожников неверных Везде, где б вы их ни нашли: Захватывайте (в плен) их, осаждайте

(их дома)

И ставьте им засады. Но если обратятся они к Богу, И будут соблюдать молитву, И будут милостыню править, Тогда откройте им дорогу. Господь прощающ, милосерд.

6.

А если средь язычников есть тот, Кто у тебя убежища попросит, То дай ему приют, Чтоб он имел возможность (в нем) Услышать Божье Слово. Потом сопроводи его в то место, Что будет безопасным для него. Так должно быть — они ведь те, Кто никаких познаний не имеет.

12.

А если, заключив союз, Они нарушат свои клятвы И станут возводить хулу на вашу веру, Вы дайте бой вождям неверия и зла — Ведь клятв для них не существует, А это, может быть, удерживать их будет.

14.

Сражайтесь с ними —

Их вашими руками Бог накажет,

Позором и бесчестием покроет,

Поможет вам их победить

И исцелить сердца благочестивых,

28.

О вы, кто верует!

Ведь многобожники, поистине, нечисты.

И пусть они не приближаются теперь

К Запретной (для греха) Мечети,

Когда минует этот год.

А если бедность вас пугает —

Обогатит вас от щедрот Своих Аллах,

Если на то Его желанье будет.

Поистине, Всезнающ Он и мудр!

91.

Но нет вины на тех, кто слаб, иль болен, Иль кто (из скудного достатка своего) Расходовать не может (на пути Господнем), Коль они искренни пред Богом

и посланником Его. И никаких нет оснований Быть против всех, кто делает добро,— Аллах прощающ, милосерд!

93.

Есть основание винить лишь тех,

которые богаты, Но просят у тебя оставить их, Довольствуясь сидеть с такими, кто остался. Бог наложил печать на их сердца, И потому они не знают, (В чем — благочестие, в чем — зло?)

Печатается по: Коран / Перевод смыслов и комментарии В. Порохо­вой. Просветительский Центр Аль Фуркан. Дамаск; Москва, 1995. С. 196—198, 200, 201, 203, 208, 210, 220,226, 298 — 300.

ИЗДАНИЯ ИСТОЧНИКА Коран. Ташкент, 1960; То же. М., 1963.

Аль-Фараби Абу Наср

(870 — 950) — философ,

ученый-энциклопедист Востока. Один из осново­положников аристотелизма на Ближнем и Среднем Востоке, называвшийся Вторым Учителем (Пер­вый — Аристотель). Родился в г. Фараб на Сыр-дарье в тюркской семье. Фараб (позже Отрар) известен в истории Востока как крупный центр науки и культуры, библиотека которого, согласно легенде, уступала по числу книг лишь знаменитой Александрийской библиотеке. Город в 1218 г. был разрушен монголами, а в 1405 г. здесь умер Тимур. Долгое время аль-Фараби пополнял свои знания в Багдаде, политическом и культурном центре арабского халифата, конец жизни провел в Да­маске (Сирия). Он написал около 100 работ, по­священных проблемам науки, философии, социа­льным вопросам. В «Трактате о взглядах жителей добродетельного города» (первым вариантом ра­боты, видимо, стала книга автора «Гражданская политика») аль-Фараби развивал идеи об иде­альном социально-политическом устройстве. В этом городе-государстве правитель является просвещенным монархом, заботящимся о поддан­ных. Здесь отсутствуют гнет и порабощение граж­дан, между которыми утверждаются отношения дружбы и взаимопомощи. Правитель отвечает высоким требованиям интеллектуального раз­вития, политического поведения и морали, а со­циальная гармония в обществе обеспечивается за счет того, что различные слои в нем, будучи взаимозависимыми и соподчиненными, не враж­дебны друг Другу, соблюдают законы и порядок. Аль-Фараби считал, что добродетельный город противоположен городу, который он называл не­вежественным, безнравственным, заблудшим, а также городом обмана, где жители считают зажиточность и богатство не средством, а целью всей жизни. Выступая против политиков-власто­любцев, аль-Фараби указывал на то, что они управляют не ради блага людей, а чтобы добиться

«удовлетворения собственных страстей и наклон­ностей». Книга «Афоризмы государственного дея­теля» — одно из последних сочинений автора, по­священных политике; в нем весьма заметно влия­ние, которое на мыслителя оказали такие крупнейшие философы Древней Греции, как Пла­тон (особенно его работа «Политик») и Аристо­тель. Труды аль-Фараби, незаслуженно забытые в Европе в течение многих столетий, вплоть до конца XIX в., оказали большое влияние на раз­витие философской и социально-политической мысли Востока, в том числе на мировоззрение Ибн Сины (Авиценны), Низами, Ибн Хальдуна. (Текст подобран А. А. Миголатьевым.)

ГРАЖДАНСКАЯ ПОЛИТИКА

Коллективный город — это такой город, каждый жи­тель которого полностью волен делать то, что пожелает. Его жители равны. Их законы абсолютно не отдают пред­почтения одному человеку перед другим. Их власть по отношению друг к другу и по отношению к [жителям других городов] распространяется только на совершение того, что способствует увеличению их свободы. Среди них встречаются различные нравы, разные заботы, желания, наслаждения бесчисленными вещами. Их жители образуют бесчисленное количество сходных и отличных друг от друга групп.

В этом городе, который объединяет в себе все эти города, сочетается низменное и возвышенное, встречаются какие угодно руководства, о которых мы упоминали [выше]. Его обитатели не имеют никаких [отношений] к своим гла­вам, управляющим ими, ибо [его обитатели] сами назначают их своими главами, и те, кто ими руководит, делает это только по воле подчиненных. Их руководители [подчиняют­ся] воле подчиненных, а поскольку последние не подчиняются их приказу, то [в этих городах] нет в действительности ни руководителя, ни подчиненного.

Восхваляемыми и почитаемыми [людьми] у них явля­ются все те, кто предоставляет жителям города свободу, те, кто удовлетворяет их желания и прихоти, те, кто охраняет им эту свободу и удовлетворяет их разнообразные желания по отношению друг к другу и к их внешним врагам, и те, кто ограничивается в своих желаниях только предметами необ­ходимости. [...] В этом городе могут быть такие главы, кото-

рые снискали уважение его жителей либо тем, что удовлетво­рили их желания, либо тем, что их предки прославились своим руководством и за ними сохранилось право их отцов на руководство. [...] В данном случае жители находятся под властью руководителя, и все невежественные желания и цели этого города принимают самую полную форму, и такой город является [самым] восхитительным и счастливым из невежественных городов и своим внешним видом напомина­ет цветастое и красочное одеяние и в силу этого оказывается любимым кровом каждого, ибо любой человек в этом го­роде может удовлетворить свои желания и устремления. Потому-то народ стекается [в этот город] и оседает там. Его размеры безмерно увеличиваются. В нем рождаются люди разных родов, имеют место браки и половые связи разного вида, здесь рождаются дети самого разного рода, воспита­ния и происхождения. Этот город состоит из многообраз­ных, входящих друг в друга объединений с отличными друг от друга частями, в которых чужеземец не выделяется из местного населения и в которых объединяются все желания и все действия. Поэтому очень возможно, что с течением времени в нем могут вырасти самые достойные [люди]. [...]

АФОРИЗМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ

27. Истинным правителем является тот, кто в искус­стве, посредством которого он управляет городами, ставит целью и предметом стремления создание для себя и осталь­ных горожан подлинного счастья, которое является преде­лом и целью искусства правления. С [логической] необходи­мостью следует, что правитель добродетельных городов должен быть самым счастливым, поскольку он есть причина того, что счастье обретают жители города.

28. Некоторые [правители] думают, что целью при управлении городами являются величие, почести и господ­ство, повелевание и запрещение, повиновение, почитание и прославление. Они предпочитают почести ради них самих, а не ради чего-либо другого, что можно достичь с их помо­щью. Действия, посредством которых правят городами, они используют на то, чтобы с их помощью добиться осуществ­ления этой цели. Законы города они используют на то, чтобы с их помощью добиться от жителей города осуществления этой же цели. Некоторые из них таким образом достигают

этого, проявляя добродетель в отношении жителей города, благодетельствуя им, направляя их к приобретению благ, которые, по мнению жителей этого города, являются [под­линными] благами, сохраняя эти блага для них и наделяя ими только их одних. [...]

Другие правители городов думают, что целью при управлении городами является богатство. Действия, посред­ством которых управляют, они используют на то, чтобы с их помощью добиваться богатства; они превращают законы, [издаваемые] для горожан, в такие, с помощью которых могут добиться богатства от горожан, и, если они пред­почитают какое-то благо и делают что-то в этом [направле­нии], то поступают так лишь для того, чтобы приобрести богатства. Известно, что существует огромное различие меж­ду человеком, который предпочитает богатства ради поче­стей для себя, и человеком, который предпочитает почести и повиновение ради того, чтобы добиться богатства. Послед­них называют низкими правителями.

Другие правители городов думают, что целью при управлении городами является получение удовольствий. Иные же считают, что [цель заключается] во всех трех [вещах] вместе — в почестях, богатстве и удовольствиях, и они само­управно [добиваются] этого, превращая жителей городов как бы в орудия для приобретения удовольствия и богатств. Ни один из них не называется древними «правителем».

34. Мудрость есть знание отдаленных причин, от кото­рых зависит бытие остальных существующих вещей и бли­жайших причин вещей, имеющих причины. Это достигается благодаря достоверному знанию их бытия и нашему знанию о том, чем они являются и каковы они, о том, что, как бы много их ни было, они восходят в известном порядке к еди­ному бытию, которое и является причиной существования тех отдаленных причин и стоящих ниже их ближайших при­чин [...]

53. У добродетельного города пять частей: наиболее достойные лица, ораторы, измерители, воины и богачи. К наиболее достойным относятся мудрецы, люди, обладаю­щие рассудительностью, и те, кто пользуется авторитетом в важных делах. Далее — служители религии и ораторы, а именно проповедники, риторики, поэты, музыканты, пи­сари [...] Измерители — это счетоводы, геометры, врачи, астрологи и им подобные. Воины — это ратники, стражники и те, кто им подобен и причисляется к ним. Богачи — это те, кто приобретает богатства в городе, вроде земледельцев, скотоводов, купцов и им подобных.

63. Признано, что войны происходят, либо чтобы от­разить врага, вторгшегося в город извне; либо чтобы приоб­рести добро, на которое город имеет право, если оно нахо­дится в других руках; либо чтобы принудить людей к тому, что является якобы самым лучшим и самым полезным имен­но для них, а не для других, если они не знают этого сами и не подчиняются тем, кто знает это и призывает их к этому словами; считается также, что войну следует вести против тех, кто не поддается рабству и служению из числа людей, для которых было бы, [по мнению нападающей стороны], самым лучшим и самым полезным, если бы по своему поло­жению в мире они являлись рабами, или против людей (которые не принадлежат к жителям города), а на них город имеет предписанное право, но они отвергают его. Здесь подразумевается сразу две цели [войны]: одна — это приоб­ретение блага для города, а вторая — необходимость про­явить правосудие и справедливость. Это касается ведения войны против тех, кого следует наказать за какое-либо пре­ступление, которое они совершили, с тем чтобы они не повторяли подобного преступления и чтобы другие не осме­ливались выступать против города и не поддавались бы соблазну; это также относится и к войне ради приобретения какого-либо блага для жителей города, возвращения им их собственной доли и того, что самое лучшее для них — [спра­ведливости], и к отпору врагу с помощью силы. [...]

83. Полития в абсолютном смысле не является родом для всех видов политии, а является как бы общим именем для многих вещей, которые совпадают по нему, но различа­ются по своей сущности и природе. Нет ничего общего между добродетельной политией и всеми типами невежественной политии.

84. Добродетельная полития — та, посредством кото­рой правитель достигает такого вида добродетели, которого он может достичь не иначе как только с ее помощью; это величайшая добродетель, какая только доступна человеку. [...]

87. Каждый из видов невежественных политии включа­ет многообразные и очень отличающиеся друг от друга разновидности; некоторые из них — чрезвычайно плохие, а некоторые наносят незначительный вред и приносят боль­шую пользу отдельным людям. [„.]

Печатается по: Алъ-Фараби. Социаль­но-этические трактаты. Алма-Ата, 1973. С. 156—158,198 — 200,204,217, 229 — 231, 255 — 257.

СЛОВО О КЛАССИФИКАЦИИ НАУК

Раздел пятый

О ГРАЖДАНСКОЙ НАУКЕ,

ЮРИСПРУДЕНЦИИ И ДОГМАТИЧЕСКОМ

БОГОСЛОВИИ

1, Гражданская наука

Гражданская наука изучает виды действий и поведение, обусловленные волей; свойства, нравы, врожденные качества и характеры, от которых происходят эти действия и поведе­ние; цели, ради которых они совершаются; какими они долж­ны быть в человеке, каким образом они должны располагать­ся в нем в том виде, в каком они должны существовать в нем; способ сохранения их в нем. Цели подразделяются на такие, ради которых совершаются эти действия, и на такие, ради которых используется именно этот образ действия.

Она разъясняет, какие из них являются действительным счастьем, а какие воображаемым счастьем, хотя в действи­тельности это не так. Действительное счастье не может су­ществовать в этой жизни, а только в иной, следующей за этой жизнью, а это есть мир потусторонний. Воображаемое же счастье — это, например, богатство, почести, наслажде­ния — все, что представляется целью только в этой жизни.

Гражданская наука делает различие между этими дей­ствиями и поведением. Она, например, объясняет, что дей­ствительное счастье — это блага, милости и достоинства, а все, что помимо того, есть зло, мерзость и пороки.

Основанием для их наличия в человеке являются до­стойные действия и поведение, присущие городам и народам в определенном порядке и используемые сообща. Она [эта наука] разъясняет, что они имеют место только при опреде­ленном управлении, которое при всем этом упрочивает эти действия, поведение, качества, свойства, нравы в городах и народах; старается их сохранить в них, с тем чтобы они не исчезли. Это управление имеет место только при наличии какого-то занятия или способности, от которых возникают действия для упрочения их и сохранения в них того, что упрочилось. Это занятие и есть царская, или верховная, власть или как хочет человек назвать ее. Политика же есть основа этого занятия.

Управление бывает двух видов: одно руководство упро­чивает действия, поведение, свойства воли, при помощи ко­торых достигают действительного счастья, и является добро­детельным управлением города и народа. Повинующиеся такому управлению города и народы являются добродетель­ными городами и народами.

Другое управление упрочивает в городах действия и свойства, при помощи которых достигают воображаемого счастья, в действительности не являющегося счастьем; такое управление есть невежественное управление.

Оно подразделяется на множество подвидов, каждый из которых называется в зависимости от преследуемой цели.

Оно также подразделяется по числу вещей, то есть целей и задач, преследуемых данным управлением. Напри­мер, если управление добивается богатства, то оно называет­ся низменным управлением; если оно добивается почести, то это честолюбивое управление. Если оно добивается другой какой-либо цели, то и называется в соответствии с этой целью.

Она [эта наука] разъясняет, что добродетельная царская власть слагается из двух сил:

1) сила универсальных законов;

2) сила, которую приобретает человек благодаря дли­тельной практике в гражданских делах, благодаря опыту управления нравами и людьми в подчиненных ему городах и благодаря навыку, достигнутому на основании длитель­ного опыта и наблюдения. [...]

Гражданская философия, изучая действия, поведение, свойства воли и все, что входит в сферу ее изучения, дает общие законы. Она же дает определения их в соответствии с любым положением; в любое время показывает картину, как, чем и сколькими вещами они определяются, но оставля­ет последние без определения, ибо актуальное определение другой силы не входит в сферу ее деятельности; она может быть только приложением к этому. Поэтому положения и случаи, которым соответствуют определения, не опреде­лены и неизвестны.

Эта наука делится на две части. Одна часть содержит объяснение счастья; она делает различие между истинным счастьем и воображаемым. Далее в ней перечисляются дей­ствия, поведение, нравы и общие волевые свойства, присущие городам и народам. Наконец, она подразделяет их на добро­детельные и недобродетельные.

Другая часть охватывает способ организации доброде­тельных свойств и поведения в городах и народах и дает

объяснение авторитетных действий, благодаря которым упрочиваются добродетельные поведение и дела.

Она [эта другая часть] организует жителей городов и действия, благодаря которым сохраняется то, что в них упорядочилось и упрочилось. Затем она перечисляет виды недобродетельного правления, показывает, сколько их, ка­ков каждый из них; перечисляет действия, присущие каж­дому из [правителей], каков образ и свойства власти, посред­ством которой правители стремятся упрочиться в городах и среди народов, подчиненных их правлению. Это [изло­жено] в книгах под названием «Политика», принадлежащих Аристотелю и Платону, и в других книгах Платона и иных [авторов].

[Далее эта часть] объясняет, что все эти действия, пове­дение и свойства являются как бы недугами добродетельных городов.

А что касается действий, присущих занятиям и поведе­нию властей, то они суть недуги добродетельной деятель­ности властей.

Что касается образа действий и свойств, характеризу­ющих подчиненные этой власти города, то они как бы недуги добродетельных городов.

Далее [эта часть] перечисляет, сколько есть причин и возможностей, которые ранее того не помешали превраще­нию добродетельных действий и правлений в действия и правления, свойственные невежественным городам.

Вместе с тем она [эта часть] перечисляет виды действий, которые удерживают добродетельные города и правления от порчи и превращения в недобродетельные города; она пере­числяет также виды правления, уловки и вещи, которые можно использовать против превращения их в невежествен­ные города, с тем чтобы помочь им вернуться к прежнему состоянию.

Далее объясняется, из скольких вещей состоит добро­детельная власть, что в нее входят как теоретические, так и практические науки и что сюда же прибавляется сила, вытекающая из опыта, возникшего за период практической деятельности в городах и среди народов. Это способность создавать хорошие условия для определения действий, пове­дения или свойств в соответствии с любым обществом, горо­дом или народом и в соответствии с любым положением и случаем.

Она разъясняет, что добродетельный город продолжает оставаться добродетельным и не превращается в недоброде­тельный, пока его правители сменяют друг друга во времени

на одних и тех же условиях таким образом, что последующий всегда остается преемником предшествующего на тех же положениях и условиях, на каких правил его предшественник, что их смена является непрерывной и последовательной. Объясняет, как следует действовать, чтобы смена правителей не прерывалась.

Она объясняет, какие условия и положения следует создавать детям царей и других [правителей], с тем чтобы сделать их достойными получить власть после нынешнего правителя. Разъясняет, как следует воспитывать того, в ком обнаружены эти естественные условия, и при помощи чего следует воспитывать его, с тем чтобы он получил власть и стал совершенным монархом. Наряду с этим те, чье правление является невежественным, абсолютно не должны быть монархами. В своих положениях, дей­ствиях и правлении они совершенно не нуждаются ни в теоретической, ни в практической философии; более того, каждый из них может осуществлять свою цель в го­роде и народе, которыми он правит, посредством опыта, приобретаемого в процессе навыка в такого рода дея­тельности. Он достигает своей цели в приобретении благ, когда в нем случается врожденная прекрасная способность исследовать нужные ему действия для достижения того блага, которое является его целью: наслаждения, почести и т. д. Сюда же относится и успешное подражание пред­шествующим правителям, преследовавшим ту же цель, что и он.

2. Юриспруденция

Искусство юриспруденции [есть такая наука], благодаря которой человек может дать оценку любой вещи, недостаточ­но ясно определенной в каноническом праве какой-либо ре­лигии, установленном для какого-либо народа, и исправить ее. У каждой веры есть свои взгляды и свои действия; на взглядах, например, зиждется положение об Аллахе — (хва­ла Ему!) — и то, что Его характеризует, о мире или о чем другом; действия же — это, например, такие, которые слу­жат для величания Аллаха — (да будет Он прославлен и воз­величен!) — и такие, согласно которым производятся сделки в городах.

Поэтому мусульманское право подразделяется на две части: одна часть — о взглядах, а другая — о дей­ствиях.

ТРАКТАТ О ВЗГЛЯДАХ

ЖИТЕЛЕЙ ДОБРОДЕТЕЛЬНОГО

ГОРОДА

28. О качествах главы добродетельного города

Таков этот глава — человек, который ни одному из людей не подвластен. Это — имам, это первый глава добро­детельного города, это — глава добродетельного народа и глава всей обитаемой части земли. Подобным человеком может стать только тот, кто соединит в себе двенадцать врожденных природных качеств. Человек должен иметь, во-первых, абсолютно совершенные органы, силы которых на­столько хорошо приспособлены для совершения тех дей­ствий, которые они должны выполнять, что если этот чело­век предпринимает какое-либо действие с помощью какого-либо органа, то он выполняет его с легкостью; уметь от природы отлично понимать и представлять себе все, что ему говорится, осмысливая сказанное ему в соответствии с тем, что имеет в виду говорящий, и с тем, как обстоят дела сами по себе; хорошо сохранять в памяти все, что он понимает, видит, слышит и воспринимает, не забывая из всего этого почти ничего; обладать умом проницательным и прозор­ливым, так, чтобы, заметив малейший признак какой-либо вещи, он мог быстро схватить то, на что этот признак указывает; обладать выразительным слогом и уметь изла­гать с полной ясностью все то, что он задумает; иметь любовь к обучению и познанию, достигая это легко, не испытывая ни усталости от обучения, ни мук от сопряжен­ного с этим труда; быть воздержанным в еде, в употреблении напитков и в совокуплении, от природы избегать игру и ис­пытывать отвращение к возникающим из нее удовольствиям; любить правду и ее поборников, ненавидеть ложь и тех, кто прибегает к ней; обладать гордой душой и дорожить честью: его душа от природы должна быть выше всех низких дел и от природы же стремиться к деяниям возвышенным; презирать дирхемы, динары и прочие атрибуты мирской жизни; любить от природы справедливость и ее поборников, ненавидеть несправедливость и тиранию и тех, от кого они исходят; быть справедливым по отношению к своим людям и к чужим, побуждать к справедливости и возмещать убытки жертве

несправедливости, предоставляя всем то, что он полагает добрым и прекрасным; быть справедливым, но не упрямым, не проявлять своенравности и не упорствовать перед лицом справедливости, но быть совершенно непреклонным перед всякой несправедливостью и низостью; проявлять решитель­ность при совершении того, что он считает необходимым, и быть при этом смелым, отважным, не знать страха и мало­душия.

Совмещение всего этого в одном человеке — вещь трудная, и вот почему люди, одаренные подобной природой, встречаются очень редко и составляют лишь меньшинство. Так что, если подобный человек обнаружится в добродетель­ном городе и в нем осуществятся, когда он вырастет, первые шесть упомянутых выше условий или пять из них, то, не имея себе равных по способности воображения, он как раз и станет главой этого города. Если же случится так, что подобного человека не окажется в тот или иной момент, то поддержива­ются законы и правила, установленные главой города и его преемниками, если таковые становились последовательно во главе города.

Вторым главой, преемствующим первому, станет тот, в ком с самого рождения и в отроческие годы осуществились упомянутые условия и кто, выросши, будет удовлетворять шести другим условиям.

— Первое — быть мудрым.

— Второе — быть знающим, хранящим в памяти за­коны, правила и обычаи, установленные для города первыми имамами, и следовать им во всех своих действиях.

— Третье — проявлять изобретательность в том, от­носительно чего не сохранилось от его предшественников соответствующего закона, следуя при этом примеру первых имамов.

— Четвертое — обладать проницательностью и догад­ливостью, позволяющими ему познавать в любое время как существующее положение вещей, так и будущие события, каковые не могли быть угаданы первыми имамами; в дей­ствиях же этих своих он должен ставить своей целью улучше­ние благосостояния города.

— Пятое — уметь словом своим направлять людей к исполнению законов первых имамов и тех законов, ко­торые он создал после них, следуя их примеру.

— Шестое — обладать телесной силой, необходимой для ведения военных дел, знать при этом военное искус­ство — как искусство служебное и как управляющее ис­кусство.

Если же не обнаружится такого человека, который один соединял бы в себе все эти качества, но нашлись бы двое таких, из которых один был бы мудрым, а другой удовлетво­рял бы остальным условиям, то таковые оба стали бы гла­вами города. Если же эти качества распределяются среди представителей целой группы людей, так что один обладает мудростью, другой — еще одним качеством, третий — еще одним, четвертый — еще одним, пятый — еще одним, ше­стой — еще одним, то в случае, если все они договорятся между собой, они все будут добродетельными главами. Если когда-нибудь случится так, что в руководстве будет отсут­ствовать мудрость, то пусть, если оно и удовлетворяет всем остальным условиям, добродетельный город останется без государя и глава, управляющий городом, не будет уже в этом случае государем, а городу самому будет угрожать гибель.

И если не найдется какого-нибудь мудреца, которого можно было бы приставить к этому главе, город через некоторое время неминуемо погибнет.

29. О городах, противоположных добродетельному городу

Добродетельный город противоположен невежествен­ному городу, городу безнравственному, городу обмена и за­блудшему городу. Равным образом ему противоположны и отдельные люди — представители этих городов.

Невежественным городом является тот, жители кото­рого никогда не знали счастья, и им и в голову никогда не приходило к нему стремиться. Они никогда его не ведали и никогда в него не верили. Что касается благ, то они знают лишь те из них, которые только по видимости слывут в мне­ниях людей за блага и которые лишь в мнении людей высту­пают как цели жизни, таковы телесное здоровье, богатство, наслаждения, свобода предаваться своим страстям, почести и величие. Каждое из этих благ является уже счастьем в гла­зах всех жителей невежественного города.

Величайшее же и полное счастье состоит в соединении всех этих благ. А благам этим противолежат несчастья — такие, как болезни тела, бедность, отсутствие наслаждений,

невозможность следовать своим страстям и отсутствие поче­стей. [...]

Печатается по: Лль-Фараби. Философ­ские трактаты. Алма-Ата, 1972. С. 176—184, 317—322.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Аль-Фараби. О разуме и науке / Пер. с арабск. Алма-Ата, 1975; Он же. Историко-философские трактаты / Пер. с арабск. М., 1985.

Данте Алигьери

(1265— 1321) — итальян­ский поэт. Происходил из старинного дворянского рода. Активно участвовал в общественной жизни Флоренции, примкнув к партии «белых» гвельфов (в основном представлявших торгово-ремесленные круги). После победы «черных» гвельфов (партии городского дворянства) Данте был заочно пригово­рен к сожжению с конфискацией имущества (1302). Позже отошел от «белых» и стал, по его выраже­нию, «сам себе партией». Начались скитания поэта по Италии, Он был приговорен к смерти вторично в 1315 г. Последние шесть лет жизни Данте провел в Риме. К 1304 —1307 гг. относятся его трактаты «О народной речи» и «Пир», ставший образцом научной прозы на народном, итальянском, языке. Междоусобная борьба во Флоренции и войны меж­ду итальянскими городами, интриги папской курии, падение морального авторитета Церкви, личный опыт изгнанника — все это привело к тому, что Данте возложил надежды на германского импера­тора Генриха VII, вошедшего в 1310 г. со своим войском в Италию. Он видел в нем миротворца, наследника Римской империи, которому предназна­чено возродить Италию. Неожиданная смерть Ген­риха VII в 1313 г. приносит крушение надежд Дан­те. На фоне этих событий шла работа над «Монар­хией» и грандиозной «Божественной Комедией», отрывки из которых помещены ниже. Последняя сделала имя Данте бессмертным. В своем поэтиче­ском творчестве Данте поставил актуальный для Италии вопрос: что необходимо для достижения социального мира и блага народа? Для земного счастья, отвечает он, необходима империя и импе­ратор. Рим по праву взял на себя роль имперской власти (образ Рима становится у Данте собиратель­ным). Вслед за Аристотелем Данте считал процесс образования государства процессом естественным; человек, даже обуреваемый страстями,— существо общественное по природе. Греховность заражает и само государство, в силу чего оно оказывается

неспособным поддерживать справедливость. Взгляды Данте отразили новую ступень в развитии общественного сознания; появились такие понятия, как «человечество», «всемирное правовое государ­ство». История человечества включает у него и ис­торию спасения в качестве необходимой части. В «Божественной Комедии» Данте от своих идеаль­ных образов вплотную подошел к реалиям Нового времени. Отвлеченным грехам автор придал опре­деленную политическую и социальную окраску. Творчество Данте оказало большое влияние на дальнейшее развитие европейской художественной и социально-политической мысли. (Текст подобран Л. Н. Алисовой.)

МОНАРХИЯ

Книга первая

II. [...] Светская монархия, называемая обычно импери­ей, есть единственная власть, стоящая над всеми властями во времени и превыше того, что измеряется временем. По по­воду ее возникают — в виде вопросов — три главных сомне­ния. Во-первых, выдвигается сомнение, необходима ли она для благосостояния мира. Во-вторых, по праву ли стяжал себе исполнение должности монархии народ римский. И, в-третьих, зависит ли авторитет монархии непосредственно от Бога или же он зависит от служителя Бога или его наместника. [...]

Итак, поскольку предлагаемая здесь материя есть материя политическая, больше того, поскольку она является источником и началом правильных государственных уст­ройств, а все политическое находится в нашей власти, очевидно, что предлагаемая материя предназначена не для созерцания прежде всего, а для действия. Далее, поскольку в предметах действия началом и причиной всего является последняя цель (ибо она изначала явно приводит в движение действующего), постольку, следо­вательно, все особенности предпринимаемого ради цели должны проистекать из этой самой цели. [...] Стало быть, если существует нечто, что является универсальной целью гражданственности человеческого рода, то оно будет здесь тем исходным принципом, благодаря которому становится

в достаточной мере очевидным все, что ниже будет подле­жать доказательству. Считать же, что существует цель того или иного государства, но не существует единой цели для всех них,— глупо.

V. [...] Если мы посмотрим на поселение, цель которого — взаимная поддержка как в делах личных, так и имущественных, то один должен управлять прочими, либо назначенный кем-либо посторонним, либо выделенный из среды соседей с сог­ласия прочих; иначе не только не будет достигнуто взаимное удовлетворение, но разрушится и все поселение, если несколько пожелают выделяться над прочими. А если мы посмотрим на город, цель которого жить хорошо и в достатке, то должно быть одно управление, и это не только при правильном государствен­ном строе, но и при извращенном. В противном случае не только не достигается цель гражданской жизни, но и сам город перестает быть тем, чем был. Если мы обратимся к тому или иному королевству, цель которого та же, что и города, при большей надежности его спокойствия, то должен быть один король, который царствует и правит, иначе жители этого королевства не только не достигают цели, но и само оно катится к гибели, по слову непогрешимой истины: «Всякое царство, разделившееся в самом себе, опустеет». Если так это бывает и в приведенных случаях, и всякий раз, когда нечто упорядочива­ется во что-то единое, то допущенное нами выше истинно. Но бесспорно, что весь человеческий род упорядочивается во что-то единое, как уже было показано выше; следовательно, должно быть что-то одно упорядочивающее или правящее, и это одно должно называться монархом или императором. Так становит­ся очевидным, что для благоденствия мира по необходимости должна существовать монархия или империя.

X. [...] Между любыми двумя правителями, из которых один вовсе не подчинен другому, может вспыхнуть раздор, и они или их подчиненные могут быть виновными, что само собой очевидно. Следовательно, их должен рассудить суд. И так как один не ведает другого, так как один другому не подчиняется (ведь равный не подвластен равному), должен быть кто-то третий, с более широкими полномочиями, гла­венствующий над обоими в пределах своего права. И он или будет монархом, или нет. Если да, мы имеем то, что требо­валось доказать; если же нет, у него в свою очередь будет равный ему вне пределов его правоспособности, а тогда вновь будет необходим кто-то третий. И так получалось бы до бесконечности, чего быть не может; следовательно, нужно дойти до первого и высшего судьи, чье суждение прекращает все раздоры либо косвенно, либо непосредственно, и это

будет монарх или император. Следовательно, монархия не­обходима миру. [...]

XI. [...] Справедливость имеет в мире высшую силу тогда, когда она свойственна тому, кто обладает высшей волей и властью; таковым является один лишь монарх; сле­довательно, только присущая монарху справедливость об­ладает в мире высшей силой. [...] Когда алчность совершенно упразднена, ничто уже не противится справедливости; от­сюда положение Философа': то, что может быть определено законом, никоим образом не следует предоставлять усмотре­нию судьи, и это нужно делать из опасения алчности, легко совращающей умы человеческие. Так, стало быть, где нет предмета желаний, там невозможна алчность; ведь когда разрушены предметы страсти, там не может быть и самих страстей. [...]

XII. Человеческий род оказывается в наилучшем со­стоянии, когда он совершенно свободен. Это станет очевид­ным, если уяснить начало свободы. Для этого следует знать, что первое начало нашей свободы есть свобода решения [...]

[...] Правильные государственные устройства имеют целью свободу, т. е. имеют целью, чтобы люди существо­вали ради самих себя. Ведь не граждане существуют ради консулов и не народ ради царя, а, наоборот, консулы ради граждан и царь ради народа. Ведь так же, как государствен­ный строй не устанавливается ради законов, а законы уста­навливаются ради государственного строя, так и живущие сообразно законам не столько сообразуются с законодате­лем, сколько этот последний сообразуется с ними, как по­лагает и Философ в книгах, которые он оставил о трактуемой здесь материи. Отсюда явствует также, что хотя консул или король, если говорить о них, имея в виду движение к цели, являются господами над прочими, то с точки зрения самой цели они являются слугами, в особенности же монарх, кото­рого, без сомнения, надлежит считать слугою всех. Отсюда можно также понять, что монарх по необходимости сооб­разуется с целью, стоящей перед ним при установлении законов. Таким образом, род человеческий, живя под властью монарха, находится в наилучшем состоянии; а отсюда сле­дует, что для благоденствия мира необходимо должна су­ществовать монархия.

XIII. [...] Человеческий род в соответствии со своими общими чертами, присущими всем, должен управляться мо­нархом и общим для всех правилом приводиться к миру. [...]

Всякое согласие зависит от единства, существующего в волях; человеческий род в своем наилучшем состоянии есть

некое согласие. Ведь подобно тому, как отдельный человек, находящийся в наилучшем состоянии, и в отношении души, и в отношении тела есть некое согласие, так и дом, и государ­ство, и империя, и весь род человеческий образуют согласие. Следовательно, наилучшее состояние рода человеческого за­висит от единства воли. Этого не может быть, если нет единой воли, владычествующей и согласующей в одно все прочие; ведь воля смертных из-за соблазнительных утех юно­сти нуждается в руководстве, как учит Философ в последних книгах «Никомаховой этики». Эта воля не может быть еди­ной, если нет единого правителя, чья воля способна быть госпожой и руководительницей всех прочих. И если все выше­приведенное истинно, а это именно так, то для наилучшего состояния человеческого рода необходимо, чтобы в мире был монарх, а следовательно, ради благосостояния мира должна существовать монархия.

Книга вторая

V. [...] Итак, ясно, что все направленное на благо рес­публики, направлено и на цель права. Следовательно, если римляне имели в виду благо республики, справедливо будет сказать, что они имели в виду и цель права. А то, что римский народ, подчиняя себе мир, имел в виду означенное благо, подтверждают его подвиги. Во всех них, отрешившись от всякой корысти, всегда являющейся противницей респуб­лики, и возлюбив всеобщий мир вместе со свободою, этот святой народ, набожный и славный, явно пренебрегал соб­ственными выгодами для того, чтобы послужить общему благоденствию рода человеческого. [...]

VI. И то, что установила природа, сохраняется по пра­ву; ведь природа в своей предусмотрительности не уступает предусмотрительности человека, так как если бы она ей уступала, действие превосходило бы причину по своему со­вершенству, что невозможно. Но мы видим, что, учреждая коллегии, учреждающий принимает во внимание не только взаимный порядок членов, но и способность их к выполне­нию обязанностей, а это значит принимать во внимание правовую ограниченность коллегии или данного ее состава, ибо право не простирается дальше своей возможности. Сле­довательно, и в такой предусмотрительности природа, когда что-либо упорядочивает, остается непогрешимой. А это зна­чит, что природа упорядочивает вещи, сообразуясь со своими

способностями; и соображение это есть основа права, зало­женная природою в вещах. Из этого следует, что природный порядок в вещах не может быть сохранен без права, коль скоро фундамент права неразрывно связан с этим порядком. Таким образом, порядок, установленный природой, необхо­димо сохранять правом..[...] И так как этой цели природа не может достигнуть силами одного человека, коль скоро су­ществует много действий, необходимых для этого и требую­щих множества действующих субъектов, необходимо, чтобы природа производила множество людей, предназначенных к выполнению различных действий. [...] Оттого мы видим, что не только отдельные люди, но и целые народы способны от рождения повелевать, а другие — подчиняться и служить, как это доказывает Философ в книгах «Политики», и для таких, как он сам говорит, быть управляемыми не только полезно, но и справедливо, даже если их к этому и принуждают. Если это так, нет сомнения, что природа приуготовила некое место и племя к владычеству над всем миром; иначе оказалось бы, что она не имела бы сил осуществить свое намерение, а это невозможно. Какое же это место и какое племя, достаточно ясно из сказанного выше и из того, что будет сказано ниже, а именно, это был Рим и его граждане, или народ. [...]

Книга третья

I. [...] Всякое правовое установление предшествует тому, кто его осуществляет; ведь этот последний предназначается для юрисдикции, а не наоборот. Но империя есть правовое установ­ление, охватывающее всю область светского права; следова­тельно, она предшествует тому, кто осуществляет ее власть, то есть императору, ибо он предназначен для нее, а не наоборот. Отсюда очевидно, что император, в той мере, в какой он является императором, изменять установленный правопорядок не может, ибо от империи получает он свою власть. Теперь я говорю так: либо он был императором, когда передавал, как говорят, свою власть Церкви, либо нет. Если нет, очевидно, что он ничего не мог передать от империи. Если же да, то, поскольку такая передача была умалением прав империи, он не мог это сделать, будучи императором. Больше того, если бы один император мог отделить какую-либо частицу от правовой мощи империи, на том же основании мог бы сделать это и другой. Но так как область действия светского права конечна, а все конечное исчерпывается конечным числом решений,

оказалось бы, что первоначальный правопорядок способен был бы вовсе уничтожиться, что противоречит разуму. [...]

XIII. Изложив и отведя заблуждения, на которые всего больше опираются те, кто утверждает, будто власть рим­ского императора зависит от римского первосвященника, нужно вернуться к раскрытию истины нашего третьего воп­роса, который с самого начала намечался в качестве пред­мета обсуждения. Истина эта станет явной в достаточной мере, если, руководясь в исследовании намеченным началом, я покажу, что упомянутая власть зависит непосредственно от вершины всего сущего, т. е. от Бога. И это будет показано либо при условии, что власть Церкви можно отделить от власти императора (поскольку о власти Церкви спора нет), либо если путем прямого доказательства можно будет доказать, что власть империи зависит непосредственно от Бога. [...]

[...] Истину этого последнего вопроса не следует пони­мать столь строго, будто римский император ни в чем не зависит от римского первосвященника, коль скоро помяну­тое смертное счастье в каком-то смысле сообразуется со счастьем бессмертных. [...]

Печатается по: Данте Алигьери. Ма­лые произведения. М., 1968. С. 305— 306, 309 — 310, 312 — 316, 318, 320, 327,330—331, 354, 357, 362.

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ

ЧИСТИЛИЩЕ

Песнь шестая

76 Италия, раба, скорбей очаг,

В великой буре судно без кормила, Не госпожа народов, а кабак!

79 Здесь доблестной душе довольно было Лишь звук услышать милой стороны, Чтобы она сородича почтила;

82 А у тебя не могут без войны Твои живые, и они грызутся, Одной стеной и рвом окружены.

85 Тебе, несчастный, стоит оглянуться На берега твои и города: Где мирные обители найдутся?

88 К чему тебе подправил повода Юстиниан, когда седло пустует? Безуздой, меньше было бы стыда.

91 О вы, кому молиться долженствует2, Так, чтобы Кесарь не слезал с седла, Как вам господне слово указует,—

94 Вы видите, как эта лошадь зла, Уже не укрощаемая шпорой С тех пор, как вы взялись за удила?

97 И ты, Альберт немецкий3, ты, который Был должен утвердиться в стременах, А дал ей одичать,— да грянут скорой

100 И правой карой звезды в небесах

На кровь твою, как ни на чью доселе, Чтоб твой преемник.ведал вечный страх!

103 Затем что ты и твой отец терпели,

Чтобы пустыней стал имперский сад4, А сами, сидя дома, богатели.

106 Приди, беспечный, кинуть только взгляд: Мональди, Филиппески, Каппеллетти, Монтекки,— те в слезах, а те дрожат!

109 Приди, взгляни на знать свою, на эти Насилья, которые мы зрим, На Сантафьор5 во мраке лихолетий!

112 Приди, взгляни, как сетует твой Рим, Вдова, в слезах зовущая супруга: «Я Кесарем покинута моим!»

115 Приди, взгляни, как любят все друг друга!

И, если нас тебе не жаль, приди Хоть устыдиться нашего недуга!

118 И, если смею, о верховный Дий,

За род людской казненный казнью крестной, Свой правый взор от нас не отводи!

121 Или, быть может, в глубине чудесной Твоих судеб ты нам готовишь клад Великой радости, для нас безвестной?

124 Ведь города Италии кишат

Тиранами, и в образе клеврета6

Любой мужик пролезть в Марцеллы7 рад.

127 Флоренция моя, тебя все это

Касаться не должно, ты — вдалеке, В твоем народе каждый — муж совета!

130 У многих правда — в сердце, в тайнике, Но необдуманно стрельнуть — боятся; А у твоих она на языке.

133 Иные общим делом тяготятся; А твой народ, участливый к нему, Кричит незваный: «Я согласен взяться!»

136 Ликуй же ныне, ибо есть чему:

Ты мирна, ты разумна, ты богата! А что я прав, то видно по всему.

139 И Спарта, и Афины, где когда-то Гражданской правды занялась заря, Перед тобою — малые ребята:

142 Тончайшие уставы мастеря,

Ты в октябре примеришь их, бывало, И сносишь к середине ноября.

145 За краткий срок ты столько раз меняла Законы, деньги, весь уклад и чин И собственное тело обновляла!

148 Опомнившись хотя б на миг один,

Поймешь сама, что ты — как та больная, Которая не спит среди перин,

151 Ворочаясь и отдыха не зная. [...]

Песнь шестнадцатая

52 И я: «Твое желанье я свершу; Но у меня сомнение родилось, И я никак его не разрешу.

55 Возникшее, оно усугубилось

От слов твоих, мне подтвердивших то, С чем здесь и там оно соединилось.

58 Как ты сказал, теперь уже никто Добра не носит даже и личину: Зло и внутри и сверх разлито.

61 Но укажи мне, где искать причину: Внизу иль в небесах? Когда пойму, Я и другим поведать не премину».

64 Он издал вздох, замерший в скорбном «У!», И начал так, в своей о нас заботе: «Брат, мир — слепец, и ты сродни ему

67 Вы для всего причиной признаете Одно лишь небо, словно все дела Оно вершит в своем круговороте.

70 Будь это так, то в вас бы не была Свободной воля, правды бы не стало В награде за добро, в отмщенье зла.

73 Влеченья от небес берут начало, —

Не все; но скажем даже — все сполна,— Вам дан же свет, чтоб воля различала

76 Добро и зло, и ежели она

Осилит с небом первый бой опасный, То, с доброй пищей, победить должна.

79 Вы лучшей власти, вольные, подвластны И высшей силе, влившей разум в вас; А небеса к нему и непричастны.

82 И если мир шатается сейчас,

Причиной — вы, для тех, кто разумеет; Что это так, покажет мой рассказ.

85 Из рук того, кто искони лелеет Ее в себе, рождаясь, как дитя, Душа еще и мыслить не умеет,

88 Резвится, то смеясь, а то грустя, И, радостного мастера созданье, К тому, что манит, тотчас же летя.

91 Ничтожных благ вкусив очарованье, Она бежит к ним, если ей препон Не создают ни вождь, ни обузданье.

94 На то и нужен, как узда, закон;

На то и нужен царь, чей взор открыто Хоть к башне Града был бы устремлен.

97 Законы есть, но кто же им защита? Никто; ваш пастырь жвачку хоть жует, Но не раздвоены его копыта;

100 И паства, видя, что вожатый льнет

К благам, будящим в ней самой влеченье, Ест, что и он, и лучшего не ждет.

103 Ты видишь, что дурное управленье Виной тому, что мир такой плохой, А не природы вашей извращенье.

106 Рим, давший миру наилучший строй, Имел два солнца, так что видно было, Где божий путь лежит и где мирской.

109 Потом одно другое погасило;

Меч слился с посохом, и вышло так, Что это их, конечно, развратило

112 И что взаимный страх у них иссяк.

Взгляни на колос, чтоб не сомневаться; По семени распознается злак.

115 В стране, где По и Адиче струятся, Привыкли честь и мужество цвести; В дни Федерика стал уклад ломаться;

118 И там теперь открыты все пути

Для тех, кто раньше к людям честной жизни Стыдился бы и близко подойти. [...]

127 Не видишь ты, что Церковь, взяв обузу Мирских забот, под бременем двух дел Упала в грязь, на срам себе и грузу?» [...]

Печатается по: Данте Алигъери. Бо­жественная Комедия/Пер. М. Лозин­ского // Данте Алигьери. Новая жизнь. Божественная Комедия. М., 1967. С. 249—251, 293 — 295.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Имеется в виду Аристотель,

2 Имеются в виду римский папа и духовенство, присвоившие себе светскую власть вопреки евангельскому слову: «Отдайте кесарево кесарю, а божие богу».

3 Имеется в виду Альбрехт I — германский император и «король римлян» с 1298 по 1308 т.

4 Т. е. Италия.

5 Графство в Италии.

6 Т. е. изображая из себя приверженца политической партии.

7 Марцелл — политический враг Юлия Цезаря. Здесь в смысле: влиятельный противник императорской власти.

Ибн-Хальдун

(1332—1406) — араб­ский историк, философ, ученый и политический деятель. Родился в Тунисе, происходил из знатного рода, но после внезапной смерти родителей от чумы вынужден был поступить на работу простым придворным писцом. Впоследствии он делает по­литическую карьеру, служа личным секретарем и специальным эмиссаром султана Феса, занимая различные посты при дворах правителей Туниса, Гранады, Биджайи. В течение четырех лет нахо­дился в заточении в крепости. Преследуемый по религиозным мотивам, бежал в Египет, где в Ка­ире занимал должность судьи и преподавателя в медресе. В конце жизни служил среднеазиатскому государственному деятелю и завоевателю эмиру Тимуру (Тамерлану). Умер в Каире, где и был похоронен. Ибн-Хальдун написал ряд работ. Ос­новной труд, составивший ему славу, — «Большая история», или «Книга поучительных примеров и диван сообщений о днях арабов, персов и бербе­ров и их современников, обладавших властью ве­ликих размеров» (имеется и другой вариант пере­вода названия книги). Введение к «Большой ис­тории» — Пролегомены, или «Мукаддима», счи­тается энциклопедическим произведением, в нем дана обобщающая характеристика арабского сред­невекового общества, включая историю арабских государств, развитие права, науки, культуры. В текстах, помещенных ниже, содержатся важные сведения о политической жизни арабского средне­вековья. Имя Ибн-Хальдуна менее известно в За­падной Европе и России, чем имена Бокля, Вико или Гельвеция, хотя он не уступает этим мысли­телям по глубине социально-политического анали­за и предвидения. Арабский мыслитель внес весо­мый вклад в сокровищницу историко-философских и политических знаний своей исторической эпохи. (Текст подобран А. А. Миголатьевым.)

ПРОЛЕГОМЕНЫ

К «КНИГЕ ПОУЧИТЕЛЬНЫХ ПРИМЕРОВ И ДИВАНУ СООБЩЕНИЙ О ДНЯХ АРАБОВ,

ПЕРСОВ И БЕРБЕРОВ И ИХ

СОВРЕМЕННИКОВ, ОБЛАДАВШИХ

ВЛАСТЬЮ ВЕЛИКИХ РАЗМЕРОВ»

Знай, что история, как она есть, до сих пор не была сообщением о человеческом сообществе, которое осваивает мир и [проходит] соответствующие природе этого освоения состояния, такие, как дикость, человечность, группировки и виды преобладания одних людей над другими, а также возникающие из всего этого владычество и государство и их размеры, труды и устремления людей — приобретение, эко­номика, наука, ремесла и все те состояния, которые возника­ют при этом освоении по его природе.

Однако ложь касалась сообщений не по их природе, у лжи — свои причины. Среди них — приверженность мне­ниям и толкам. Если бы человек был умерен в приятии сообщения, то он относился бы к нему как должно, т. е. выяснил бы и рассмотрел его, чтобы отделить то, что в нем правдиво, от того, что ложно. Но если овладела им привер­женность мнению или школе, то он сразу приемлет те сооб­щения, которые согласуются с ними. И эта склонность и при­верженность — пелена на очах его проницательности, ме­шающая ему разобраться, и он приемлет ложь и передает ее.

Среди причин наличия лжи в сообщениях — и вера в передающих. Выяснение этого связано с установлением праведности передающих.

Среди [причин лжи] — забвение намерений. Многие из передающих не знают цели того, что видели воочию или слышали, и передают сообщение, основываясь на своем мне­нии или предположении, впадая тем самым в ложь.

[...] Среди них — неспособность постичь соотношение между видимостью и действительностью из-за привходящих обмана и притворства, вследствие этого летописец передает то, что он видел, а это притворство и само по себе неистин­ность.

Чаще всего среди них — стремление людей прибли­зиться к великим и знатным через восхваление, лесть, приукрашивание обстоятельств и частое упоминание. Поэ­тому сообщения переполнены всем этим и расходятся

с действительностью. Ведь люди любят восхваление и стре­мятся к благам дольней жизни и к тому, что их дает, — к знатности или богатству, и они чаще всего не делают добро­детелей и не соперничают друг с другом из-за них.

Среди причин, приводящих к лжи, — и это предшеству­ет всему тому, о чем говорилось,— незнание состояний, присущих природе общества. Ведь всякое событие [...] неиз­бежно имеет собственную природу в самом себе и в связан­ных с ним обстоятельствах. И если слышащий знает природы событий и обстоятельств — как они существуют и что их обусловливает,— это помогает ему рассмотреть сообщение и отделить правду от лжи, а это самое главное в рассмотре­нии. [...]

В этой книге шесть разделов. Первый — о человечес­ком освоении мира вообще, о его видах, об освоенной части Земли. Второй — о примитивности, где упоминаются дикие племена и народы. Третий — о государстве, халифате и вла­дычестве, где упоминаются степени власти. Четвертый — о цивилизации, странах и столицах. Пятый — о ремеслах и экономике, о приобретении и его формах. Шестой — о науках, их постижении и обучении им. [...]

Человеческое общество необходимо, и мудрецы вы­ражают это словами: человек — политическое существо по природе, т. е. он нуждается в объединении, или в том, что они называют «полисом». Это и есть значение слова «умран».

Объясняется это тем, что Всевышний создал человека в такой форме, что тот может жить и существовать только благодаря пропитанию, и направил его к поискам этого пропитания, что естественно для человека, а способность к добыванию пропитания была вложена в него. Но способ­ность одного человека недостаточна для удовлетворения его потребности в пропитании и не может дать ему полностью материю его жизни. [...]

Посему необходимо объединение сил многих сынов рода человеческого для того, чтобы получить пропитание каждому и всем. И так в результате сотрудничества получа­ется достаток в удовлетворении нужд многократно большего количества людей.

Далее, каждый из них нуждается при защите самого себя в помощи себе подобных, ибо всевышний, наделяя природами всех животных и распределяя способности между ними, наградил бессловесных животных мощью большей, чем сила человека. [„.]

Знай, что условия, в которых живут поколения, различа­ются в зависимости от того, как люди добывают средства к существованию. Люди объединяются для сотрудничества, чтобы их получить, и начинают с [получения] того, что необходимо и жизненно, а не с того, что приносит пользу или лишено необходимости. Одни занимаются обработкой зем­ли — посадкой и посевом. Другие разводят животных — овец, коз, коров, пчел, шелковичных червей — ради того, что они дают, и для извлечения того, что они выделяют. Тех, кто занимается возделыванием земли и разводят скот, толкает к этому необходимость. Примитивный образ жизни дает тот простор, которого нет в городах,— нивы, пастбища, выгоны для скота и другое. А для тех, кто живет примитивной жизнью, это необходимо. Их объединение и взаимопомощь в освоении мира, в удовлетворении нужд, в добывании средств к существованию: еды, жилья и тепла — все это осуществляется в размерах, которые сохраняют жизнь и да­ют только то, что достаточно для существования без какого-либо избытка, ибо они неспособны получить большее.

Затем, если расширились возможности [людей], следу­ющих этим путем в добывании средств к существованию, то у них появилось то, что превышает потребность, — богат­ство и благополучие. И это их толкнуло к покою и неге, и они стали сотрудничать в получении превышающего необходи­мость и стали искать большего — в пропитании, в изяществе одежды, в расширении домов и в основании городов и сто­лиц, дающих цивилизованность. [...]

[...] Владычество — благородная и приятная доля, охва­тывающая все земные блага, удовлетворение телесных страс­тей и духовные наслаждения. Из-за него чаще всего проис­ходит взаимное соперничество, и редко кто уступит его до­бровольно. Происходит борьба, ведущая к войне, битве и преобладанию. [...]

Это далеко от понимания людей. Они игнорируют это, ибо забыли эпоху, когда устанавливалось государство в са­мом его начале. Длительно время их жизни в условиях цивилизации, при ней сменялись их поколения одно за дру­гим, и не ведают они, каково было творение бога в начале существования государства. [...]

Причина этого в том, что в начальный период сущест­вования государств людям трудно подчиняться им, если не заставить людей делать это силой принуждения. Это связано с чуждостью государств и с тем, что люди не свыклись

с владыкой. Но если установилось главенство фракции, кото­рой принадлежит владычество в государстве, и ее люди передали один другому владычество по наследству во многих следовавших одно за другим государствах, то люди забыва­ют то, что было в самом начале, за этой фракцией устанав­ливается главенство, в догматах укрепляется подчинение ей, и люди воюют за эту фракцию, как если бы они воевали за вероучительные догмы. Тогда эта фракция не нуждается уже в крупной группировке, и дело обстоит так, как если бы эта власть была от бога, подобно Священному писанию, кото­рому «нет замены»...

Знай, что наряду с общим родством, связывающим группу, в которую входит несколько племен, составляющих общую стоянку или клан, существует еще и особое, частное родство группировок, и оно крепче, чем общее родство... Частное родство тем крепче, чем больше совместность жиз­ни. Предводительство в каждой из этих группировок принад­лежит не ей в целом, а одной из ее фракций. [...]

Знай, что дело государя осуществляется его людьми, т. е. его группировкой, его соратниками. С ними он одолева­ет выступающих против его государства, из них он выбирает, кого облечь властью в своих владениях, в управлении госу­дарством, в сборе причитающихся ему денег, ибо они его помощники в преобладании над другими, сообщники и со­участники во всех его делах. Это — пока длится первый фазис государства.

Если же наступил второй фазис и кто-то один стал самоуправно распоряжаться и себе одному присваивать ве­личие, с легкостью отталкивая всех, то они становятся его настоящими врагами и он начинает нуждаться в близости кого-то другого, чужаков, на которых он опирается в борьбе против бывших соратников, отстраняя их от дел и от соуча­стия. Он наделяет чужаков властью над теми. Они становят­ся ему ближе, чем кто-либо, и близость эта теснее, и им первым почет и влияние. Все это за то, что они не щадят себя в оттеснении бывших государевых людей от дел и степеней, к которым те привыкли, когда были соучастниками госу­даря... Держава — не тем, кто ее создавал, а слава — не тем, кто ее добывал.

Знай, что [статьи] налогов в начале существования госу­дарства невелики по своим долям, а сумма налогов велика, тогда как в конце существования государства доли велики,

а сумма мала. Причина этого в том, что государство, если оно следует религиозным установлениям, не требует ничего, кроме установленных сборов — садаки, т. е. добровольных пожертвований, хараджа, т. е. поземельного налога, джизьи, т. е. подушной подати, — а размер их невелик. Невелик так­же и размер закята, т. е. десятины, как тебе известно. Это касается и десятины, выплачиваемой зерном или скотом, и джизьи, и хараджа, и всех установленных сборов, ибо они имеют границу, которую нельзя преступать. [...] А если доли невелики и статьи немногочисленны, то подданные стремят­ся к труду и желают его, и увеличивается освоение мира, и умножается оно на радость людям по причине малого количества податей. А если увеличивается освоение людьми мира, увеличиваются количества, приходящиеся на каждую статью, и растет каждая доля, а из-за всего этого увеличива­ется сбор налогов, их сумма.

При длительном существовании государства, когда го­судари следуют один за другим и характеризуются изнежен­ностью, и утрачивается секрет примитивности и наивности и ее нрав, т. е. снисходительность и воздержание, и появля­ется злобное владычество и цивилизация, призывающая к утонченности, и государственные люди приобретают нрав изощренности и умножаются ее привычки, [то умножаются] и нужды государственных людей по причине того, что они погрязли в благополучии и роскоши, и тогда они умножают статьи и увеличивают доли налогов на имущество поддан­ных, на землепашцев и земледельцев и на всех налого­плательщиков. Они значительно увеличивают количество статей и их доли, чтобы увеличивался сбор. Они устанавлива­ют подати на торговые сделки и въезд в города, как мы об этом пишем далее. Эти новые налоги постепенно все более увеличиваются из-за усиления склонности государства к рос­коши и умножения нужд, а следовательно, проистекающих из этого трат. И ложатся поборы бременем на подданных и гне­тут их, и постепенно становятся установленным обычаем, ибо увеличения происходят понемногу, и никто не понимает, кто именно их увеличил и кто их наложил.

Подданные теряют надежду, так как малой становится польза, которую дает освоение мира. И если кто-то сравнит пользу и поборы, а также плоды труда и выгоду, то многие вообще отвратятся от труда, осваивающего мир. Сумма сборов становится тогда недостаточной из-за недостаточ­ности размеров долевых частей. Возможно, государственные люди увеличат размеры статей, если увидят эту нехватку в сборах, и насильно будут изымать недостающее, пока

каждая доля и каждая статья не дойдет до такого предела, за которым уже нет никакой пользы из-за множества выплат и множества поборов и нет надежды на выгоду. Сумма сборов постоянно уменьшается, а количество статей и раз­меры долей налогов увеличиваются. И начинает убывать культура из-за утраты надежд, а губительность всего этого сказывается на государстве...

[...] После возникновения владычества разрушительные роскошь и насилие окружают людей. Затем насилие превра­щается в убийство из-за болезни, поражающей их сердца тогда, когда укрепляется то, чем владеет государь. Ревность государя превращается в страх за то, чем он владеет, и он начинает убивать их и уничтожать, лишать их благополучия и роскоши, к которым многие привыкли. [...]

Что касается порчи государства в связи с [порчей] фи­нансов, то знай, что государство в своем начале является примитивным, как уже говорилось, и в нем царит нрав снисхождения к подданным, нет лишних трат, государство воздерживается от того, чтобы считать каждый дирхем, не проверяет сборщиков налогов. Да и нет тогда лишних трат, и государство не нуждается в большом количестве денег.

Но затем происходит захват и становится то, чем владе­ют, великим, разрастается и толкает к роскоши. Множатся траты, и растут расходы власти и государственных людей, а затем это охватывает и всех жителей столицы. Это приво­дит к увеличению выплат войску и жалованья государствен­ным людям. Умножается расточительство и распространяет­ся среди подданных, ибо люди следуют религии своих вла­дык и их привычкам. Власть видит роскошь в столице и считает, что люди живут в благополучии. Она нуждается в расходах на самое себя, на содержание войска. Посему она прибегает к введению налогов на товары, продаваемые на рынках, чтобы увеличить сборы в казну.

Роскошь увеличивается, и податей уже не хватает, и государство начинает чинить несправедливости и насилие над теми подданными, что под его дланью, и тянется к деньгам подданных, чтобы изъять их, будь то в форме подати или занятия торговлей, а то и простого изъятия звонкой монеты. [...]

В этом фазисе увеличивается богатство сборщиков на­логов из-за множества податей в государстве, которые они собирают, а также из-за того, что при этом растет их соб­ственное влияние. Они утаивают собранные деньги, и мно­жатся доносы одних на других, соперничество и ненависть.

И постигает их одного за другим несчастье — изымаются у них деньги, и уходит от них богатство. И утрачивается то великолепие и пышность, которые придавали они государ­ству. Если же нанесен ущерб их благоденствию, то оставляет их государство и обращается к богатым подданным.

Но в этом фазисе коснулась его немощь, и слабо оно уже для того, чтобы чинить несправедливости и насилие. И тогда государь стремится скрыть втайне дела посредством щедрой раздачи денег, и он предпочитает деньги мечу, ибо уменьшилось богатство государя. И растет его нужда в день­гах — для трат и жалованья войску, и не может он обога­титься, как того хочет. Государство все более разрушается. Население провинций осмеливается выступать против него. Развязывается его узда, и постигает его гибель... И если захочет кто-то вырвать его из рук владеющих им, то сделает это, а нет, так останется оно, исчезая, пока не пропадет, подобно огню в светильнике, когда кончается масло и гаснет светильник.

Печатается по: Игнатенко Л. А. Ибн-Хальдун. Приложение. М., 1980. С. 122, 123, 126—128, 131, 132, 138, 139, 141 — 147.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ибн-Хальдун. Китаб аль-Ибар... (Книга назидательных примеров...). Т. 1 — 7. Булак. 1867; Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока. 9—14 вв. М., 1961.

Макиавелли Никколо

(1469 — 1527) — полити­ческий мыслитель, государственный деятель, писа­тель и историк эпохи Возрождения; один из основа­телей политической науки. Родился во Флоренции, в семье юриста. Его жизнь протекала в условиях острейшего политического и экономического кри­зиса, во многом обусловленного началом развития капитализма в европейских странах и перемещением главных торговых путей. В период Республики Н. Макиавелли активно занимался практической по­литической деятельностью. Уже в 27 лет он секре­тарь Совета Десятой Флорентийской республики, позднее — посол в ряде западноевропейских госу­дарств. После падения Республики власть перешла в руки семьи Медичи, которые заподозрили Н. Макиавелли в участии в заговоре, за что послед­него заключили в тюрьму, и только при содействии папы Льва X он был освобожден и выслан в деревню. С этого времени начинается период его плодотвор­ного литературного и научного творчества, разраба­тываются такие политологические труды, как «Госу­дарь», «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия», «Искусство войны» и др. Обладая богатым опытом политической деятельности и достаточной инфор­мацией о политических процессах своего времени, Макиавелли глубоко обосновывает эмпирические основы теории политики. Его творческая работа протекала в эпоху, лейтмотивом которой был гума­низм. Это наложило отпечаток на труды Макиавел­ли. В то же время он призывал использовать в целях укрепления государства любые средства и методы, в том числе недемократические и негуманные («макиавеллизм»). Как видно из представленных текстов, он большую роль отводил руководителю государства (правителю, государю). Макиавелли оказал значительное влияние на развитие полити­ческой теории и практики своей эпохи и Нового времени. (Текст подобран В. А. Кулинченко.)

ГОСУДАРЬ

Глава I

СКОЛЬКИХ ВИДОВ БЫВАЮТ ГОСУДАРСТВА И КАК ОНИ ПРИОБРЕТАЮТСЯ

Все государства, все державы, обладавшие или обла­дающие властью над людьми, были и суть либо республики, либо государства, управляемые единовластно. Последние могут быть либо унаследованными — если род государя правил долгое время, либо новыми. Новым может быть либо государство в целом — таков Милан для Франческо Сфорца; либо его часть, присоединенная к унаследованному государ­ству вследствие завоевания — таково Неаполитанское коро­левство для короля Испании. Новые государства разделяют­ся на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они искони жили свободно; государства приобрета­ются либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью.

Глава II О НАСЛЕДСТВЕННОМ ЕДИНОВЛАСТИИ

Я не стану касаться республик, ибо подробно говорю о них в другом месте. Здесь я перейду прямо к единовласт­ному правлению и, держась намеченного выше порядка, разберу, какими способами государи могут управлять госу­дарствами и удерживать над ними власть.

[...] Ибо у государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимости притеснять подданных, по­чему они и платят ему большей любовью, и если он не обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то закономерно пользуется благорасположением граждан. Давнее и преемственное правление заставляет забыть о быв­ших некогда переворотах и вызвавших их причинах, тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам.

Глава III О СМЕШАННЫХ ГОСУДАРСТВАХ

Трудно удержать власть новому государю. И даже на­следному государю, присоединившему новое владение — так что государство становится как бы смешанным, — трудно удержать над ним власть прежде всего вследствие той же

естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах. А именно: люди, веря, что новый прави­тель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании. И таким образом наживает врагов в тех, кого притеснил, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не может вознаградить их в той степени, в какой они ожидали, но не может и применить к ним крутые меры, будучи им обязан — ведь без их помощи он не мог бы войти в страну, как бы ни было сильно его войско. [...]

[...] В первом случае удержать завоеванное нетрудно, в особенности если новые подданные и раньше не знали свободы. Чтобы упрочить над ними власть, достаточно ис­коренить род прежнего государя, ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства. [...]

Другое отличное средство — учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь одна возможность — разместить в стране значительное количество кавалерии и пе­хоты. Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам [...] По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести. Если же вместо колоний поста­вить в стране войско, то содержание его обойдется гораздо дороже и поглотит все доходы от нового государства, вслед­ствие чего приобретение обернется убытком; к тому же от этого пострадает гораздо больше людей, так как постои войска обременяют все население, отчего каждый, испытывая тяготы, становится врагом государю, а также враги могут ему повредить, ибо хотя они и побеждены, но остаются у себя дома. Итак, с какой стороны ни взгляни, содержание подобного гарнизона вредно, тогда как учреждение колоний полезно. [...]

Поистине страсть к завоеваниям — дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает при этом свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осужде-

ния ошибку совершает тот, кто не учитывает своих воз­можностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой. [...]

[...] Как показал опыт, Церковь и Испания благодаря Франции расширили свои владения в Италии, а Франция благодаря им потеряла там все. Отсюда можно извлечь вывод, многократно подтверждавшийся: горе тому, кто ум­ножает чужое могущество, ибо оно добывается умением или силой, а оба эти достоинства не вызывают доверия у того, кому могущество достается.

Глава XV

О ТОМ, ЗА ЧТО ЛЮДЕЙ, В ОСОБЕННОСТИ ГОСУДАРЕЙ, ВОСХВАЛЯЮТ ИЛИ ПОРИЦАЮТ

[...] Государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.

Если же говорить не о вымышленных, а об истинных свойствах государей, то надо сказать, что во всех людях, а особенно в государях, стоящих выше прочих людей, замеча­ют те или иные качества, заслуживающие похвалы или порица­ния. А именно: говорят, что один щедр, другой скуп — если взять тосканское слово, ибо жадный на нашем наречии — это еще и тот, кто хочет отнять чужое, а скупым мы называем того, кто слишком держится за свое,— один расточителен, другой алчен; один жесток, другой сострадателен; один честен, другой вероломен; один изнежен и малодушен, другой тверд духом и смел; этот снисходителен, тот надменен; этот распутен, тот целомудрен; этот лукав, тот прямодушен; этот упрям, тот покладист; этот легкомыслен, тот степенен; этот набожен, тот нечестив и так далее. Что может быть похвальнее для государя, нежели соединять в себе все лучшие из перечисленных качеств? Но раз в силу своей природы человек не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать, то благоразумному государю следует избегать тех пороков, которые могут лишить его государства, от остальных же — воздерживаться по мере сил, но не более. И даже пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех пороках, без которых трудно удержаться у власти, ибо, вдумавшись, мы найдем немало такого, что на первый взгляд кажется добродетелью, а в действительности пагубно для государя и, наоборот: выглядит как порок, а на деле доставляет государю благополучие и безопасность.

Глава XVIII О ТОМ, КАК ГОСУДАРИ ДОЛЖНЫ ДЕРЖАТЬ СЛОВО

Излишне говорить, сколь похвальна в государе вер­ность данному слову, прямодушие и неуклонная честность. Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.

Надо знать, что с врагом можно бороться двумя спосо­бами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый спо­соб присущ человеку, второй — зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заклю­чено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет выбор в наставники получеловека-полузверя, как не тот, что государь должен совместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет достаточной силы?

Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — волков, следова­тельно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовид­ный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько согла­шений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказы­вался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и ли­цемером, люди же так простодушны и так поглощены бли­жайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить. [...]

[...] Надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым — и

быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранять готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо. Следует понимать, что государь, осо­бенно новый, не может исполнять все то, за что людей почитают хорошими, так как ради сохранения государства он часто бывает вынужден идти против своего слова, против милосердия, доброты и благочестия. Поэтому в душе он всегда должен быть готов к тому, чтобы переменить направ­ление, если события примут другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны, т. е., как было сказано, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться и зла.

Итак, государь должен бдительно следить за тем, что­бы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстанет как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо лю­ди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками — немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заклю­чают по результату, поэтому пусть государи стараются со­хранить власть и одержать победу. Какие бы средства для этого ни употребить, их всегда сочтут достойными и одоб­рят, ибо чернь прельщается видимостью и успехом, в мире же нет ничего, кроме черни, и меньшинству в нем не остается места, когда за большинством стоит государство. Один из нынешних государей, которого воздержусь называть, только и делает, что проповедует мир и верность, на деле же тому и другому злейший враг; но если бы он последовал тому, что проповедует, то давно лишился бы либо могущества, либо государства.

Глава XIX

О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ИЗБЕГАТЬ НЕНАВИСТИ И ПРЕЗРЕНИЯ

Наиважнейшие из упомянутых качеств мы рассмотрели; что же касается прочих, то о них я скажу кратко, предварив рассуждение одним общим правилом. Государь, как отчасти сказано выше, должен следить за тем, чтобы не совершить ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение

подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опас­ности. Ненависть государи возбуждают хищничеством и по­сягательством на добро и женщин своих подданных. Ибо большая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их честь или имущество; так что недовольным может оказаться лишь небольшое число честолюбцев, на которых нетрудно найти управу. Презрение государи возбуждают непостоян­ством, легкомыслием, изнеженностью, малодушием и нере­шительностью. Этих качеств надо остерегаться как огня, стараясь, напротив, в каждом действии являть великодушие, бесстрашие, основательность и твердость. Решения государя касательно частных дел подданных должны быть беспово­ротными, и мнение о нем должно быть таково, чтобы никому не могло прийти в голову, что можно обмануть или перехит­рить государя. К правителю, внушившему о себе такое по­нятие, будут относиться с почтением; а если известно, что государь имеет выдающиеся достоинства и почитаем своими подданными, врагам труднее будет напасть на него или составить против него заговор. Ибо государя подстерегают две опасности — одна изнутри, со стороны подданных, другая извне — со стороны сильных соседей. С внешней опасностью можно справиться при помощи хорошего войска и хороших союзников; причем тот, кто имеет хорошее вой­ско, найдет и хороших союзников. А если опасность извне будет устранена, то и внутри сохранится мир при условии, что его не нарушат тайные заговоры. Но и в случае нападе­ния извне государь не должен терять присутствия духа, ибо, если образ его действий был таков, как я говорю, он устоит перед любым неприятелем [,..]

Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего следует опасаться, — это тайные загово­ры. Главное средство против них — не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу, чего добиться необходимо, как о том подробно сказано выше. Из всех способов предотвратить заговор самый вер­ный — не быть ненавистным народу. Ведь заговорщик всег­да рассчитывает на то, что убийством государя угодит на­роду; если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духа пойти на такое дело, ибо трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа. Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко. [...]

Короче говоря, на стороне заговорщика — страх, подо­зрение, боязнь расплаты; на стороне государя — величие власти, законы, друзья и вся мощь государства; так что если

к этому присоединяется народное благоволение, то едва ли кто-нибудь осмелится составить заговор. Ибо заговорщику есть чего опасаться и прежде совершения злого дела, но в этом случае, когда против него народ, ему есть чего опа­саться и после, ибо ему не у кого будет искать убежи­ща. [...]

В заключение повторю, что государь может не опасать­ся заговоров, если пользуется благоволением народа, и, на­оборот, должен бояться всех и каждого, если народ питает к нему вражду и ненависть. Благоустроенные государства и мудрые государи принимали все меры к тому, чтобы не ужесточать знать и быть угодными народу, ибо это принад­лежит к числу важнейших забот тех, кто правит.

В наши дни хорошо устроенным и хорошо управля­емым государством является Франция. В ней имеется множе­ство полезных учреждений, обеспечивающих свободу и безо­пасность короля, из которых первейшее — парламент с его полномочиями. Устроитель этой монархии, зная власто­любие и наглость знати, считал, что ее необходимо держать в узде; с другой стороны, зная ненависть народа к знати, основанную на страхе, желал оградить знать. Однако он не стал вменять это в обязанность королю, чтобы знать не могла обвинить его в потворстве народу, а народ — в покро­вительстве знати, и создал третейское учреждение, которое, не вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет сла­бых. Трудно вообразить лучший и более разумный порядок, как и более верный залог безопасности короля и королевства. Отсюда можно извлечь еще одно полезное правило, а имен­но: что дела, неугодные подданным, государи должны воз­лагать на других, а угодные — исполнять сами. В заключе­ние же повторю, что государю надлежит вызывать почтение к знати, но не вызывать ненависти в народе. [...]

Здесь уместно заметить, что добрыми делами можно навлечь на себя ненависть точно так же, как и дурными, поэтому государь, как я уже говорил, нередко вынужден отступать от добра ради того, чтобы сохранить государство, ибо если та часть подданных, чьего расположения ищет государь,— будь то народ, знать или войско,— развращена, то и государю, чтобы ей угодить, приходится действовать соответственно, и в этом случае добрые дела могут ему повредить. [...]

Но вернемся к обсуждаемому предмету. Рассмотрев сказанное выше, мы увидим, что главной причиной гибели императоров была либо ненависть к ним, либо презрение, и поймем, почему из тех, кто действовал противоположными

способами, только двоим выпал счастливый, а остальным несчастный конец. [...]

Глава XXI

КАК НАДЛЕЖИТ ПОСТУПАТЬ ГОСУДАРЮ, ЧТОБЫ ЕГО ПОЧИТАЛИ

Ничто не может внушить к государю такого почтения, как военные предприятия и необычайные поступки. [...]

Величию государя способствуют также необычайные распоряжения внутри государства, [...] иначе говоря, когда кто-либо совершает что-либо значительное в гражданской жизни, дурное или хорошее, то его полезно награждать или карать таким образом, чтобы это помнилось как можно дольше. Но самое главное для государя — постараться все­ми своими поступками создать себе славу великого человека, наделенного умом выдающимся.

Государя уважают также, когда он открыто заявляет себя врагом или другом, т. е. когда он без колебаний высту­пает за одного против другого — это всегда лучше, чем стоять в стороне. Ибо когда двое сильных правителей всту­пают в схватку, то они могут быть таковы, что возможный победитель либо опасен для тебя, либо нет. В обоих случаях выгоднее открыто и решительно вступить в войну. [...]

И всегда недруг призывает отойти в сторону, тогда как друг зовет открыто выступить за него с оружием в руках. Нерешительные государи, как правило, выбирают невмеша­тельство, чтобы избежать ближайшей опасности, и, как пра­вило, это приводит их к крушению.

Зато если ты бесстрашно примешь сторону одного из воюющих и твой союзник одержит победу, то, как бы ни был он могуществен и как бы ты от него ни зависел, он обязан тебе — люди же не настолько бесчестны, чтобы нанести удар союзнику, выказав столь явную неблагодарность. Кроме то­го, победа никогда не бывает полной в такой степени, чтобы победитель мог ни с чем не считаться и в особенности — мог попрать справедливость. Если же тот, чью сторону ты при­нял, проиграет войну, он примет тебя к себе и, пока сможет, будет тебе помогать, так что ты станешь собратом по несча­стью тому, чье счастье, возможно, еще возродится.

Во втором случае, когда ни одного из воюющих не приходится опасаться, примкнуть к тому или к другому еще более благоразумно. Ибо с помощью одного ты разгромишь другого, хотя тому, будь он умнее, следовало бы спасать,

а не губить противника; а после победы ты подчинишь союзника своей власти, он же благодаря твоей поддержке неминуемо одержит победу.

Здесь уместно заметить, что лучше избегать союза с теми, кто сильнее тебя, если к этому не понуждает необходимость, как о том сказано выше. Ибо в случае победы сильного союзника ты у него в руках, государи же должны остерегаться попадать в зависимость к другим государям. [...]

Государь должен также выказывать себя покровителем дарований, привечать одаренных людей, оказывать почет тем, кто отличился в каком-либо ремесле или искусстве. Он должен побуждать граждан спокойно предаваться торговле, земледелию и ремеслам, чтобы одни благоустраивали свои владения, не боясь, что эти владения у них отнимут, другие — открывали торговлю, не опасаясь, что их разорят налогами; более того, он должен располагать наградами для тех, кто заботится об украшении города или государства. Он должен также занимать народ празднествами и зрелищами в подходящее для этого время года. Уважая цехи, или трибы, на которые разделен всякий город, государь должен участво­вать иногда в их собраниях и являть собой пример щедрости и великодушия, но при этом твердо блюсти свое достоинство и величие, каковые должны присутствовать в каждом его поступке.

Глава XXII О СОВЕТНИКАХ ГОСУДАРЕЙ

Немалую важность имеет для государя выбор советни­ков, а каковы они будут, хороши или плохи, — зависит от благоразумия государей. Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверен­ным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую опло­шность он уже совершил, выбрав плохих помощников. [...]

Ибо умы бывают трех родов; один все постигает сам, другой может понять то, что постиг первый, третий сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может. Первый ум — выдающийся, второй — значительный, тре­тий — негодный. [...] Ибо когда человек способен распознать добро и зло в делах и в речах людей, то, не будучи сам особо

изобретательным, он сумеет отличить дурное от доброго в советах своих помощников и за доброе вознаградит, а за дурное взыщет; да и помощники его не понадеются обмануть государя и будут добросовестно ему служить.

Есть один безошибочный способ узнать, чего стоит помощник. Если он больше заботится о себе, чем о госу­даре, и во всяком деле ищет своей выгоды, он никогда не будет хорошим слугой государю, и тот никогда не сможет на него положиться. Ибо министр, в чьих руках дела государства, обязан думать не о себе, а о государе и не являться к нему ни с чем, что не относится до государя. Но и государь со своей стороны должен стараться удержать преданность своего министра, воздавая ему по заслугам, умножая его состояние, привязывая его к себе узами благодарности, разделяя с ним обязанности и почести, чтобы тот видел, что государь не может без него обходить­ся, и чтобы, имея достаточно богатств и почестей, не возжелал новых богатств и почестей, а также чтобы, занимая разнообразные должности, убоялся переворотов. Когда государь и его министр обоюдно ведут себя таким образом, они могут быть друг в друге уверены, когда же они ведут себя иначе, это плохо кончается либо для одного, либо для другого.

Глава XXIII КАК ИЗБЕЖАТЬ ЛЬСТЕЦОВ

Я хочу коснуться еще одного важного обстоятельства, а именно одной слабости, от которой трудно уберечься пра­вителям, если их не отличает особая мудрость и знание людей. Я имею в виду лесть и льстецов, которых во множе­стве приходится видеть при дворах государей, ибо люди так тщеславны и так обольщаются на свой счет, что с трудом могут уберечься от этой напасти. Но беда еще и в том, что, когда государь пытается искоренить лесть, он рискует на­влечь на себя презрение. Ибо нет другого способа оградить себя от лести, как внушив людям, что, если они выскажут тебе всю правду, ты не будешь на них в обиде, но, когда каждый сможет говорить тебе правду, тебе перестанут оказы­вать должное почтение.

Поэтому благоразумный государь должен избрать тре­тий путь, а именно: отличив нескольких мудрых людей, им одним предоставить право высказывать все, что они думают, но только о том, что ты сам спрашиваешь, и ни о чем

больше; однако спрашивать надо обо всем и выслушивать ответы, решение же принимать самому и по своему усмотре­нию. На советах с каждым из советников надо вести себя так, чтобы все знали, что, чем безбоязненнее они выскажутся, тем более угодят государю; но вне их никого не слушать, а прямо идти к намеченной цели и твердо держаться принятого реше­ния. Кто действует иначе, тот либо поддается лести, либо, выслушивая разноречивые советы, часто меняет свое мнение, чем вызывает неуважение подданных. [...]

Таким образом, государь всегда должен советоваться с другими, но только когда он того желает, а не когда того желают другие; и он должен осаживать всякого, кто вздума­ет, непрошеный, подавать ему советы. Однако сам он должен широко обо всем спрашивать, о спрошенном терпеливо вы­слушивать правдивые ответы и, более того, проявлять беспо­койство, замечая, что кто-либо почему-либо опасается гово­рить ему правду. Многие полагают, что кое-кто из госуда­рей, слывущих мудрыми, славой своей обязаны не себе самим, а добрым советам своих приближенных, но мнение это ошибочно. Ибо правило, не знающее исключений, гласит: государю, который сам не обладает мудростью, бесполезно давать благие советы, если только такой государь случайно не доверится мудрому советнику, который будет принимать за него все решения. Но хотя подобное положение и возмож­но, ему скоро пришел бы конец, ибо советник сам сделался бы государем. Когда же у государя не один советник, то, не обладая мудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый из советников будет думать лишь о собственном благе, а государь этого не разглядит и не примет меры. Других же советников не бывает, ибо люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необ­ходимость. Отсюда можно заключить, что добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из добрых советов.

Глава XXVI

ПРИЗЫВ ОВЛАДЕТЬ ИТАЛИЕЙ И ОСВОБОДИТЬ ЕЕ ИЗ РУК ВАРВАРОВ

Обдумывая все сказанное и размышляя наедине с со­бой, настало ли для Италии время чествовать нового госу­даря и есть ли в ней материал, которым мог бы воспользо­ваться мудрый и доблестный человек, чтобы придать ему форму — во славу себе и на благо отечества, — я заключаю,

что столь многое благоприятствует появлению нового госу­даря, что едва ли какое-либо другое время подошло бы для этого больше, чем наше. Как некогда народу Израиля над­лежало пребывать в рабстве у египтян, дабы Моисей явил свою доблесть, персам — в угнетении у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего духа, афинянам — в разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг, так и теперь, дабы об­наружила себя доблесть италийского духа, Италии надле­жало дойти до нынешнего ее позора: до большего рабства, чем евреи, до большего унижения, чем персы, до большего разобщения, чем афиняне: нет в ней ни главы, ни порядка, она разгромлена, разорена, истерзана, растоптана, повер­жена в прах.

Были мгновения, когда казалось, что перед нами тот, кого Бог назначил стать избавителем Италии, но немилость судьбы настигла его на подступах к цели. Италия же, теряя последние силы, ожидает того, кто исцелит ей раны, спасет от разграбления Ломбардию, от поборов — Неаполитанское королевство и Тоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ей того, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна она рвения и го­товности стать под общее знамя, если бы только нашлось, кому его понести! [...]

[...] Ничто так не прославляет государя, как введение новых законов и установлений. Когда они прочно утверж­дены и отмечены величием, государю воздают за них поче­стями и славой; в Италии же достаточно материала, кото­рому можно придать любую форму. Велика доблесть в каж­дом из ее сынов, но, увы, мало ее в предводителях. Взгляните на поединки и небольшие схватки: как выделяются итальян­цы ловкостью, находчивостью, силой. Но в сражениях они как будто теряют все эти качества. Виной же всему слабость военачальников: если кто и знает дело, то его не слушают, и хотя знающим объявляет себя каждый, до сих пор не нашлось никого, кто бы так отличился доблестью и удачей, чтобы перед ним склонились все остальные. Поэтому за прошедшие двадцать лет во всех войнах, какие были за это время, войска, составленные из одних итальянцев, всегда терпели неудачу [...]

[...] Пусть после стольких лет ожидания Италия увидит наконец своего избавителя. Не могу выразить словами, с ка­кой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закры­лись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья

зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? [,„]

Печатается по: Макиавелли Н. Госу­дарь. М., 1990. С. 4, 5 — 7, 8, 10—12, 46—58,66—78.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982; Он же. Государь. М., 1990; Он же. История Флоренции. М., 1987; Он же. О военном искусстве. М., 1939; Он же. Государь и рассуждения на первые три книги Тита Ливия. СПб., 1869; Он же. Монарх. СПб., 1869.

Эразм Роттердамский,

(латинизированное — Де-зидерий, настоящее имя Герхард Герхардс)

(1469 — 1536) — фило­соф, богослов, ученый-гуманист, представитель «северного Возрождения». Родился в Роттердаме (Нидерланды). Образование получил в Парижском университете. Создал учение под названием «фило­софия Христа». Суть его — возрождение учения и идеалов раннего христианства, «возврат к исто­кам» во всех областях жизни. В социально-полити­ческих воззрениях был сторонником сильной, но просвещенной и гуманной монархической власти, хотя и симпатизировал самоуправляющимся го­родским общинам. Мыслитель проповедовал сво­боду и ясность духа, образованность, простоту в человеческом общении, обличал фанатизм, неве­жество, насилие, лицемерие. Особая черта его по­литических воззрений — миролюбие. Как видно из текста «Жалоба мира», войну он считал величай­шим злом, порождением безнравственности. Мир может быть достигнут только путем морального перевоспитания людей; он в то же время есть результат разумной политики просвещенного пра­вителя. Одним из источников войн, от которых страдает прежде всего простой народ, Эразм счи­тал корыстолюбие господствующих кругов. Он да­вал убийственную критику феодальным правите­лям, военщине, а также служителям Церкви, на словах провозглашавшим любовь к ближнему, а на деле благословлявшим разбой и насилие. Цер­ковь объявила его книги запретными. Творчество Эразма Роттердамского способствовало идеологи­ческой подготовке Реформации в Европе, хотя Ре­формации он не принял: его отпугнула фанатич­ность Мартина Лютера и бесчеловечность его дог­мата о несвободе воли. В историю социальной и политической мысли Эразм Роттердамский во-

шел прежде всего как страстный поборник мира и лидер «христианского гуманизма», в котором были синтезированы идеи и традиции античной эпохи и раннего христианства. (Текст подобран Д. Т. Жовтуном.)

ЖАЛОБА МИРА

[...] Издавна я наслушался всевозможных оправданий, которые ловкие и умные люди изобретают на свою же погибель. Они жалуются на то, что вовлечены в распри и принуждены воевать против своей воли. Отбросьте эти объяснения и оправдания, снимите лживую личину! Вгляди­тесь в свою собственную душу и совесть: вы увидите, что не необходимость, а ярость, тщеславие и глупость движут вами [...] Если подобные несогласия возникают между государями, что же заставляет их из-за этого начинать войну? Ведь су­ществуют законы, существуют ученые люди, существуют почтенные аббаты, почтенные епископы, чей добрый совет мог бы устранить и примирить все несогласия. Почему же они не сделают этих людей арбитрами? Даже если такие арбитры будут пристрастны, то и тогда государи потерпят меньший урон, чем от последствий войны. Нет такого худого мира, который был бы хуже самой удачной войны! Вспом­ните сначала все, что влечет за собой война, и вы увидите, насколько выгоднее для вас мир. [...]

Но если уж война становится неизбежной, пусть ведут ее так,,чтобы все несчастья и тяготы обрушивались на го­ловы тех, кто.явился виновником войны. Теперь государи начинают войны и остаются в безопасности, их военачаль­ники становятся великими людьми, огромная же часть всех бед и потерь падает на плечи земледельцев и простого на­рода, который не думал о войне и не давал к ней никакого повода. Где же мудрость у государя, если он не понимает подобных вещей? Где же разум у государя, если он относится к подобным вещам столь легкомысленно? Надо найти средства к тому, чтобы границы государств перестали под­вергаться частым изменениям и сделались устойчивыми, по­тому что изменения государственных границ ведут к смутам, а смуты — к войне. Ведь легко можно было бы сделать так, чтобы наследники короля женились в границах своих владе­ний, а если уж им так нравится жениться на иноземках, то у них должна быть отнята всякая надежда на престолонас­ледие. Точно так же следует признать незаконным, если

государь уступает или продает часть своих владений, словно свободные города являются его частным поместьем. Ибо свободными городами управляют короли, а порабощенные города стонут под игом тиранов.

Ныне из-за путаных браков государей случается так, что человек, рожденный ирландцем, правит Индией, или, скажем, тот, кто правил сирийцами, внезапно становится королем Англии. Так случается, что одно государство, ко­торое он покидает, остается без государя, а в другом этот государь никому не известен и выглядит как человек, рожден­ный в другом мире. Приобретая одно государство, переде­лывая его и устраиваясь в нем, он в то же время разоряет и истощает другое. А иногда он выбивается из сил, стараясь удержать оба государства, когда едва может справиться с од­ним, и оба теряет. Государям следует раз и навсегда догово­риться между собой, чем каждый из них должен управлять и править, чтобы никакие хитрости не могли увеличить или уменьшить границы их владений, однажды им врученных и доверенных, и чтобы никакая федерация или лига не могла их разорить и уничтожить.

Каждый из государей должен трудиться и радеть, упот­ребляя все свои силы на то, чтобы способствовать про­цветанию своих владений. Вкладывая весь свой опыт и весь разум только в эти владения, он должен делать все, чтобы оставить их своим детям обогащенными всеми богатствами и благами. И таким образом во всех местах произойдет так, что все будет процветать. А между собой государи должны быть связаны не родством и не искусственным товариществом, а чистой и искренней дружбой и еще более общим и одинаковым стремлением содействовать всеобщему благосостоянию.

Пусть тот наследует государю, кто является ближай­шим к нему по родству или кого народное голосование признало наиболее достойным, и пусть этого будет достаточ­но для других, чтобы отказаться от престола, как поступают благородные люди среди честных людей. Истинно королев­ское свойство — уметь отказываться от личных стремлений и судить обо всем лишь с точки зрения всенародной, всеоб­щей полезности. [...]

Поводы и причины войн надо немедленно устранять. Для того чтобы избежать многих раздоров и столкновений, следует снисходительно относиться к некоторым вещам, ибо вежливость порождает и вызывает вежливость. Иногда мир должен быть куплен. И когда ты подсчитаешь, что поглотит и уничтожит война, и учтешь, сколько горожан спасаешь от

разорения, то увидишь сам, что, как бы дорого ты ни запла­тил, цена будет незначительной. Ведь война потребовала бы помимо крови твоих граждан гораздо более значительных расходов. И когда ты сообразишь, каких бед избежал и сколько добра защитил, то не жаль будет средств, потра­ченных для предотвращения войны.

В то же время пусть епископы занимаются своим делом и службой. Пусть священники будут настоящими священни­ками. Пусть монахи вспомнят свои обеты. Пусть богословы учат тому, что угодно Христу. Пусть все люди объединятся против войны. Пусть все люди поднимут против нее свои голоса. Пусть все люди проповедуют, прославляют и превоз­носят мир публично и частным образом. И если они не смогут предотвратить вооруженное столкновение, то в лю­бом случае они не должны ни одобрять его, ни участвовать в нем, ни оказывать никаких почестей людям, участвующим в этом преступном деле. [...]

Мир по большей части зависит от сердец, желающих мира. Все те, кому мир приятен, приветствуют всякую воз­можность его сохранить. Они либо стараются не замечать того, что мешает миру, либо устраняют и мирятся со мно­гим, лишь бы мир — величайшее благо — был сохранен и спасен. Другие же ищут поводов для начала войны. То, что ведет к миру, они оставляют без внимания или уничтожают, но то, что ведет к войне, они усиливают и усугубляют. Мне стыдно рассказывать, из-за каких ничтожных и суетных ве­щей развязывают и создают великие трагедии и какие страш­ные пожары возникают из маленькой искорки. Тогда вспо­минается великое множество оскорблений и каждый человек вспоминает нанесенные ему обиды и содеянные беды. И в это же время о добрых делах никто не вспоминает, они оказыва­ются в глубочайшем забвении, так что можно действительно поклясться, что все люди желают войны и стремятся к войне.

Часто личные дела государей вовлекают народы в вой­ну. Но причины, по которым эта война ведется, должны быть