В.А. Кошелев

ПУШКИН:
БИОГРАФИЯ КАК
ДРАМАТУРГИЯ

Великий Новгород
2013

«Написать его биографию…»

В 1966 году в Академии Наук была выпущена капитальная «коллективная монография» под заглавием: «Пушкин: Итоги и проблемы изучения». В ней детально обозревались все этапы предшествовавшей «науки о Пушкине», подводились итоги и намечались новые перспективы. Одной из задач, представленной в этом труде, была объявлена задача создания «объективной научной биографии» великого русского поэта. Постановке этой задачи посвящен обширный раздел, написанный Я.Л. Левкович. 
В этом разделе проводился критический обзор оригинальных биографических работ о Пушкине (начиная с очерка, написанного в 1838 г. П.А. Плетневым), – и ни одна из работ не была признана соответствующей критериям «научной биографии». Признавая новаторский характер первых биографических работ П.И. Бартенева и П.В. Анненкова, обозреватель отмечал у них «ценную фактическую сторону» - и отсутствие «строгой научности». Переходя к последующим биографическим книгам, исследователь оказывается еще строже. Биография, написанная В.Я. Стоюниным (1880) страдала «слабостью либерализма»; биография А.И. Незеленова (1882) «написана с охранительных позиций»; биография В.В. Сиповского (1907) наполнена «официальными трактовками важнейших моментов». Даже знаменитая книга Н.О. Лернера «Труды и дни Пушкина» (1910), которая, в сущности, открыла для литературоведения жанр «летописи жизни и творчества писателя», характеризуется лишь как «дополнительное» пособие, которое «группировало фактические данные» и намечало лишь «остов будущих жизнеописаний».
Казалось бы, эти «будущие жизнеописания» должны были явиться «в советское время», - но нет: почему-то не явились. Те великие пушкинисты, которые в 20-30-е годы были признаны в качестве едва ли не классиков, почему-то увлеклись «мелкими эмпирическими деталями» и занялись «крохоборством» и уточнением всяких «частностей». Лишь П.Е. Щеголев описал «дуэль и смерть Пушкина» - на остальную «биографию» его, что называется, «не хватило». Да М.А. Цявловский продолжил разыскания Лернера, создав начало новой «Летописи…» Пушкина, которая «группировала» еще больше «фактических данных». Была уточнена «политическая биография» поэта: здесь потрудился в 1937 году Н.Л. Бродский. И – всякие «легковесные» биографии: Г. Чулков (1938), Л.П. Гроссман (1939), В.В. Вересаев со своим «идеологически вредным» «Пушкиным в жизни».
«Методологические вопросы биографического исследования», - констатировала Я.Л. Левкович, - еще не вполне решены. И намечала путь этого решения: «В жизненных впечатлениях Пушкина соединялись события общественной и личной жизни: восстание декабристов – с потерей близких друзей, война 1812 года – с кристаллизацией патриотического сознания, цензурный гнет – с материальными затруднениями, травля поэта царем и правительственным аппаратом – с пониманием враждебности самодержавия национальным интересам страны». Под знаком этих «отысканных» принципов и должна явиться, наконец, истинная «научная биография» Пушкина.
Так ставился вопрос в 1966 году. За 40 лет – много воды утекло, много еще «биографий» Пушкина было создано. И люди на этом поле трудились очень неглупые: Ю.М. Лотман, например, или С.Г. Бочаров. Всякого рода «жизнеописаний» создалось множество, – но того идеального «жизнеописания», которое можно бы было квалифицировать как «объективное» и «научное», - до сих пор, видимо, не существует. И дело, в конечном счете, совсем не в «идеологической подоплеке» этой самой идеальной «биографии» (о чем, в конечном счете, кажется, и хлопотали редакторы «коллективной монографии») – дело в чем-то, более глубинном. 
Вот изменилась идеология – и из калифорнийского далёка явился, например, Юрий Дружников – и выпустил большую книгу о «настоящем» Пушкине, призванную «открыть глаза» читателю и развеять те «идеологические мифы», которые наплели советские пушкинисты. Книга так и называется: «Дуэль с пушкинистами: Полемические эссе» (М., 2001). А с кем конкретно он собирается драться на этой самой «дуэли» - неясно: всё «советское пушкиноведение», которое он поименно обличает, уже в могиле и выйти к барьеру не может. А нынешнее «академическое пушкиноведение» занято не очень понятными вещами: выпускает факсимильные издания пушкинских рукописей и тем самым множит число тех, кто собирается с ним «драться».
Затем тот же Ю. Дружников разродился целой биографической трилогией под заглавием «Узник России. По следам неизвестного Пушкина. Роман-исследование» (М., 2003), в которой представил Пушкина этаким диссидентом-«невозвращенцем», презиравшим Россию и стремившимся с молодых ногтей «вырваться» из нее. Но что меняется от замены «плюсов» на «минусы»? Авторы этих, предназначенных для массового читателя, «романов-исследований» (ибо любой специалист, читая их, тут же отыскивает множество неточностей, нелепостей, а то и прямых натяжек) прекрасно понимают, что, занимаясь «ниспровержением» старой идеологической мифологии, они тут же создают новую. 
Показательно, что и здесь «всё начинается с Пушкина». Пушкин – самый «изученный» русский писатель, и самый, соответственно, «мифологизированный». Пушкин – и в этом отношении «наше всё»: и всё, что не получается у его исследователей, не вдруг получится и у ученых, сосредоточивших усилия на каком-то другом «русском гении».
 Вопрос, кажется, коренится глубже: возможно ли вообще создать то, что именуется «научной биографией»? И что, собственно, такое – «научная биография»? Допустим, о том же Пушкине к последнему юбилею доведена до конца новая  «Летопись…», очередное «дополнительное» пособие, в котором жизнь поэта расписана практически «по дням». «Летопись», в целом, вышла удачной, – но «научной биографии» все-таки «еще не создано». А вот о Салтыкове-Щедрине подобной «Летописи…» нет, зато есть то, что на обложке поименовано «научной биографией» - четырехтомный труд С.А. Макашина, писавшийся в течение полувека. В этом четырехтомном труде много ценного, вскрыто и описано множество фактов и документов, предложено немало версий. Но, кажется, исследователи Щедрина все-таки реже обращаются к этому труду, чем пушкинисты – к помянутой «Летописи». Этот труд, писавшийся «на века», устарел уже при издании последних томов. И не только потому, что о Щедрине нашлись какие-то новые, ранее неизвестные, материалы. Ничего кардинально нового не нашлось; просто изменились ориентиры времени – и, соответственно им, представления о том, что, собственно, должна включать в себя щедринская «научная биография». Так что все-таки думается, что универсальной научной биографии какого бы то ни было великого деятеля, пригодной, что называется, «на все времена», попросту не может быть создано.
П.В. Анненков, готовивший в середине XIX столетия первый биографический труд о Пушкине, не решился назвать его «биографией». Он назвал его осторожнее: «Материалы к биографии…», - то есть предлагал будущему исследователю творчества поэта создать, используя собранные им сведения, какую-то «настоящую» биографию. С тех пор прошло полторы сотни лет, и сама книга Анненкова приобрела статус ценнейшего памятника, – но вожделенной универсальной биографии Пушкина так и не вышло. Зато появилось несколько сотен таких биографий Пушкина, что принято называть популярными. Если не касаться «качественной» стороны дела – чем они отличаются от того идеала «научной биографии», который держал в голове еще Анненков? Легкостью написания, облегченностью научного аппарата, смелостью авторских интерпретаций. А главное – той «фантазией», согласно которой популяризаторы, что называется, следуют «впереди науки».

						*
В данном случае сам объект исследования – жизнеописание писателя – внутренне оказывается склонен к «фантазии» и «легенде». Причем, к «легенде» особого рода.
Вот признание самого Пушкина (из письма к А.А. Бестужеву от 30 ноября 1825 г.). Пушкин в Михайловском; сообщает о том, что готовится новое (так и не вышедшее) издание его ранних поэм: «…поэмы мои скоро выдут. И они мне надоели; Руслан молокосос, Пленник зелен – и пред поэзией кавказской природы – поэма моя – голиковская проза. Кстати: кто писал о горцах в «Пчеле»? вот поэзия! не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc. – в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде – поэма моя была бы лучше» (XIII, 244).
Пушкин фактически сознается в своем тяготении к биографической «легенде». И дело не в том, что он действительно «врал с женщинами», то есть в разговорах с дамами (как отмечают некоторые мемуаристы) придумывал несуществующие факты и подробности. Важнее, что в качестве объекта для подражания он избирает так и не встреченного им Александра Якубовича, известного бреттера, человека романтического поведения, спровоцировавшего знаменитую «четверную дуэль», потом – дуэль с Грибоедовым, наконец, во многом «расшевелившего» участников восстания на Сенатской площади. Более того, эта «маска» Якубовича («делать бы жизнь с кого!») становится важным стимулом для поэтического творчества: если бы я с ним «разбойничал» - «поэма моя была бы лучше»! То есть эта «ненаписанная» поэма обогатилась бы драматическим элементом.
Пушкину явно недостает в собственной биографии (в те времена – достаточно бурной) некоей «сюжетной напряженности», того драматического конфликта, который бы особенным образом организовал сюжетное целое его биографии. И он готов ввести этот драматический элемент – попросту придумать его. Подобным образом его «устные рассказы» о каких-то «внеположных» ему событиях (если считать таковыми сюжеты, намеченные в «листке с десятью темами»), приобретают отчетливо драматическую форму.
Подобное «легендированное» поведение Пушкина очень точно объяснил еще Ю.М. Лотман, связавший его с «романтической моделью поведения». Он указал на «сознательное и целенаправленное стремление Пушкина создать себе в литературе “вторую” биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений». Исследователь привел замечательные примеры «сознательности» подобных «биографо-творческих» устремлений: переписка его с Бестужевым по поводу печатания трех последних стихов элегии «Редеет облаков летучая гряда…» или многочисленные указания на то, что он выпускает из «Бахчисарайского фонтана» некий «любовный бред» (которого в новой поэме изначально не было!). 
Но подобное стремление к созданию «биографии-легенды» было присуще не одному Пушкину и не сводится к «романтической модели поведения». С.В. Смирнов, например, описал тот же «механизм» применительно к далекому от «романтизма» Н.А. Некрасову, который в рассказах о своей жизни то придумывал сатрапа-отца и страдалицу-мать, то преувеличивал тяжесть своего положения в первые петербургские годы…
Наличие этого стремления наталкивает нас на парадоксальное положение: жизнеописание писателя непременно оказывается воспроизведением не реальной жизни его, а усиленной драматическим конфликтом легенды о его жизни. Иными словами: биография писателя есть легенда о писателе. И сам писатель – первый творец этой легенды.
В самом деле: каковы источники биографических исследований?
Мы не можем использовать в качестве безусловного источника для биографических сведений, например, его письма писателя. Пушкин в письмах михайловского периода, например, много пишет о своей болезни: «аневризм». Не сразу и разберешься, что он придумал этот самый «аневризм», чтобы иметь возможность вырваться из ссылки за границу.
Еще меньше мы можем доверяться мемуарам. Большинство людей, вспоминающих о собственном прошлом, представляют в качестве основных «героев» этого прошлого самих себя – все остальные «персонажи» (даже и великих людей) представляют как своеобразный «фон». И, соответственно, «врут» во многих фактах – как тот же Пушкин «с женщинами». Иногда эта «ложь» отлавливается – но далеко не всегда. И биограф восстанавливает ее как непреложный факт, который воспринимается как «общеизвестный». Но надо все-таки помнить, что о том, что Пушкин-де посвятил стихотворение «Я помню чудное мгновенье…» А.П. Керн, – мы знаем исключительно из мемуаров самой А.П. Керн. А то, что он дал Гоголю сюжет «Мертвых душ», - исключительно от самого Гоголя.
Существуют, конечно, казалось бы «безусловные» источники для биографического исследования – всякого рода официальные документы: метрические книги церквей, фиксирующие «ключевые» моменты жизни (рождение, свадьба, смерть), или послужные списки. Но и они – если присмотреться – не безусловны. Так, в метрической книге церкви Успения на Остоженке в Москве указано, что в январе 1795 г. (время, к которому относится рождение драматурга) у четы Грибоедовых родился сын Павел. Как к этому документу относиться? То ли необходимо уточнять год рождения Грибоедова – то ли просто пьяный дьячок (на святках!) перепутал имя и «сместил» дату? Если помним, эта запись (отысканная А.И. Ревякиным) привела к бурной дискуссии по поводу года рождения Грибоедова. Да и вообще: много ли правды содержат официальные донесения о передвижениях «коллежского секретаря Пушкина»?
И много ли мы вообще можем узнать из таких вот «безусловных» источников? Вот ключевой момент биографии того же Пушкина: 8 сентября 1826 г.; аудиенция ссыльного поэта в Кремле, его разговор с новым царем Николаем I. Мы знаем, что это была «долгая беседа», продолжавшаяся несколько часов. Но из нее сохранилось лишь 2-3 реплики (о том, принял ли бы Пушкин участие в бунте на Сенатской площади, о желании царя стать «первым цензором» поэта и т.д.). Между тем, все непонятные современникам политические заявления поэта были определены характером этой встречи, – о которой мы мало что знаем и поневоле должны «фантазировать», укрепляя «легенду».
В самом же характере того «фантастического» наполнения, которое неизбежно использует биограф, определяющую роль играет время. Под фактором влияния времени нужно понимать не только собственно «идеологические» установки, призванные «подгонять» облик классика под господствующие идеологемы: Пушкин был то «другом царя», то «другом декабристов», то «православным христианином», то «атеистом», то радетелем «русского духа» - и так далее. Влияние времени здесь оказывается гораздо более глубинным, воздействуя на самые «неидеологические» подробности. 
Вот – пример из «популярного» пушкиноведения. Роман Виктора Гроссмана «Арион» - один среди океана подобных романов. В нем есть сцена, когда 20-летний Пушкин, будучи в Киеве, заходит в Андреевский собор – посмотреть иконы. И ищет: нет ли среди них икон «письма Андрея Рублева»? Нет: не нашел… Естественно, что подобные «пушкинские» размышления на самом деле были невозможны: для поэта не существовало имени Андрея Рублева, да и никто из искусствоведов в 1820 году не смог бы идентифицировать те или другие иконы как «рублевские». Само появление этого эпизода объясняется временем написания книги: 1966 год, эпоха интеллигентского увлечения «черными досками» и древнерусской культурой. Мог ли Пушкин – «наше всё» - остаться вне этого увлечения? На биографическую «легенду» в равной степени влияет и время действия, и время создания.
И еще один важный фактор, не позволяющий адекватно осмыслить ту личность, которая становится персонажем биографического «жития», - фактор психологический, который можно назвать феноменом «ненужного знания». Этот феномен был известен еще древним грекам: в трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» среди прегрешений титана указано не только то, что он дал людям огонь и научил их ремеслам, – но и самое страшное: он лишил людей способности знать свое будущее. 
Если применить это «знание будущего» к биографическому жанру, то возникает противоречие: ведь ни один из «героев» биографий своего будущего знать не мог. Свое письмо к С.Н. Бегичеву от 4 января 1825 г. Грибоедов начинает сообщением: «Нынче день моего рождения, что же я? На полпути моей жизни, скоро буду стар и глуп, как все мои благородные современники». Грибоедову, если исходить из традиционной даты рождения, 30 лет – он ощущает себя в середине жизненного пути. Но жить ему осталось меньше четырех лет (правда, очень бурных!) – в январе 1829 г. в Тегеране он погибнет. Он об этом не знает – и «проецирует» собственную жизнь и личность до глубокой старости. Так же точно и Пушкин не знал, что покинет этот мир в 37 лет - «предполагаем жить!».
А биограф – знает! И это знание ему мешает. Он не только композиционно «выстраивает» «домик» своей биографии, исходя из этого знания будущего (определяя, например, «последний» период в эволюции Пушкина), но и представляет этот «последний» период как «итоговый», своего рода «завещательный» в его личности. Отсюда – и «завещательное» восприятие «крылатых фраз» типа: «Здравствуй, племя, младое незнакомое!..» или «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…», и некое представление будущего «жития» писателя, ставшего «классиком».
Последнее обстоятельство особенно важно постольку, поскольку мы имеем дело именно с биографией писателя, то бишь человека, так или иначе имевшего профессиональное отношение к чужим биографиям: «сотворенная» другими его биография, будучи пропущена через призму этого «ненужного знания», поневоле становится в определенные отношения к отраженным им «выдуманным» биографиям. 
Словом, биография писателя прямо тяготеет к драматизированной легенде. 
Из этого вовсе не следует, что надобно исключить жанр «биографии» из литературоведческой науки. Напротив, представляется, что этот жанр не только «законен», но и особенно интересен. От многих авторов древности только и осталось, что «легенды», которые иногда имели даже фольклорное бытование – таков, например, «родоначальник басни» «фригийский раб Эзоп». Но «легенда» оказывается предпочтительнее даже тогда, когда мы имеем дело с баснописцем из совсем другой эпохи, о котором, кажется, сохранилось много чего документального и достоверного – об Иване Крылове. «Легенда» позволяет кратчайшим образом воссоздать его неповторимую личность. Вот одна из них, записанная Пушкиным – можно ли ее «исключить» из биографии Крылова?
«У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на который она была повешена, не прочен, и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. “Нет, отвечал Крылов, угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову”» (XI, 170).
Мы никогда не сможем с уверенностью сказать, насколько «легендарен» сообщенный Пушкиным анекдот. Но то, что он с абсолютной точностью отражает существо личности Крылова – мудрого лентяя, не чуждого даже занятиям геометрией, – безусловно. И «легенда» отражает эти черты характера баснописца ярче, чем многие документальные факты. Более того: она многое дает и для характеристики Крылова-писателя, ибо очень близка к тому басенному жанру, который Крылова прославил. 
Поэтому легенда оказывается необходимой и вполне естественной данностью любой биографии, тем более - писательской. 
Поэтому хорошая биография – всегда авторская, всегда «субъективная», в которой «рожа сочинителя» должна выступать самым естественным образом.
Поэтому биографии одного человека – такие разные.
Поэтому биографий замечательных людей – много. Их и должно быть – много. И они должны быть – разные.
Не бывает только той «объективной научной биографии» на все времена, о которой так много говорилось в упомянутой коллективной монографии.
						
						*
Писательская биография непременно имеет значительную драматургическую составляющую, которая, по существу, становится ее основным «организующим» элементом. 
Прежде всего, это, конечно, развитый драматический сюжет, в границах которого возникает представление о жизни, осмысленной как «житие». Впервые, кажется, этот драматический сюжет был сознательно выстроен в биографии Пушкина, написанной во Франции русской эмигранткой Ариадной Тырковой-Вильямс (1928, 1947). Само оглавление этой биографии (ставшей, кстати говоря, несмотря на «беллетризацию», основой позднейших «периодизаций» пушкинской жизни), характерно «структурирует» представление о жизни Поэта:
1. МОСКВА (1799-1811)
Прошлое
Саша
2. ЛИЦЕЙ (1811-1817)
Царская школа
Товарищи и друзья
Отзывы
Голоса жизни
Страстей волненье
Литературные влияния
Стихи
3. БЕСНУЮЩИЙСЯ ПУШКИН (1817-1820)
На свободе
А.И. Тургенев и его письма
Побежденный учитель
Твердый Карамзин
Влюбчивая кровь
В рабочей комнате
Первый декабрист
Вольность
Непогода
4. НОВЫЕ КРАЯ, НОВЫЕ ВСТРЕЧИ (1820-1823)
Кавказ
Робкий Пушкин
Каменка
Азиатское заточенье
Овидий
Страстная неделя
Разоблачение кумиров
Встревоженные умы
Избранники судьбы
Конец азиатского заточения
5. ОДЕССА (1823-1824)
Хандра 
Безденежье и деньги
Романтизм
Магический кристалл
Давид и Голиаф
Амалия Ризнич и графиня Элиза
Саранча
Княгиня Вера Вяземская
Талисман
6. МИХАЙЛОВСКОЕ (1824-1826)
Вторая ссылка
Опальный домик
Красавицы трех гор
Три черные тетради
«Борис Годунов»
Переписка с друзьями
Роковой день
Под шум бури
7. НА ПУТЯХ СЛАВЫ (1826-1829)
Поэт и Царь
Баловень Москвы
Барышни
Петербургская жизнь
Покаянная лирика и «Полтава»
Под тайным надзором
Путешествие в Арзрум
8. ЗА СЧАСТЬЕМ (1829-1833)
По проторенной дороге
Болдино
Идиллия
Спор Славян
Женатый Пушкин
Ангел мой
9. РАБОТА И ЗАБОТА (1833-1836)
Петр и Пугачев
В паутине
Журналистика
Простой Пушкин
10. СБЫВАЮТСЯ ПРЕДСКАЗАНИЯ (1836-1837)
Травля
Судьба
Вызов
Жизнь кончена
Последние почести
Стержнем художественной биографии в данном случае становятся драматические противоречия, возникающие как на бытовом фоне («Безденежье и деньги», «Давид и Голиаф», «Амалия Ризнич и графиня Элиза» и т.п.), так и в области творчества («Покаянная лирика и “Полтава”», «Спор славян» и др.). На этом связующем стержне присутствуют и те «драматические» данности, которые либо означают некий «парадокс» известной личности («Побежденный учитель», «Твердый Карамзин», «Робкий Пушкин» и т.п.), либо определяют некое событие, значимое и драматичное само по себе («Непогода», «Азиатское заточение», «Роковой день», «Вызов» и т.д.). Сюжет целостного развернутого действия, для своего развития, «расцвечивается» этими опорными конфликтами, парадоксами и неожиданными событиями, что и определяет драматическую поэтику биографии как целого.
Варианты таких конфликтов могут представать в самом разном обличье. Так, конфликтное противоречие «Поэт и Царь» может представать, в зависимости от той политической конъюнктуры, в которой создается та или иная «биография», либо абсолютно неразрешимым, либо совсем «неантагонистичным». А соотношение «Пушкин и декабристы» и вовсе может предстать и как «оппозиция», и как абсолютное «единомыслие».
Намечающиеся оппозиции провоцируются в данном случае самим Пушкиным. Поэт, например, отвергал всякую идиллию в семейственных отношениях – и в четвертой главе «Онегина» на вопрос: «Что значат имянно родные?» - дал однозначно иронический ответ:
				Родные люди вот какие:
				Мы их обязаны ласкать,
				Любить, душевно уважать
				И, по обычаю народа,
				О рожестве их навещать,
				Или по почте поздравлять,
				Чтоб остальное время года
				Не думали о нас они…
				Итак, дай Бог им долги дни! (VI, 81)
В 1933 году В.В. Вересаев выпустил брошюру «Родственники Пушкина» (часть более обширной книги «Спутники Пушкина»), которую открыл именно этим эпиграфом. Этот эпиграф, в сущности, определил общую «обличительную» тональность повествования биографа, который сознательно утрировал отрицательные черты характеров людей ближайшего пушкинского окружения. Подобным же образом может быть выстроены оппозиции «Поэт и друзья» (на основе рассуждений из той же четвертой главы «Онегина»), «Поэт и женщины» и т.д. На такой же «театральной» основе возникают и показательные биографические легенды, вроде легенды об «утаенной любви»…
«Драматургичность» и «театральность» пушкинской биографии выявляется уже с самого начала. Пушкин – весь в диалоге различных культур, в попытках создания собственной логики, которая отлична от господствовавшей в его время логики рациональной, в поиске нового языка для выражения понятий… Всё это – неотъемлемые данности театральной антропологии; но выявились они прежде всего в пушкинской личности, а, следовательно, и в биографии. Пушкин воплотил и двойственную природу времени - неотъемлемую театральную данность: в своей жизни он как бы находится в постоянном состоянии «модуляции» времени, в котором живет, и времени, которое выражает… 
В своем творчестве он – в постоянном процессе «театрализации» своего облика: то прикинется каким-нибудь «гривуазным» кавалером рубежа XVIII-XIX веков, пишущим «небылицы» для красавиц, то – «Алексашкой Пушкиным», сочиняющим «в лето 7333 на городище Ворониче» некую «комедию о настоящей беде Московскому государству» (XIII, 188). А то и вовсе превратится в Ивана Петровича Белкина из села Горюхина. В своей биографии он оказывается не чужд ни водевиля, ни «комедии переодеваний», ни балета, ни театра абсурда. Во всех случаях он представал в драматическом, действенном обличии.
В этой книге не стоит искать последовательного рассказа о событиях «внешнего» бытия Пушкина, его «перемены мест» и т.д.: события эти, в их основных моментах, общеизвестны и не нуждаются в специальном повторении. Но они могут быть собраны в отдельные темы, так или иначе развернувшиеся в творческих исканиях поэта. Здесь мы намереваемся выявить и вычленить драматическую составляющую этих событий пушкинской жизни. Представить, если угодно, их «театральную машинерию». Это – не «машинерия» фокусников: она никого не обманывала. Просто подобный взгляд на Пушкина позволяет неожиданно выявить многие заветные стороны его «воображенной» биографии.
Недавно подобную попытку предпринял В.С. Листов в обобщающей статье «Пушкин: жизнь в воображении», где предметом исследования явилось «широкое пограничье  между тремя основными стихиями мира Пушкина – творчеством, реальным жизненным путем и автобиографически направленным воображением». Для последнего избирается метафорический термин: «биография души». 
Именно «биография души» и становится основной же «действующей» данностью в избранном исследователем «пограничье»: «для того, что можно условно назвать реальностью пушкинской биографии, воображение — даже не оставившее очень заметного следа в произведениях — свою роль играет».
Этот мотив определяется в качестве предмета исследования: «Фантазия, мечтательная способность у Пушкина становятся питательной средой не только, например, для поэмы или элегии, но и для реального жизненного шага, осуществленного в той или иной мере. Ясным, всем известным со школьной скамьи примером служит последняя дуэль Пушкина. Она сначала была воображена для гибели Ленского в “Евгении Онегине”, а уж потом воплощена с соблюдением массы важных и неважных подробностей (поэт, женщина, осложнение с секундантом, зима, падение пистолета на снег и т.д.) в поединке на Черной речке».
Но дело даже не в «странных сближениях», которые многократно уже отмечались в исследовательской и особенно в популярной литературе о Пушкине. Дело в том, что в воображении поэта подобные соответствия неизменно «театрализовались» и обрастали необходимой для театрального «зрелища» драматургией. Действующие лица его «воображенных» сюжетов так или иначе обнаруживают конфликтные противоречия, вступают в спор, который часто оканчивается (в «воображении») весьма печально. 
В.С. Листов, например, анализирует пушкинский диалог «<Воображаемый разговор с Александром I>» «на фоне» состоявшегося через полтора года реального разговора его с царем (правда, уже с другим). Если действительный разговор закончился, как мы знаем, весьма счастливо для поэта, – то «воображенный» предполагал непременную ссылку в Сибирь… Но ведь и действительный разговор не исключал такого поворота! Драматургия тем и хороша, что предполагает разные возможности людских взаимоотношений.
В случае, рассмотренном исследователем, такая «драматическая» проработка реального биографического эпизода состоялась раньше, чем сам разговор с Николаем I: просто Пушкин почувствовал, что подобное «свидание» и «необходимое объяснение» с властью в его жизни неизбежно. В других случаях Пушкин просто «возвращался» к уже состоявшимся эпизодам жизни – и заново «просчитывал» их. Это стало психологической необходимостью для него.
То «пограничье», которое наметил Листов, не исключает и той «совокупности творческого облика» художника, которое выделяет Ю.М. Лотман: «Сознавая себя поэтом, Пушкин тем самым оказывался включенным, по крайнем мере, в три специфические ситуации: 1) Поэт и литература; 2) Поэт и политическая жизнь, в частности для Пушкина — мир антиправительственной конспиративной борьбы; 3) Поэт и каждодневная обыденность, мир ежедневного быта. Конечно, везде он выступает как поэт, и поэт этот — Александр Пушкин — имеет вполне индивидуальное лицо. И все же в каждой из этих ситуаций поэтическое и индивидуальное реализуется каким-то особым, специфическим образом. И лишь из их совокупности возникает подлинное лицо Пушкина в жизни».
Эти три сферы пушкинской самореализации тоже проявились в конфликтных драматургических антиномиях – и только в границах этих конфликтов приобретали биографически значимый смысл.

						*
В очерке о Грибоедове, включенном в состав «Путешествия в Арзрум», Пушкин наметил показательную данность, относящуюся к тому автору, который создает биографию «замечательного человека»:
«Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…» (VIII, 462).
«Дело» биографии должен исполнять именно друг. Непременно – друг! Ближайшим «образцом» для Пушкина здесь оказывается Томас Мур, который, после гибели своего друга, великого поэта Байрона, сначала уничтожил какие-то компрометирующие материалы его записок (Пушкин всей душой приветствовал этот поступок), а потом составил, по переписке и дневникам поэта, его жизнеописание. Только друг способен бережно отнестись к памяти замечательного человека и выработать особенный нравственный закон для представления обыкновенным людям его жизни. Это обстоятельство Пушкин объяснил в ноябре 1825 г. в письме к Вяземскому: 
«Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. <…> Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы,  видели в мучениях  великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего.  При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы.  Врете, подлецы:  он и мал  и мерзок — не так,  как вы — иначе»
И далее Пушкин объясняет, почему сам человек свою жизнь описать не в состоянии: «Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний прочел бы равнодушно» (XIII, 243-244).
 Друг может описать твою собственную жизнь лучше, чем ты сам. И не потому, что сможет «сгладить» какие-то сомнительные факты биографии. Важно, что он сумеет понять и объяснить их – гораздо точнее, чем если бы ты сам начал «объясниться».
В биографии Пушкина есть много эпизодов, которые строгие моралисты хотели бы замолчать или скрыть. Вот хотя бы составленный М.А. Алдановым неполный реестр не очень красивых пушкинских поступков, которые были совершены для установления терпимых отношений с самодержавным правителем России:
«Пушкин писал шефу жандармов Бенкендорфу письма, которые нельзя читать без чувства унижения и боли. Он мог написать “Стансы”, когда кости повешенных декабристов еще не истлели в могиле; одобрял закрытие “Московского Телеграфа”, ибо “мудрено с большей наглостью проповедовать якобинизм перед носом правительства”; после пяти лет “славы и добра” написал “Клеветникам России” и в то же время корил Мицкевича политиканством. Он брал денежные подарки от правительства Николая I, просил об увеличении этих “ссуд”, прекрасно зная, какой ценой они достаются: “Теперь сии смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать, как угодно”, — писал он жене после одной из таких ссуд. И все-таки пел гимны, которым даже не старался придать хотя бы художественное достоинство». Как говорится, при желании количество подобных примеров можно было бы увеличить. Но «желания» почему-то не возникает.
«Я – сам большой!..» - заявил Пушкин в одном из стихотворений. Большие люди не нуждаются в защите, или снисхождении: они велики независимо от ошибок или «неверных звуков». Да и времена, в которые довелось жить гениальному Пушкину, были настолько неудобны для самореализации поэта, что и не такие «ошибки» приходится прощать; и вряд ли у кого найдется довольно смелости, чтобы произвести себя в «судьи». 
Но сам большой человек, если захочет «быть искренним», - то непременно примется себя судить, так что «перо остановится, как с разбега перед пропастью» То есть приводить «судью» туда, где он неуместен: большой человек «и мал  и мерзок — не так,  как вы — иначе». И приговор «судьи» для него недействителен. «А судьи – кто?»
Для этого и нужен – друг. Но где же найти такого друга, который не только сам поймет все данности биографии гения и примет их без «судейского» пафоса, но и сумеет составить его жизнеописание так, чтобы ему все остальные поверили?
Вот тут как раз и требуется другу-биографу постоянно соотноситься с «голосом» самого большого человека. Если он – как Пушкин – занимается литературой, то непременно представит в своих творениях драматическое переживание его личности и биографии.
К сожалению, пушкинские друзья не создали его жизнеописания. Зато – искренно пытались разобраться в тех душевных движениях, которые сформировали его натуру. И каждый определял эти душевные движения по-своему. Лучше всего об этом сказал Адам Мицкевич: «Я довольно близко и довольно долго знал русского поэта; находил я в нем характер слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям. Погрешности его казались плодами обстоятельств, среди которых он жил: все, что было в нем хорошего, вытекало из сердца».
Уже первые биографы Пушкина поняли, что описание его личности – дело бесконечное. Они уже не сталкивались ни с «легкомысленным», ни со «слишком впечатлительным» Пушкиным – личное общение в таких столкновениях иногда утомляет.  А что касается «сердца», то при ближайшем изучении оказалось, что в каждом конкретном биографическом эпизоде оно проявлялось у поэта по-разному. Это формировало разные сюжетные «коллизии» - и как бы демонстрировало те чудеса жизненной «драматургии», которые в драматическом творчестве Пушкина не получили достаточного разрешения.
«Слишком впечатлительный» Пушкин – со своей всегдашней позицией «вышнего судии» - постоянно просчитывал основные вехи собственной биографии в самом «игровом» и одновременно в самом конфликтном, в самом драматическом варианте. 

«Вся родословная героя…»

Пушкин очень гордился своим 700-летним дворянством. В ноябре 1831 г. он счел должным объясниться по этому поводу (в письме к А.Х. Бенкендорфу): «Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками; дорожу тем, чтобы быть столь же хорошим дворянином, как и всякий другой, хотя от этого мне выгоды мало; наконец, я чрезвычайно дорожу именем моих предков, этим единственным наследством, доставшемся мне от них» (XIV, 242; оригинал по-французски).
К этому времени, на волне «расставания» с десятилетней работой над «Евгением Онегиным», он задумался над большим произведением об исключительно русском персонаже, выразившем некоторые странности и «изгибы» русского исторического бытия. 
Историческую генеалогию «лишнего человека» представил в свое время великий русский историк В.О. Ключевский в статье «Евгений Онегин и его предки» (1887). Для этого ответа ему пришлось привести детальный исторический обзор деятельности четырех поколений русского дворянства петровской и послепетровской эпохи: «Да, Онегин не был печальною случайностью, нечаянною ошибкой: у него была своя генеалогия, свои предки, которые наследственно из рода в род передавали приобретаемые ими умственные и нравственные вывихи и искривления». Чтобы доказать историческую естественность этого «чужого для общества» героя, Ключевскому потребовалось реконструировать характеры типичных представителей русского столбового дворянства, начиная со времени Петра Великого с его неуклюжей, но необходимой «перестройкой» общества.
Новый пушкинский замысел был сложнее. Если использовать позднейшие историко-литературные дефиниции, то это была история о том, как – в российских исторических обстоятельствах – «лишний человек» превращается в «маленького человека». Если использовать те же дефиниции, Пушкин ввел в русскую литературу как «лишнего человека» («Евгений Онегин»), так и «маленького человека» («Станционный смотритель»). Выведенный несколько позднее герой «Медного всадника» – тоже, в сущности «маленький человек» - Г.А. Гуковский прямо сопоставлял его личность и поведение с героем гоголевской «Шинели». 
Правда, в отличие от Акакия Акакиевича, Евгений – «забытый» представитель некоего старинного и «стареющего» рода, о котором в окончательном тексте поэмы сообщается довольно туманно, хотя и многозначительно:
			Прозванья нам его не нужно,
			Хотя в минувши времена
			Оно, быть может, и блистало,
			И под пером Карамзина
			В родных преданьях прозвучало;
			Но ныне светом и молвой
			Оно забыто. Наш герой
			Живет в Коломне; где-то служит,
			Дичится знатных и не тужит
			Ни о почиющей родне,
			Ни о забытой старине. (V, 138)
Единственным «знаком» былой принадлежности героя к старинному и уважаемому роду остается апелляция к «Истории…» Карамзина и имя Евгений («сын благородных родителей») – хотя Бог весть кто они, эта «почиющая родня»: этот «родов стареющих обломок» об ней просто не помнит (Пушкину почему-то важно подчеркнуть эту «беспамятность»). Но «знаковое» имя определяет и связь нового пушкинского героя с героем уже завершенного романа в стихах («…с ним давно / Мое перо к тому же дружно» - V, 138).
При этом Евгений из «Медного всадника» есть не что иное, как дальнейшее развитие интересующего нас замысла, в центре которого должен был стать имеющий «прозванье» и ведающий свое происхождение персонаж. В 30-е годы Пушкин часто задумывается над героем, который, будучи «старинным русским барином» по своему происхождению, почему-то оказывается в конфликте и противоборстве с окружающим миром. Замыслы эти, в большинстве своем, незавершенные или нереализованные: «Дубровский», Шванвич из первоначальных планов «Капитанской дочки». В интересующем же нас замысле подобный конфликт должен был предстать в его «чистом», изначальном, генеалогическом - и по тому самому историческом – виде.
Чтобы продемонстрировать эту историческую метаморфозу, Пушкину потребовалось реконструировать «частное» родословие условной «старинной» дворянской семьи на протяжении не четырех (как позднее Ключевскому), а, по меньшей мере, трех десятков поколений условных «предков». Эта «условная» история дворянского рода вольно или невольно должна была «наслаиваться» на историю собственного рода – на «многоколенное», зафиксированное летописями родословие Пушкиных. И это определяло неповторимую «драматургию» пушкинского сочинения.
В пушкинских рукописях это произведение не озаглавлено – традиционно принято заглавие от фамилии героя: «Езерский». Мы будем пользоваться текстом двух его первоначальных редакций, реконструированных О.С. Соловьевой: шестнадцать завершенных «онегинских строф» и начало XVII-й. 

						*
«Онегинская» строфа становится «сигналом» связи нового замысла с недавно завершенным романом в стихах. «Онегинский» стиль повествования сохраняется здесь вполне: та же атмосфера романной «болтовни» и диалогов с читателем, те же неожиданные «отступления» в самые разные стороны… Если герой романа в стихах при первом своем представлении назван «мой приятель», то герой нового произведения «мой сосед» (сопоставленный к тому же с «двумя соседами», воспетыми Державиным). Да и сама история, лежащая в центре повествования, названа «повестью любовной» (вариант: «повестью смиренной»), - тоже в духе «Онегина», который в определенных отношениях есть не что иное, как «любовная» повесть. В одном из отвергнутых вариантов сочинение именуется «новым романом» - новым по отношению к старому «Онегину»:
			Я в том стою имею право
			Избрать соседа своего
			В герои нового [романа] (V, 411)
С.М. Бонди пишет по этому поводу: «Прежде всего надо думать, что затевалось крупное произведение, не «повесть» вроде ”Медного всадника”, а гораздо большее. <…> На протяжении пятнадцати строф, т.е. двухсот десяти стихов (в окончательной редакции), автор успел сообщить только родословную своего героя и его нынешнее “социальное положение”, а в нескольких следующих стихах черновика слегка намекнуть на экспозицию <…> Весь “Медный всадник” занимает немного больше четырехсот стихов, т.е. всего вдвое длиннее написанного начала “Езерского”. Такое медленное развитие повествования также несомненно указывает на крупные размеры предполагавшегося произведения».
В данном случае это «романное» начало осложняется неожиданным «не-онегинским» заявлением уже в первой строфе:
			Однако ж род его и племя
			И чин и службу и года
			Вам знать не худо, господа.
Применительно к герою романа «Евгений Онегин» вовсе не вставало вопроса о его «чине и службе», о «роде и племени». Здесь же эти проблемы выходят на первый план и приобретают для Пушкина самостоятельное значение: в 1836 г. он включил в третий том «Современника» восемь из шестнадцати написанных строф под заглавием «Родословная моего героя» - и с характерным подзаголовком: «Отрывок из сатирической поэмы». Даже если считать (вслед за С.М. Бонди) такое обозначение «заведомо неверным» (т.е. показателем некоей пушкинской «игры»), то и в этом случае нельзя не признать несомненную «сатирическую» направленность этого «родословия». 
Но что стоит за этой странной «сатирой»? И в каком отношении она находится к реальной генеалогии русских боярских родов – и к «большой» истории, стоящей за этой генеалогией? Для ответа на подобные вопросы необходимо прежде всего методом «медленного чтения» разобраться в самом тексте предложенного «родословия», которое содержит множество специфических «сигналов».
			Начнем ab ovo: мой Езерский
			Происходил от тех вождей
			Чей дух воинственный и дерзкий
			Был древле ужасом морей…
Начинать ab ovo («от яйца») было дурным тоном в литературных представлениях пушкинской эпохи. Батюшков, разрабатывая план большого историко-литературного сочинения, специально оговаривал принцип: «…не начинать с Лединых яиц…». Открывая аналогичное повествование об Онегине, Пушкин ограничивался беглым упоминанием об отце героя. В данном же случае принимается абсолютно иной принцип: начать с самой темной древности, к которой только и могут восходить исторические источники.
Столь же принципиальной оказывается и фамилия нового героя. В первых набросках «повести любовной», в которых речь еще не заходила о родословной, персонаж имел вполне условную, литературную, с оттенком «дворянского» корня, фамилию «Зорин» (V, 388), «Рулин» (V, 390), «Волин» (V, 392). Как только появилось родословие героя – возникла фамилия «Езерский», этимология которой была абсолютно прозрачной: она восходит к старославянскому езеро - озеро. В этом смысле – происхождение от гидронима – она становилась аналогичной фамилии «Онегин» (от реки Онеги).
Способ образования фамилии от гидронима в реальном языковом процессе непродуктивен: реки, как известно, никому не принадлежат. Сконструированная же таким образом литературная фамилия - Ленский, Нильский, Волгин, Обоянский, Двинский, Сицкий и т.п. - будучи вполне «русской», в то же время оставалась условной и не нарушала грани между литературой и реальностью, не выводила на «личности». Реальная фамилия Онегин в пушкинские времена, если и существовала, то не могла быть широко распространена. То же относится и к фамилии «Езерский». Более того: в обыденном «этимологическом» восприятии такая фамилия не была привязана к какой-то определенной местности, а указывала на «озеро» вообще – и соответственно на основателя ее как на условное лицо, володевшее всеми российскими озерами.
Такого рода фамилия явно не соответствует человеку, который «жалованьем жил и регистратором служил». «Маленький человек» в тогдашней литературной традиции носил совершенно иную «значащую» фамилию, пробуждавшую к «этимологическим» изысканиям другого рода: «Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только три раза в год подметки». 
Значимым является и указание на происхождение «от вождей» - причем, не от «вождей» отечественных, а от тех знаменитых пассионариев, которые в Средние века явились завоевателями всей Европы – от викингов. В данном случае Пушкин использует собственную генеалогическую легенду о родоначальнике Ратше, которую с гордостью передавал в автобиографии: «Мы ведем свой род от прусского выходца Ратши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т.е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества Александра Ярославича Невского» (XII, 311). Пушкин, в соответствии с «генеалогическими» обыкновениями своего времени, представлял легенду о знатном родоначальнике из иностранного государства – как в собственной родословной, так и в родословной своего героя.
Но применительно к новому герою его «дворянство» еще более «удревняется» - даже в сравнении с родословием самого Пушкина:
			Одульф, его начальник рода
			Вельми бе грозен воевода,
			Гласит Софийский хронограф…
В качестве источника сведений о родоначальнике указывается «Софийский хронограф». Совершенно ясно, что Пушкин имеет в виду вовсе не тот «Софийский хронограф», который под этим заглавием фигурирует в современной медиевистике: «хронографическая компиляция», хранившаяся в Софийском соборе Новгорода Великого и содержавшая «изложение всемирной истории от сотворения мира до времени византийского императора Константина VII Багрянородного (913-959)». В пушкинские времена понятие «хронограф» употреблялось в сходном значении: Н.М. Карамзин, перечисляя в начале своего труда источники по древней русской истории, указывает в их числе и «так называемые хронографы, или всеобщая история по Византийским летописям, со внесением и нашей, весьма краткой». При этом указывается: «Доселе еще не издано ни одного хронографа; они разных сочинителей, и тем любопытнее». Да и «Софийский хронограф» был отыскан и издан В.М. Истриным лишь в начале ХХ в.
Между тем в пушкинских комментариях к приведенному месту дается странное толкование: «Софийский хронограф, собственно «Софийский временник» - название группы новгородских летописей, в основе которых лежала летопись, ведшаяся при новгородском соборе Св. Софии; хронограф – популярная русская компилятивная энциклопедия по всеобщей истории, составленная в России в половине XV в.». Всё-таки что именно Пушкин в данном случае имел в виду: хронограф или «собственно» летопись?
Кажется, что в данном случае Пушкин просто перепутал. Важным событием в истории русской исторической науки первой четверти XIX в. было издание Софийской Новгородской летописи, осуществленное П.М. Строевым. Она вышла в двух частях в Москве в 1820-21 гг. под заглавием: «Софийский временник, или Русская летопись, с 862 по 1534 годы». Именно это издание и названо у Пушкина «Софийский хронограф»: не искушенный в источниковедческих штудиях, он просто представил латинский эквивалент русскому заглавию.
Имя «начальника рода» - явно скандинавское: носитель его относится к периоду «призвания варягов». Подобные имена Пушкин мог вычитать в договоре Олега с греками, приведенном, например, в приложении к первому тому «Истории русского народа» Н.А. Полевого: «Мы от роду Русского Карл Ингельд, Фарлоф, Веремунд, Рулав, Гуды, Руальд, Кар, Фрелав, Руал, Актен, Труян, Лидул, Фест и Стемид…»- ни одного собственно «русского имени. Одно из таких имен – Фарлаф – Пушкин уже использовал раньше (в «Руслане и Людмиле»); здесь же его повторил, но в специфической «религиозной» ситуации:
			При Ольге сын его Фарлаф
			Приял крещенье в Цареграде
			С рукою греческой княжны.
			От них два сына рождены
			Якуб и Дорофей; в засаде
			Убит Якуб; а Дорофей
			Родил 12 сыновей.
Собственно точность «именования» для Пушкина в данном случае не так уж и важна: вместо «Якуба и Дорофея» в рукописи последовательно были представлены «Готфрид и Воломир», «Якуб и Сим<еон>», «Якуб и Святовей» (V, 395). Имена подбираются по принципу их совместимости с ритмикой четырехстопного ямба и рифмовкой. Гораздо важнее представлялись Пушкину основные обстоятельства, связанные с варяжскими «родоначальниками». «Фарлаф», к примеру, сопровождал Святую Ольгу в ее поездке «в Греческую землю» (955 год) и не только «приял крещенье в Цареграде», но и женился на «греческой княжне» - то есть выступил прямым «просветителем» некрещеных еще славян. 
Начальные звенья родословной Езерских Пушкин выстраивает по принципу знакомого ему по собственной генеалогии Государева родословца, составленного в середине XVI в.: «Из Немец пришел Ратша. 2. У Ратши сын Якун. 3. У Якуна сын Алекса. 4. У Алексы сын Гаврило Алексич. 5. У Гаврилы дети: Иван Морхиня да Акинф Великой. 6. У Ивана Морхини один сын Александр. У Акинфа Гавриловича Великого дети: Иван да бездетный Федор. 7. У Александра Морхинина пять сыновей: Григорий Пушка, Владимир Холопище, Давид Казарин, Александр да Федор Неведомица. У Ивана Акинфовича дети: Андрей, Владимир, Роман Каменский да Михаил, убит на Дону…» и т.д. 
Приведя «выбранные места» из этой родословной, Н.К. Телетова сделала смелое, но весьма рискованное предположение о том, что в «истории Езерских» «почти построчно» раскрывается родословие родственников Пушкина Ржевских, и в самой фамилии героя «прозрачно зашифрована» именно фамилия Ржевских (ведших свой род не от времен Рюрика, а с XVI столетия). Для доказательства этой гипотезы используются частные совпадения. Так, в третьей строфе поэмы Н.К. Телетова отыскала условное «совпадение» с упомянутой в одной из разрядных книг XVII в. генеалогической данностью рода Ржевских: у Пушкина «Ондрей <…> родил Ивана да Илью», а в разрядной книге записан «Иван сын Ондрея». А то обстоятельство, что эти книги были опубликованы лишь через 20 лет после смерти Пушкина, свидетельствует, по мнению исследователя, о том, что «Пушкин читал их в подлиннике»!
Но столь пристальный интерес Пушкина к историческим документам не очень соотносится с посылкой исследователя, что поэт «не прикреплял события к определенным годам». Персонаж разрядной книге действовал в середине XVII столетия, – а пушкинские Ондрей, Иван и Илья – на рубеже XII – XIII веков: к такого рода анахронизмам Пушкин-историк вовсе не был склонен. 
Тем более, что следующий Езерский – видный действователь Руси периода монгольского ига. Но его подвиг описан с откровенной иронией:
			Ондрей, по прозвищу Езерский,
			Родил Ивана да Илью
			И в лавре схимился Печерской
			Отсель фамилию свою
			Ведут Езерские. – При Калке
			Один из них был схвачен в свалке
			А там раздавлен как комар
			Задами тяжкими татар…
Пушкин «удревняет» род Езерских в сравнении со своим собственным. Основатель фамилии Пушкиных – Григорий Александрович Морхинин по прозвищу Пушка – жил в XIV столетии и принадлежал уже к 7-му колену рода Ратши. Езерские «ведут» свою фамилию с конца XII века – с 4-го колена рода. При этом вымышленному «родословию», как отметил С.Н. Азбелев, «придана видимость некоторой исторической достоверности путем вольной передачи действительных фактов, которые засвидетельствованы в летописях и несомненно были в общих чертах известны читателям Пушкина из книг по русской истории». Н.М. Карамзин в «Истории Государства Российского», сообщая о трагическом поражении русских в битве при Калке (1224), приводил эпизод гибели трех русских князей – Михаила Романовича Киевского и двух его зятьев: захватив обманом в полон, монголы их «задушили под досками и сели пировать на их трупах!» В данном случае Пушкин как будто уготовил Езерским-предкам совсем уж «княжескую» смерть! 

						*
Далее в родословии Езерских пропускается сразу полтораста лет (пять родословных «колен»): кем были Езерские во времена татар мы не знаем. Очередной представитель рода появляется уже в Куликовской битве (1380). Там, как известно, исход боя решил неожиданный для татар удар спрятанного в засаде войска под главенством князя Владимира Андреевича Серпуховского: «Сей внезапный удар решил судьбу битвы: враги изумленные, рассеянные, не могли противиться новому строю войска свежего, бодрого, и Мамай, с высокого кургана смотря на кровопролитие, увидел общее бегство своих; терзаемый гневом, тоскою, воскликнул: “Велик Бог Христианский!” – и бежал вслед за другими». У Пушкина этот эпизод выглядит так:
			За то со славой хоть с уроном
			Другой Езерский, Елизар,
			Упился кровию татар
			Между Непрядвою и Доном
			Ударя с тыла в табор их
			С дружиной суздальцев своих –
Езерские покамест вписываются в безусловное «княжеское» достоинство.
Затем «генеалогия» вновь прерывается на два столетия; о Езерских сообщается лишь краткая справка из их службы «князям и царям» (вариант: «Служили Богу и царям» - V, 397). Но важно, что с определенного момента Пушкин говорит уже избирательно об отдельных представителях интересующего его боярского рода, «служба» которого связана уже отнюдь не с военными доблестями. Единственный пример из эпохи XVI-XVII в. – последний из «дальних» предков Езерских, названный по имени:
			Из них Езерский Варлаам
			Гордыней славился боярской
			За спор то с тем он, то с другим
			С большим бесчестьем выводим
			Бывал из-за трапеза царской
			Но снова шел под царский гнев
			И умер Сицких пересев.
В опубликованном варианте («Родословная моего героя») Пушкин сопроводил последний стих примечанием: «Пересесть кого, старинное выражение, значит занять место выше» (III, 426). «Выше» кого именно стали Езерские – в общем-то, неважно: в черновом варианте строфы на месте выдуманных «Сицких» были условные же «Холмские» («И умер, Холмских пересев» - V, 397).  Важно, что воинские заслуги русских бояр отступили перед отношениями «местничества»: условным распределением службы в зависимости от степени «родовитости» того или иного боярина. «Посредством сочетания удельного происхождения с правительственными назначениями на московской службе, посредством соглашения удельного родословца с московским разрядом и сложилось московское местничество, военно-аристократический распорядок московского общества». Родовитость, игравшая в местнических спорах главную роль, определялась «отечеством». Если младшему родичу предлагалось сравнительно высшее место, чем то, которое он мог занимать по своему генеалогическому положению, то старший, назначаемый одновременно с ним, «терпел поруху своей чести». Терпевший поруху поступал по бюрократическому обыкновению: жаловался «вышестоящему», то есть бил государю челом «о бесчестии» и «местничался» со своим будущим сослуживцем. Былая военная доблесть предков сменилась в эту эпоху их мышиной возней возле престола… Поэтому и утрачиваются родовые имена: абстрактный «род Езерских» выступает на исторической арене в его бюрократической, «разрядом» установленной форме – и никак иначе.
Вместе с тем, в «местнических» спорах был весьма важный для Пушкина момент защиты чести: именно честь стала важнейшим регулятором отношений между родами – особенно «в худые времена крамол». С.Б. Веселовский пишет: «Опалы царя Ивана уничтожили множество крупных лиц и целые отрасли крупных служилых родов. Это открывало путь к возвышению захудалым фамилиям, которые на протяжении нескольких поколений коснели в низах служебной иерархии. Таким фамилиям при возвышении приходилось, однако, энергично бороться за места и восстанавливать честь своего рода. Этим объясняется большое количество местнических споров, которые начались в конце царствования Ивана Грозного и продолжились много десятков лет позже».
В связи с этим обстоятельством во второй редакции Пушкин вставляет в свои рассуждения неожиданное имя:
			Мне жаль, что сих родов боярских
			Бледнеет блеск и никнет дух
			Мне жаль, что нет князей Пожарских
			Что о других пропал и слух…
В какой связи упоминаются здесь «князья Пожарские»? В примечаниях обыкновенно указывается, что Пушкин имеет в виду князя Дмитрия Михайловича Пожарского, героя национальной борьбы с польской интервенцией: «Пожарский являлся для дворянства символом патриотизма, – в этом смысле он и упомянут в “Родословной моего героя”». Но Пушкин упоминает «князей Пожарских» - во множественном числе, так же как и Езерских. Почему?
Думается, что перед нами своеобразная пушкинская реакция на возникшие уже в первых биографиях князя Д.М. Пожарского – а в библиотеке Пушкина была, например, книга о нем А.Ф. Малиновского (1817) – толки о местнических спорах Пожарских, в которых национальный герой представал как недалекий человек, мелочный честолюбец, который больше ценил место за царским столом, чем свои заслуги перед родиной. Показательны в этом отношении местнические споры князей Пожарских и Пушкиных. «Пушкины и князья Пожарские, - пишет С.Б. Веселовский, - были в одинаковом положении – их ближайшие предки растеряли честь своего рода, поэтому при повышении им приходилось начинать все сначала». Такого рода споры с князем Д.М. Пожарским вели в 1608-1609 гг. Иван Михайлович Пушкин, в 1613 г. – Гаврила Григорьевич Пушкин.
Так что «сожаление», выраженное Пушкиным, касается вовсе не утраты дворянством патриотических чувств. Следуя от одной эпохи дворянского рода к другой, Пушкин констатирует постепенное – от эпохи к эпохе – оскудение возможностей проявления чести. Во времена «грозного воеводы» эта честь не была ничем ограничена – и не мешала ни просветительской деятельности («приял крещенье»), ни уходу из мирской жизни («в лавре схимился Печерской»). Потом эта честь оказалась сопряжена с возможностью умереть «по-княжески» - или победить «со славой, хоть с уроном». Затем она преобразовалась в возможность защитить честь по обычаю «местничества» - хоть и не очень уважаемая, но всё же защита. Сейчас и это невозможно – по той простой причине, что «нет князей Пожарских», и нынешний «Езерский» в вопросе «чести» оказывается предоставлен самому себе: отсутствие возможности «тягаться честью» с равным приводит к «бесчестию».
Это «бесчестие» началось со «смутного времени»:
			Во время смуты безначальной
			Когда то лях, то гордый швед
			Одолевал наш край печальной
			И гибла Русь от разных бед
			Когда в Москве сидели воры
			А с Крулем вел переговоры
			Предатель умный Салтыков
			И средь озлобленных врагов
			Посольство русское гладало
			И за Москву стоял один
			Нижегородский мещанин
			В те дни Езерские немало
			[Сменили мнений] и друзей
			[Для] пользы общей (и своей)
В этом поэтическом обзоре Смуты показательны два момента. 
Во-первых, Пушкин как будто «пропускает» начальные события смутного времени: царствования Бориса Годунова, Лжедимитрия I, Василия Шуйского, «тушинское» двоевластие, – и останавливается на последних двух-трех годах (1611-1613), обозначенных в «Истории…» Карамзина как «междоцарствие». В период этого «междоцарствия» сумели показать себя как раз многие из рода Пушкиных – показать не совсем так, как представил этот «мятежный» род сам поэт в «Борисе Годунове». С.Б. Веселовский доказал, что Пушкин (вслед за Карамзиным, представившим Пушкиных при царе Борисе «опальными изгнанниками») несколько исказил действительную историческую фигуру думного дворянина Гаврилы Григорьевича Пушкина, который «в действительности был более ловким и осмотрительным человеком, чем смутьяном и мятежником».
Во-вторых, Пушкина как будто интересует в этом обзоре не род Езерских, а состояние самого «края печального» - России. Езерские просто оказываются некими «усредненными» российскими персонажами: они присутствуют при том, как Россия расхищается и продается «предателями умными». И здесь позиция «средних» людей, которые «немало сменили мнений и друзей» и поступались убеждениями «для пользы общей и своей», в чем-то противопоставляется позиции Пушкиных, которые в этот период, как отмечает тот же историк, «несмотря на особенности в поведении отдельных лиц, имеют нечто общее, что позволяет говорить о них, как о “роде” Пушкиных». После низвержения Василия Шуйского Пушкины сначала примкнули к боярскому большинству, посчитавшему, что спасение России лежит на пути союза с Польшей. Но после того, как эти иллюзии были рассеяны, Пушкины примкнули к общенародному движению за освобождение от «предателей». Именно в период «междоцарствия» был убит поляками в Москве Иван Михайлович Пушкин Большой, а его сын Борис Иванович, будучи в составе посольства московских бояр к «крулю» Сигизмунду, оказался в девятилетнем плену; прямые же предки Пушкина оказались в ополчении князя Пожарского.
Последующие исторические события Пушкин рассматривает почти независимо от интересующего нас «родословия», подходя к ним и с собственно исторических, и с «государственнических» позиций. Все началось с Романовых: не случайно первый Романов упоминается в одной строфе с Петром Великим, «царственным преобразователем» России, который, однако, по мысли Пушкина, в своих преобразованиях лишь продолжил начатое предшественниками:
			Когда ж средь Думы величавой
			Приял Романов свой венец
			И под отеческой державой
			Русь отдохнула наконец
			Тогда Езерские явились –
			Опять в чинах и при дворе…
Далее – без какого-либо отточия Пушкин дает перерыв почти на сто лет и обращается уже к петровской эпохе:
			При императоре Петре –
			Один из них был четвертован
			За связь с царевичем – другой
			Его племян<ник> молодой
			[Прощён] и [милостью] [окован]
			Он на голландке был женат
			И умер знатен и богат.
В следующей строфе Езерские совсем не упоминаются, – но она необходима для объяснения их «родословного» парадокса:
			[Петра] не стало; государство
			Шатнулось будто под грозой
			И усмиренное боярство
			Его [железною] рукой
			Мятежной предалось надежде:
			[Пусть] [будет вновь], что было прежде…
С.Б. Веселовский в свое время завершил свое исследование об истории рода Пушкиных эпохой последней четверти XVII в., констатировав, что к этому времени произошел «упадок» всего разветвленного и славного рода Ратши. Пушкин связывает этот «упадок» с распадением всего старого боярства, которое началось еще до Петра. А.О. Смирнова в своих (частью апокрифических) «Записках» приводит некий устный «парадокс», который Пушкин развивал в 1831 г. в «салонной» беседе с приятелями: «Я повторяю: Петр был революционером. Все Романовы ломали что-нибудь. Первый из них уничтожил свой Уговор; второй, миролюбивый Алексей, изгнал своего любимого патриарха, нанеся этим удар духовенству; третий, неосмысленный глупец, с слабой волей, вместе с своей дорогой сестрицей Софьей, фактически уничтожил боярскую думу, которая, впрочем, немногого и стоила<…> Четвертый Романов сбрил нам бороды и послал нас в школу, и он был совершенно прав, строго взыскивая с тех, кто предпочитал бить баклуши». 
Подобная перемена «внешнего» облика России и русских вовсе не была главным петровским деянием – Петр Великий разрушил ту основу, на которой держалась древняя Русь: основу рода и семьи. «Старший» представитель боярского рода Езерских был «четвертован» за свое несогласие с его преобразованиями, – но «молодого» представителя этого же рода царь не только «простил», но и «оковал» милостью. Во времена «местничества» боярский род воспринимал себя как некое единство – в новейшие времена все признаки «единства» разрушаются и регулятором отношений властителя к служащему «в чинах и при дворе» становится двусмысленный принцип: «сын за отца не отвечает»… 
Около того времени, когда Пушкин написал эти строки, он задумал (но не осуществил) большое художественное произведение «Сын казненного стрельца». По наблюдению В.С. Листова, герой этого реконструированного произведения, сын заговорщика, облечен высоким монаршим доверием, но вынужден за это расплачиваться службой, которая отнимает личную свободу и семейственную честь. Принцип «разрушения» семейной основы российского бытия рождал уродливые явления, нашедшие отражение в вариантах этой строфы: старший из рода «был четвертован / За староверов и стрельцов»; младший – «прощен и в Вене образован», «Сам государь его женил / На немке…» (V, 400). Царские казни и милости равным образом разрушают основу старинного рода.
Это разрушение оказалось настолько значимым, что даже после того, как «Петра не стало» - консервативная оппозиция его начинаниям оказалась невозможна. В строфе, рассказывающей о послепетровских «шатаниях», государство рифмуется с боярство, символизируя своеобразную оппозицию «боярства» новым государственным установлениям. Если в допетровскую эпоху «боярство» составляло основу государственного управления, то сейчас перед нами сила, сброшенная «железною рукой» на обочину исторического движения:
			Не тут-то было. Тень Петрова
			Стояла грозно средь [бояр]
			Бессиле<н> [немощный] удар
			Что было, не восстало снова…
Оказавшись на исторической «обочине», Езерские, соответственно, растеряли боярскую «гордыню» и оказались вынуждены заниматься искательством у новых фаворитов:
			И тут Езерские возились
			В связи то с этим, то с другим
			На счастье Меншикова злились,
			Хитрили с злоб<ным> Трубецким
			И Бирон, деспот непреклонный
			Смирял их род неугомонный
			И Долгоруковы князья –
			Бывали втайне <им> друзья…
Так угас славный российский род, превратившись в «случайное семейство». Дед пушкинского героя еще пытался предстать неким славным его «представителем», - но получалось это у него как будто не очень:
			Матвей Арсеньевич Езерский
			Случайный знатный человек
			Был [очень] славен в прош<лый век>
			[Своим] умом и злобой зверской…
Эта «слава» покоилась исключительно на богатстве, – от которого, как водится, очень скоро ничего не осталось:
			Езерский сам же только ведал
			Что дед его, великой муж
			Имел 15 тысяч душ.
			Из них отцу его досталась
			Осьмая часть – и та сполна
			Сперва была заложена
			Потом не раз и продавалась…
Собственно, на этом все перипетии «родословной героя» завершаются. За нею следует известное большое отступление, в котором доказывается необходимость для современной культуры «уважения к минувшему» и «любви к отеческим гробам».

*
Но каков смысл введения этой «родословной»? Пушкин, видимо, дорожил ею: во всяком случае, будучи сокращена и смягчена, она все же стала основой опубликованного в третьей книжке «Современника» «отрывка из сатирической поэмы»: не будь богатого «родословия» героя, не о чем было бы и толковать…
Белинский в последней статье цикла «Сочинения Александра Пушкина» подробно разобрал этот «отрывок» как раз «в проекции» на ту «сатирическую поэму», которая не была написана. Вообразив себе эту «поэму», он попытался поставить ее рядом с «Графом Нулиным» и «Домиком в Коломне» («особенный род поэм, которые так любит новая “натуральная” школа нашей литературы») и вывести отсюда ее соответствующую идею: «Судя по словам автора, отрывок этот можно принять за сатиру на людей, которые потому только не уважают знатности породы, что сами не могут похвалиться ею…». Тут же, впрочем, критик ощутил, что эта идея «беднее» разбираемого «отрывка», и поспешил добавить: «…но всмотревшись ближе в его произведение, нельзя не увидеть, что это очень острая сатира, написанная поэтом на самого себя». Белинский знает, что сам Пушкин может «похвалиться знатностью породы» - и изначально апеллирует к данностям биографической личности самого поэта. Но в чем же тут «сатира»?
С одной стороны, критик-«демократ» тут же предлагает в поучение поэту прописную истину относительно «спеси дворянской»: «Гордиться происхождением от князя так же смешно, как и стыдиться происхождения от целовальника <…> Не происхождение, а жизнь приносит человеку честь или бесчестие». Но тут же оговаривается: «…всё это истины немного пошлые, потому именно, что они уж слишком истинны». Но с этими «истинными истинами» Пушкин, как кажется, и не спорит.
Белинского особенно раздражают пушкинские упреки, обращенные к современникам: «Вас спесь дворянская не гложет…», «Вы презираете отцами…», «Из бар мы лезем в tiers-état…». Он делает поэту ряд «выговоров», отвергая эти формулы и апеллируя к басне Крылова «Гуси» и приходит к выводу, что «великий поэт видел <…> во лжи истину», что «здесь в поэте сказался человек, не могший, на зло себе, отрешиться от предрассудков, над которыми сам смеялся». По поводу метафорического представления «геральдического льва», унижаемого «демократическим копытом», Белинский замечает: «От этих стихов так и веет “Литературною газетою” 1830 года», - разумея известную полемику «литературных аристократов» с демократами. И тут же – важное положение: «Ничего не может быть нелепее, как приложение к нашему русскому быту фактов истории Западной Европы, с ее католическими и рыцарскими преданиями, вовсе для нас чуждыми и нисколько нам не идущими».
Белинский полемизирует прежде всего с пушкинскими историко-социологическими пристрастиями. Он, к примеру, заявляет, что современные деятельные люди, поднимаясь в гору, «лезут» в третье сословие отнюдь не «спроста»: «Тут видна скорее сметливость и догадливость, нежели простота. Фабрики, компании, акции, спекуляции, предприятия, обороты – всё это вещи, может быть, действительно, нисколько не аристократические, но уж никак не простоватые…» Если Пушкин не приветствует приход «века железного», то демократу Белинскому оно представляется естественным. А если потомок знатных и богатых предков оказался «регистратором» - то сам виноват: «Тут дело должно идти просто о мотовстве, о незнании хозяйства, о нерасчетливой жизни на авось, о естественном раздроблении имений через право наследства… Тем, которые тут проиграли, остается одно – вступить в tiers-état…». 
Белинский усматривает в явлении русского «маленького человека» прежде всего личные причины: что делать, коли человек не сумел приспособиться к требованиям нового века? Пушкин в этом явлении отыскивает причины исторические. И Белинский, и Пушкин полагают, что невозможно механически переносить на историю России «факты истории Западной Европы» - но представляют эту самую историю весьма различно.
Так, Пушкин в цитированной выше строфе об имуществе деда и отца Езерского пишет о несовершенстве русского исторического обычая, не признававшего при наследовании «права первородства». Это одна из любимых тем Пушкина – ср. в «Романе в письмах» (1828): «Вот причина быстрого упадка нашего дворянства: дед был богат, сын нуждается, внук идет по миру. Древние фамилии приходят в ничтожество; новые подымаются и в третьем поколении исчезают опять. Состояния сливаются, и ни одна фамилия не знает своих предков» (VIII, 53). Речь здесь идет о так называемом обычае «майората», системе наследования, при которой имущество переходило нераздельно к старшему сыну. По мнению известного философа и экономиста Дж. Стюарта Милля, этот обычай (наиболее прочно закрепившийся в Англии) имел то положительное значение, что в каждой семье было только по одному «бездельнику». Следствиями такого обычая стало то, что в той же Англии до новейших времен сохранилось крупное землевладение времен феодализма, то, что младшие члены семей, получавшие хорошее воспитание, должны были сами завоевывать себе положение в жизни – и, как правило, успешно действовали в колониях. 
Преимущества майората для государственного устройства были несомненны – и Петр I в 1714 г. издал даже специальный указ о единонаследии («Указ о майоратстве»), уравнявший в имущественных и служебных правах вотчинников и дворян. Этот указ, уничтоженный, как заметил Пушкин, «плутовством Анны Ив<ановны>» мог бы «поднять» дворянское сословие – от игнорирования его и произошло «падение постепенное дворянства <…> восшествие Екат<ерины> II, 14 дек<абря> и т.д.» (XII, 206). Парадоксальным образом подобные «повороты» в истории России стали зависеть от «семейственных», в сущности, обычаев и установлений. Российская «аристокрация» отличается от европейской прежде всего тем, что ее корни насчитывают не более трех поколений…
Если мы внимательно всмотримся в представленное Пушкиным «родословие» Езерских, то во всей их «генеалогии», сопряженной с историей России увидим странные «пропуски»: через три известных и славных поколения следует «провал», после которого – уже лет через сто – Езерские как будто возрождаются вновь: в новом обличье и с новыми деяниями, которые плохо соотносятся с прежними: потомки «вождей» гибнут под «задами тяжкими татар», потом начинают тягаться друг с другом в «бесчестье» - для защиты «чести», затем «политиканствуют», отыскивая сильных в период «смуты», - наконец, становясь откровенными придворными прихлебателями, готовыми колебаться вместе с властью. Всё это не очень укладывается в историю одного рода…
Показательно в связи с этим отношение Пушкина к теории «семейственного феодализма» Николая Полевого, развитой в его «Истории русского народа». В отличие от Карамзина, Полевой в своей «Истории…» постоянно сопоставляет развитие России в тот или иной период с развитием Западной Европы – с установкой показать превосходство отечественных общественных отношений. Рассматривая развитие Европы в начале II тысячелетия, он видит в ней «борьбу четырех стихий гражданских обществ: церкви, монархии, феодализма и народа». В России же этой борьбы не было: просто в наступившем «периоде уделов» прежняя «норманская феодальная система» сменилась «феодализмом семейственным». И.М. Тойбин, посвятивший «вопросу о феодализме» в наследии Пушкина целую главу своей монографии, на множестве примеров показал, что эта идея Полевого нашла приверженцев среди серьезных историков и проявилась, в частности, в утверждениях М.П. Погодина, С.П. Шевырева, И.В. Киреевского: все они предпочитали толковать русское средневековье как систему отношений, при которой «государство оставалось во владении одного семейства, разделившегося на многие отрасли» (М.Погодин).
В набросках рецензии на второй том «Истории…» Полевого Пушкин несколько раз повторил категорическую формулу, отвергавшую подобные построения: «Феодализма в России не было. Одна фамилия, варяжская, властвовала независимо, добиваясь великого княжества. Феодальное семейство одно (vassaux)» (XI, 126). И наконец: «Феодализма у нас не было, и тем хуже» (XI, 127). Какой же «семейственный феодализм» возможен в той структуре, которая выделяет лишь «одну фамилию»?
 В пушкиноведении последняя формула имеет множественные толкования. Почему в самом деле Пушкин видел в отсутствии феодализма «недостаток, некоторое уродство нашей истории»? Б.В. Томашевский полагал, что из-за того, «что в русской истории не было предпосылок для буржуазной революции». Но к самой «буржуазной революции», как и к «третьему сословию» («tiers-état»), к буржуазии с ее торгашеским духом он подходил критически. Западный феодализм, по мнению Пушкина, – «система простая и сильная» (XI, 439), она сильна своей системой вассалитета, вассалами («vassaux»). 
В России не могло сложиться этой системы в пределах широкого общества: ее разработала, в сущности, «одна фамилия, варяжская», которая «властвовала независимо» на всех уровнях: история Государства Российского – это, в сущности, история одного разветвленного семейства – Рюриковичей… Все остальные «фамилии» оказались в положении, подчиненном одному элитарному семейству – и не могли естественно развиваться, ибо даже система майората, принятая в Англии применительно к значительному слою землевладельцев, в России оказалась действительна только для одной фамилии. Именно поэтому в России, как заметил Е.А. Тоддес, «аристократия не стала институтом, независимым от самодержавной власти» - «тем хуже для Пушкина, потому что русская государственность не создала механизма противодействия деспотизму».
Поэтому все разговоры о «семейственном феодализме» Пушкин не принимает: именно «семья»-то на Руси изначально оказалась «задавленной», неспособной к «родовому» и «фамильному» самопроявлению – неспособной к собственной, независимой от воли государственной «фамилии», - истории.
Из этого представления проистекал очень важный парадокс. Если российский дворянин, наперекор всему, знает и помнит собственную «историю рода», то он вольно или невольно должен воспринимать ее как историю падения рода (от «вождей» до «регистратора»). И, соответственно, ощущать себя самого как личность «выморочную».
С другой стороны, могла ли существовать в реальном бытии России подобная личность? Если дед «моего героя», «великий муж» времен Екатерины Великой, «имел 15 тысяч душ», а отцу его при разделе досталась «осьмая часть» (то есть около двух тысяч!), то и отец его был весьма состоятельным по понятиям начала XIX века помещиком. Соответственно этому он должен был дать сыну достаточно приличное образование, далеко превышающее возможности службы «регистратором».
Когда Пушкин замечает, что «внук идет по миру», он воспринимает сочетание «по миру» исключительно в «фигуральном» значении: «внук» екатерининского богача отнюдь не просит милостыни на церковной паперти. Другое дело – точно обозначенная необходимость «жалованьем жить» - причем, нищенским жалованьем «регистратора». Более того: пушкинский Езерский – это «регистратор» не только по своему положению, но и по внешности, как будто соотнесенной с внешностью и «позой» будущего гоголевского Поприщина или Акакия Акакиевича:
			Он одевался нерадиво
			На нем сидело всё не так
			Всегда бывал застегнут криво
			Его зеленый узкий фрак…
Или:
			Во фраке очень устарелом
			Он молча сидя у бюро
			[До трех часов в] <раздумьи> [зрелом]
			Чинил и пробовал п<еро>…
К тому же, пушкинский герой и влюблен-то не в кого-нибудь, а «в младую немочку» (вариант: «в одну лифляночку»), живущую «в Коломне по соседству» (вариант: «в Мещанской по соседству» - V, 413). И далее – показательное завершение этой «повести любовной» в первоначальной редакции «Езерского»:
					…Она
			С своею матерью одна
			Жила в домишке – по наследству
			Доставшемся недавно [ей]
			От дяди Франца. Дядя сей –
			Но от мещанской родословной
			Я вас избавлю…
Написанная начальная часть поэмы завершается многозначительным указанием на «мещанскую родословную», которой, вероятно, предстоит «пересечься» с подробно пересказанным «родословием» героя-дворянина. В самом деле: если есть дворянская родословная, то почему не быть и «мещанской»: с учетом того, что героиня «немочка», подобная родословная тоже может уходить в самую седую старину. Но показательно, что в конце концов автор от этой «мещанской родословной» отказывается: сопоставление этих «родословий» может быть явно не в пользу русского дворянина Езерского…
«Любовная история» и «сатирическая поэма» явно «соперничают» в наметившемся поэмном замысле исторического «родословия». История России объективно не могла быть осознана как «история фамилии». В России «фамилия» не могла иметь независимой «истории». Во-первых, эта история периодически «обрывалась» и существовала не долее трех поколений. Во-вторых, «времен превратность» приводила к алогичному, смещенному представлению о знати. Оно намечено уже в «Моей родословной» (1830): «У нас нова рожденьем знатность, И чем новее, тем знатней» (III, 261). Представитель былой «знатности», Пушкин вовсе не обижен этим обстоятельством: он искренне недоумевает таким «изгибам» истории, невозможным ни в одной стране, кроме России.
В результате в замысле о Езерском является «небывалый» герой, ориентированный на самосознание биографического Пушкина. Когда К.Ф. Рылеев в июне 1825 г. упрекнул Пушкина: «Ты сделался аристократом: это меня рассмешило. Тебе ли чваниться пятисотлетним дворянством?» (XIII, 183) - Пушкин отвечал не без гордости: «NB.Мое дворянство старее» и связывал это с «состоянием писателей», которые «по рождению» должны почитать себя «равным» вельможам (XIII, 219). Подобная позиция, «красивая» в нравственном смысле, в «исторической» перспективе могла привести только к неприятностям.
В литературном отношении представление героя с подобным самосознанием приводило к показательному «тупику»: оказывалось просто невозможно поставить его ни в «любовный», ни в «сатирический» контекст. Поэтому в конечном итоге он превратился в героя «Медного всадника», «родства не помнящего», - а «родословная» героя оказалась представлена отдельно. 
Пушкин, в отличие от Евгения, не только знал, но и постоянно драматически осмысливал свое родословие. В 1833 г. он начал с него повествование о собственной жизни (XII, 310-314). Но остановился на «деде с бабкой», потому что вдруг понял, что он сам является представителем того несчастного «третьего поколения» славного рода, после которого всё должно остановиться – а потом возродиться в новом качестве. 
Так уж странно сложилась российская история, в которой для истории «семьи» и места-то не находится.

«Ах! умолчу ль о мамушке моей…»

«Наиболее разительной чертой пушкинского детства следует признать то, как мало и редко он вспоминал эти годы в дальнейшем». Это исходное положение Ю.М. Лотмана кажется неестественным: зачем соотносить биографическое детство писателя с его художественным отражением в творчестве? Далеко не всякий писатель, подобно Л.Н. Толстому и С.Т. Аксакову, делали собственные «детские годы» предметом литературной рефлексии.
Но нет, продолжает биограф: «нелюбовь» именно Пушкина к собственному детству была просто-таки разительной. В самом деле, он в 12-летнем возрасте «легко покинул стены родного дома и ни разу в стихах не упомянул ни матери, ни отца». И даже «когда в дальнейшем Пушкин хотел оглянуться на начало своей жизни, он неизменно вспоминал только Лицей – детство он вычеркнул из своей жизни. Он был человек без детства». 
Кажется, что подобное утверждение Ю.М. Лотмана не вполне справедливо: мог ли человек без детства создать такое большое количество текстов, вошедших в детское чтение? Все-таки Пушкин очень точно понимал психологию ребенка. 
Кроме того, при ближайшем рассмотрении воспоминание детства в пушкинском сознании присутствовало. Просто драматургия «детства» строилась по-особому и основывалось не на самых «раскрученных» в массовом пушкиноведении персонажах. Вот отрывок из лицейского стихотворения «Сон» (1816), в основе которого – несомненные отголоски собственных детских впечатлений Пушкина:
				Я сам не рад болтливости своей,
				Но детских лет люблю воспоминанье.
				Ах! умолчу ль о мамушке моей,
				О прелести таинственных ночей,
				Когда в чепце, в старинном одеяньи,
				Она, духов молитвой уклоняя,
				С усердием перекрестит меня
				И шепотом рассказывать мне станет
				О мертвецах, о подвигах Бовы…
				От ужаса не шелохнусь, бывало,
				Едва дыша, прижмусь под одеяло,
				Не чувствуя ни ног, ни головы.
				Под образом простой ночник из глины
				Чуть освещал глубокие морщины,
				Драгой антик, прабабушкин чепец
				И длинный рот, где зуба два стучало –
				Всё в душу страх невольный поселяло (I, 189).
Откуда это живое детское воспоминание? Кто эта «мамушка»? Некая «кормилица»? Или давно уже мифологизированная Арина Родионовна? Кстати, сведение о том, что Арина Родионовна «присутствовала» в пушкинском детстве, основано исключительно на позднейших воспоминаниях его старшей сестры Ольги, в которых о влиянии ее няни на Пушкина (у которого была другая няня) говорится не очень уверенно.
Обстановка этого «воспоминания», скорее всего, деревенская, что видно из единственной детали: «под образом простой ночник из глины». Вряд ли в столичном доме галломана-вольтерьянца могла висеть подобная икона, обратившая внимание ребенка. Другое дело – деревенская усадьба в подмосковной. Она появилась у Пушкиных в 1804 году: сельцо Захарово Звенигородской округи, в 44-х верстах от Москвы, купленное бабкой поэта М.А. Ганнибал за 28 тыс. рублей. Сельцо это принадлежало Пушкиным до начала 1811 г., потом было запродано. В 1805-1809 гг. Пушкины с детьми выезжали туда ежегодно; будущему поэту было 6-10 лет – тот возраст, когда ребенок начинает себя помнить. 
Не случайно в лицейском «Послании к Юдину» (1815) Пушкин, вводя тему «детства», вспомнил именно Захарово (подкрепив это «воспоминание» условно-литературным, далеким от реальности, пейзажем): «Мне видится моё селенье, / Моё Захарово…» (I, 168). Автор первой по времени биографии поэта, москвич П.И. Бартенев, использовавший рассказы разных людей, знавших поэта, сообщал о сельце Захарове: «Оно не отличается особенно хорошим местоположением, но в нем можно иметь все удовольствия деревенской жизни. Недалеко от усадьбы березовая роща, в которой обыкновенно при хорошей погоде обедывали и пили чай. Дальше сад и пруд с огромною липою, у которой любил играть Пушкин. В сельце раздавались русские песни; Пушкин имел случай видеть народные праздники, хороводы. Как любил он эту деревню, видно из того, что уже в 1830 году, перед своею свадьбою, он нарочно съездил туда…».
А сказывающая страшные сказки «мамушка» «в чепце, в старинном одеяньи», с «глубокими морщинами», «драгим антиком» и беззубым ртом – это совсем не Арина Родионовна (которой в те времена еще не было и 50 лет и которая не могла украшаться драгоценной камеей – «антиком»). Это – бабушка поэта по материнской линии Марья Алексеевна Ганнибал (1745-1818), которая, по свидетельству его сестры Ольги, была «замечательна по своему влиянию на детство и первое воспитание Александра Сергеевича». 
Первые биографы Пушкина отзываются о бабушке поэта не без восторга. Вот П.И. Бартенев: «Женщина старинного воспитания, выросшая в глуши России, дочь Тамбовского воеводы, Марья Алексеевна отличалась здравым, простым образом мыслей. Более или менее чуждая иноземных обычаев, она говорила только по-русски, и впоследствии ее письмами к внуку в лицей восхищался барон Дельвиг. Она-то, без сомнения, была первою воспитательницею будущего поэта. К ней, в рабочую ее корзинку, залезал малютка Пушкин глядеть на ее рукоделье и слушать ее рассказы. Она любила вспоминать старину, и от нее Пушкин наслышался семейных преданий, коими так дорожил впоследствии. <…> Она выучила его русскому чтению и письму».
А П.В. Анненков проводил даже показательное противопоставление бабушки и матери поэта: «Нужда и горе развили в Марье Алексеевне практический ум, хозяйственную сноровку и способность понимать предметы в их отношениях к действительной и повседневной жизни. Простота, ясность и меткость ее речи, впоследствии так восхищавшие Пушкина и друга его, Дельвига, обусловливались отчасти и ограниченным кругом понятий, в котором вращалась Марья Алексеевна и через который смотрела на остальной мир. Предание изображает нам ее как настоящую домостроительницу, по образцу, существовавшему еще очень недавно. Девичья ее, слышали мы, постоянно была набита дворовыми и крестьянскими малолетками, которые, под неусыпным ее бдением, исполняли разнообразные уроки, всегда хорошо рассчитанные по силам и способностям каждой девочки и каждого мальчика. Отсюда восходила она очень просто до управления взрослыми людьми и до хозяйственных распоряжений по имению, наблюдая точно так же, чтобы ни одна сила не пропадала даром и т.д. В этой сфере вырастала дочь ее, Надежда Осиповна - балованное дитя, окруженное с малолетства угодливостью, потворством и лестью окружающих, что сообщило нраву молодой красивой креолки, как ее потом называли в свете, тот оттенок вспыльчивости, упорства и капризного властолюбия, который замечали в ней и позднее, принимая за твердость характера».
Обратим внимание: в 1816 г. Пушкин-лицеист, еще хранящий в душе образ родительского дома, вспомнил именно мамушку, а не мать. Сама «мамушка» в это время была еще жива (и поэт еще будет общаться с нею: она умерла в Михайловском 27 июня 1818 г.) – и в сознании «подросшего» начинающего поэта именно она будет олицетворять самые чистые впечатления детства.
Марья Алексеевна, между прочим, до своей смерти, вела и хозяйство Пушкиных: ни Сергей Львович, который, по аккуратному замечанию дочери, «не был создан для службы», ни «прекрасная креолка» Надежда Осиповна, которая «среди шумных забав большого света очаровывала общество своей красотою, остроумием и неподдельною веселостью», не занимались управлением имений и, доверившись управляющим, довели свои поместья почти до краха. Что же касается «воспитательной» системы  матери, то здесь достаточно привести несколько воспоминаний сестры поэта (переданных в «семейной хронике» его племянника Л.Н. Павлищева):
«Не могу не упомянуть, кстати, со слов моей матери, о наказаниях, придуманных Надеждой Осиповной для моего дяди Александра Сергеевича, чтобы отучить его в детстве от дурных привычек: тереть свои ладони одна о другую и терять носовые платки. Для искоренения первой из этих привычек она завязала ему руки назад на целый день, проморив его голодом; для искоренения же второй прибегала к следующему: “Жалую тебя моим бессменным адъютантом ce dont je te félicite (c чем тебя поздравляю)”, - сказала она дяде, подавая ему курточку. На курточке красовался пришитый, в виде аксельбанта, носовой платок. Аксельбанты менялись в неделю два раза: при аксельбантах она заставляла его и к гостям выходить. В итоге получился требуемый результат – Александр Сергеевич перестал и ладони тереть, и платки терять».
Как тонко заметил тот же Анненков, все известные сведения о детстве Пушкина «ничего не говорят о началах и основаниях, принятых в семействе относительно воспитания нового его поколения, и не говорят потому, что их, кажется, вовсе и не было. Да откуда и было им взяться при посторонних и внешних интересах, поглощавших всё внимание как отца, так и матери этого семейства, при гувернерах и гувернантках с различными взглядами и характерами, при влиянии каждого, кто захотел, на детей, растерянных в этом множестве руководителей».
Подобные «воспитательные» основания привели к тому, что еще мальчиком Пушкин, покинувший «отеческий кров без малейшего сожаления, если исключим дружескую горесть по сестре, которую он всегда любил», оказался непосредственно включен в тот драматический конфликт «возрастов» и «поколений», который был описан еще в античности. Один из признаков этой «философии возрастов» предполагает, что «смежные» поколения тяготеют к противостоянию («отцы и дети»), а отделенные друг от друга («деды и внуки») ищут союза в сближении. Эта модель возрастных отношений, которая не всегда соответствует конкретным житейским ситуациям, в «пушкинском» случае оказывалась очень точной.
Так, его отношение к матери наиболее точно выразилось в сказках, в центре художественного мира которых, по наблюдению В.С. Непомнящего, становится «интимный круг семьи», а во главе конфликтного противоречия, определяющего «отрицательные» нравственные данности, оказывается баба. В этой самой «бабе» как будто закрепились те черты облика Надежды Осиповны, которые Пушкин почувствовал с детских лет. 
Именно баба становится бичом всяких семейственных отношений. Она раззадоривает глупого и скупого мужа («Ум у бабы догадлив, / На всякие хитрости повадлив»); устраивает смертельные каверзы мнимой сопернице («Гости умные молчат, / Спорить с бабой не хотят»); она ненасытна в удовлетворении эгоистических желаний («Что мне делать с проклятою бабой?»), активна и безжалостна в отстаивании своего внешнего блеска, скрывающего внутреннее уродство («Черт ли сладит с бабой гневной?»). Наконец, эта самая баба может оказаться и воплощением демонических сил: из-за нее убивают человека, «вся столица содрогнулась», а она – «Хи-хи-хи да ха-ха-ха! / Не боится, знать, греха». Эта баба или уже замужем, или стремится замуж – но совсем не для того, чтобы «родить богатыря». Она просто хочет быть «царицей» (а лучше даже «владычицей морскою»). У нее нет детей – а даже если они и есть, то живут вне ее попечения («попенок» готов звать «тятей» первого пришедшего в дом «работника»). «Каверзы», которые устраивает баба, по большому счету, алогичны, и проявляемый ею характер подозрительно напоминает черты личности Надежды Осиповны, выделявшиеся мемуаристами: «вспыльчивость да резкие, частые переходы от гнева и кропотливой взыскательности к полному равнодушию и апатии относительно всего происходящего вокруг».
А главное – эта баба неподсудна. Она не подлежит никакому осуждению, а тем паче наказанию уже по своему положению бабы (что с нее взять?). В конце концов, ее или «прощают» («для радости такой») – или она остается «при своем интересе». А если, паче чаяния, умирает, то исключительно по собственному желанию и с замечательным диагнозом: «Тут тоска ее взяла, / И царица умерла». Или – «вдруг пропала, / Будто вовсе не бывало». Это, собственно, лучший исход для всех остальных.
Показательно, что, представляя отношения отцов и детей в своей прозе, Пушкин избегал выводить «сочувственное» поколение «отцов» похожими на собственных родителей. «Отец» в его повестях – это непременно «старинный русский барин» (старик Дубровский, Берестов и Муромский в «Барышне-крестьянке», отец героини «Метели», отец Гринева из «Капитанской дочки»). Все они имеют состояние, сопоставимое с состоянием Сергея Львовича Пушкина, – но отнюдь не растрачивают его, а, напротив, живут весьма умеренно, «по доходам». И – не стремятся жить в столицах, «в свете». Эти идеальные пушкинские «отцы» - сами как будто из другого (более раннего) поколения, чем «галлофил» Сергей Львович. 
Равно как и их жены (матери героев и героинь). Все они в той или иной степени похожи на тип «Василисы Егоровны» (матери Маши Мироновой) – и даже если сами в молодости были сентиментальными модницами и «вертопрашками», то в зрелые лета успешно исполняют роль рачительных хозяек (как мать сестер Лариных из «Онегина»): «Мой идеал теперь – хозяйка…» Мать самого Пушкина, перешедши из возраста «прекрасной креолки» в возраст «хозяйки», никак не хотела таковою становиться – и поэтому для Пушкина она как будто не существовала.

						*
Отношение к отцу у Пушкина определялось иными основаниями. Анненков охарактеризовал Сергея Львовича как «чахлое подобие эпохи Людовика XV на русской почве». Эти черты личности приводили к весьма важным следствиям: «Благодаря праздности, внешнему существованию людей и пустому волнению их, оно еще вело неизбежно к расстройству и уничтожению состояния. Действительно, только при относительно громадных средствах можно было безнаказанно тешиться жизнью на манер философствующих маркизов и дюков прошлого века. Там же, напротив, где крепостническая нерасчетливость в соединении с невообразимым отвращением к какому-либо занятию одни могли бы потрясти даже солидное состояние – там подделка под развязную эпоху Людовика XV-го сопровождалась довольно печальными и вместе комическими последствиями».
Примеры хозяйственной нерачительности Пушкина-отца во множестве приводит (со слов сестры поэта) Л.Н. Павлищев: «Не имея ни малейшего понятия о сельском хозяйстве, дед мой довольствовался присылаемыми из Михайловского двумя-тремя возами домашней замороженной птицы и масла, с прибавкой сотен двух-трех рублей ассигнациями, и не терпел занятий по хозяйству до такой степени, что когда к нему прибыла из деревни депутация крестьян с весьма основательными жалобами на мошенника управляющего, прогнал ее, не расспросив в чем дело».
Подобная установка сказывалась и на детях. «При таком отношении к практическому быту, - пишет тот же мемуарист, - мой дед и бабка нуждались постоянно, что и отзывалось на детях, не всегда получавших от родителей деньги даже на мелкие расходы. Парадные комнаты освещались канделябрами, а в комнате моей матери, продававшей зачастую свои брошки и серьги, чтобы справить себе новое платье, горела сальная свеча, купленная Ольгой Сергеевной на сбереженные ею деньги».
П.А. Вяземский в записной книжке отмечает, что подобное «небрежение» в отношении к детям приводило к тягостному положению: «Что ни говори, как строго ни суди молодежь, а должно сознаться, что нехорошо молодому человеку, брошенному в водоворот света, не иметь, по крайней мере, несколько тысяч рублей ежегодного и верного дохода, хотя бы на ассигнации. Деньги, обеспечивающие положение в обществе, - это необходимый балласт для правильного плавания. Сколько колебаний, потрясений, крушений бывает от недостатка в уравновешивающем и охранительном балласте». Отметим, что Вяземский был равно дружен и близок и с младшим поколением Пушкиных, и со старшим – но в данном вопросе безусловно занял сторону «младших».
Мелочная скупость Сергея Львовича, при общей нерачительности его и бесхозяйственности, часто оборачивалась комической стороной и рождала характерные анекдоты. Один из них зафиксирован тем же Вяземским: «Сын его, Лев, за обедом у него разбил рюмку. Отец вспылил и целый обед проворчал. “Можно ли, - сказал Лев, - так долго сетовать о рюмке, которая стоит двадцать копеек?” - “Извините, сударь, - с чувством возразил отец, - не двадцать, а тридцать пять копеек!”»
Самое замечательное, что при всех качествах «водевильного скупца» Сергей Львович любил позиционировать себя как «рыцаря», стоявшего на стаже семейного благоденствия и процветания. Отправив старшего сына в Царскосельский лицей (на казенный счет!), он вдруг заинтересовался им в 1815 г., когда поэтические успехи мальчика, разом обогнавшего остальных «Пушкиных-поэтов», принесли ему признание знатоков и даже популярность в литературных кругах. Озадаченный его успехами, отец искал сойтись с сыном, – но прежде всего для того, чтоб самому блистать на его фоне. В единственной своей мемуарной заметке о нем – «Замечаниях на так называемую биографию Александра Сергеевича Пушкина…» - Сергей Львович не забыл упомянуть, как после известного лицейского экзамена в январе 1815 г. в присутствии Державина он «был приглашен» на обед к министру просвещения – и Державин посоветовал там отцу «оставить его поэтом»
Но когда вышедший из лицея сын должен был поселиться в неустроенном доме родителей в петербургской Коломне, когда оказалось, что его надобно кормить, и ему требуются еще и деньги, отец как-то охладел к поэту. Когда же «шалости» последнего стали откровенно вредить его репутации, отец забеспокоился и стал распускать слухи. И.И. Пущин свидетельствовал позже, что именно сплетня отца о «последней проказе» Пушкина («не помню, что именно, да и припоминать не хочется») привела к тому, что «мысль о принятии Пушкина <в общество декабристов> исчезла из моей головы». Поэтому, когда поэт был отравлен в южную ссылку, родитель его был даже рад…
Осенью 1824 г. в Михайловском ему довелось напрямую столкнуться со своими «рыцарскими» обязанностями. Современный биограф объясняет этот эпизод тем, что отец «имел бестактность принять на себя обязанности надзора над ссыльным сыном». П.В. Анненков, подробно описавший этот эпизод, не ограничился указанием на «бестактность». Пушкин прибыл в родовую деревню в роли «неблагонадежного» - и «трусливому отцу и легко воспламеняющейся его супруге сделалось страшно за самих себя и за остальных членов своей семьи при мысли, что в среде их находится опальный человек, преследуемый властями». И принимая на себя «надзор за поступками сына», отец, во-первых, был движим «благим намерением освободить существование сына от вмешательства посторонних лиц», во-вторых, становился на «рыцарскую» защиту семейственного спокойствия и чести.  И при этом Сергей Львович как будто гордился принятой на себя не очень уважаемой ролью соглядатая – и уж, во всяком случае, не скрывал ее от «наблюдаемого» сына.
Показательно, что сам Пушкин, поссорившийся из-за этой истории с отцом, не исключал некоторой «естественности» его поведения. Подробно описав эту историю в письме к Жуковскому от 31 октября 1824 г., он через несколько дней предупреждал брата: «Скажи от меня Жуковскому, чтоб он помолчал о происшедствиях, ему известных. Я решительно не хочу выносить сору из Михайловской избы, и ты держи язык на привязи» (XIII, 118). Но ведь и отец тоже – «не хотел выносить сору»: потому и решил, что «наблюдение» за сыном естественно на «семейном» уровне.
В письме к Жуковскому Пушкин привел отцовские реплики в возникшей ссоре: сын потребовал объяснений. «Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить <…> Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем» (XIII, 116). В следующем письме к Жуковскому же (когда уже эта история разрешилась) поэт описал последующую реакцию отца: «…что было бы, если правительство узнало обвинение отца? это пахнет палачом и каторгою. Отец говорил после: Экой дурак, в чем оправдывается? да он бы еще осмелился меня бить! да я бы связать его велел! – зачем же обвинять было сына в злодействе несбыточном? да как он осмелился, говоря с отцом, непристойно размахивать руками? это дело десятое. Да он убил отца словами! – каламбур и только. Воля твоя, тут и поэзия не поможет» (XIII, 124).
Давно уже замечено, что приведенные реплики отца в пушкинских письмах очень походят на реплики барона Филиппа из «Скупого рыцаря», когда тот обвиняет сына перед герцогом в аморальном поведении. «Во-первых, Сергей Львович наговаривает на сына, тем самым навлекая на него серьезную опасность, – и Барон тоже оговаривал Альбера. Во-вторых, Сергей Львович, сперва бросивший страшное обвинение: “бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить”, после начал выкручиваться: “Да он убил отца словами!” – и Барон сначала обвинил Альбера в намерении убить отца, а потом сменил обвинение на “обокрасть”. Помнится, высказывалось даже мнение, что припрятанный Герцогом Альбер, услышав этот навет Барона, вполне мог бы сказать словами пушкинского письма к Жуковскому:  “Это дело десятое”, то есть обвинение в умысле обокрасть отца в сравнении с умыслом отцеубийства, будто бы равняется всего лишь последнему обвинению Сергея Львовича: “Да он убил отца словами!”»
Более того: при первой публикации «Скупого рыцаря» (в первом томе «Современника» на 1836 г.) Пушкин сопроводил его мистифицированным подзаголовком «Сцены из Ченстоновой траги-комедии The caveteous Knigth» (допустив в самом заглавии несуществующей «трагикомедии» две грамматические ошибки из-за плохого знания английского языка). Еще Анненков выяснил, что такого произведения в наследии В. Шенстона нет, и указал: «Причину, побудившую Пушкина отстранить от себя честь первой идеи, должно искать, как мы слышали, в боязни применений и неосновательных толков…» Иными словами, Пушкин хотел отвести возможность лично-биографических ассоциаций. Значит ли это, что такие ассоциации у него были изначально?
Как известно, замысел «Скупого рыцаря» сформировался у Пушкина еще в 1820-е гг., в период михайловской ссылки. Указанием на этот сюжет открывается так называемый «автограф с десятью темами», который датируется летом 1826 года и представляет собой, согласно гипотезе В.С. Листова, перечисление сюжетов новелл, предназначенных для устного рассказывания. В этом автографе тема будущей «маленькой трагедии» обозначена «Скупой» (еще без «рыцарь»). А «рыцарь» возник у Пушкина уже болдинской осенью 1830 г. – и тоже не без связи с событиями собственной биографии.
«Ссора между отцом и сыном, - констатирует Анненков, - длилась вплоть до 1828 г., когда они примирились, благодаря усилиям Дельвига и особенно тому обстоятельству, что Пушкин был принят, незадолго перед тем, молодым государем. Во второй раз Сергей Львович искал сойтись с сыном, озадаченный его успехами и приобретенным положением между людьми». Во всяком случае, Пушкин возобновляет переписку с родителями и в октябре навещает их, вернувшихся после лета в Петербург из Михайловского.
Семейные отношения еще более укрепились в связи с известием о предстоящей женитьбе Пушкина. В начале апреля 1830 г., Пушкин из Москвы, получив согласие родителей невесты, написал письмо отцу и матери (сохранился его черновик), в котором, между прочим, просил помочь уладить материальную сторону будущей женитьбы: «[Состояние г-жи Гончаровой сильно расстроено] и находится отчасти в зависимости от состояния ее свекра. Это является единственным препятствием моему счастью. У меня нет сил даже и помыслить от него отказаться. Мне гораздо легче надеяться на то, что вы придете мне на помощь» (XIV, 77, 406; подлинник по-французски). В ответном письме Сергей Львович в выспреннем и патетическом тоне изъявлял свое благословение, – и искреннюю радость от того, что сын в этом случае поступает, не нарушая принятых семейственных установлений. И сыграл роль «благородного отца», выделив сыну часть имения (сильно, впрочем, преувеличенную): «Я выдаю Оленьке около 4000 руб. в год. От доставшейся мне по разделу от покойного брата земли у меня осталось незаложенных 200 душ крестьян – пока отдаю их в твое полное распоряжение. Они могут доставить 4000 руб. годового дохода, а со временем, быть может, дадут и больше» (XIV, 79, 407; подлинник по-французски).
Сергей Львович и в этом случае не избавился от своей мелочной скупости. Предстоящая женитьба поэта была отпразднована в доме его родителей – и Вяземский, присутствовавший на празднестве, сообщал жене: «…мы сегодня на обеде у Сергея Львовича выпили две бутылки шампанского, а у него по-пустому пить двух бутылок не будут. Мы пили здоровье женихов».
Пушкин очутился в Болдине как раз по делам, связанным с оформлением выделенных отцом «незаложенных 200 душ крестьян» (от которых, кстати, так никогда и не дождался обещанных «4000 руб. годового дохода») – и «домашний» сюжет «Скупого» поневоле должен был преобразоваться. Болдинская рукопись «маленькой трагедии» (ПД № 2376) озаглавлена: «Скупой». Далее – зачеркнутый эпиграф:
				«Престань и ты жить в погребах,
				Как крот в ущельях подземельных.
						Державин» (VII, 303)
Эпиграф взят из сатиры Г.Р. Державина «К Скопинину». Далее – английское сочетание в скобках: «(the covetous Knight)» (VII,303) – то есть «скупой рыцарь». Но уже в конце 1830 г. это английское сочетание стало осознаваться как заглавие произведения: именно так Пушкин называет его в письме к П.А. Плетневу (XIV, 133). Английским подзаголовком, уточнявшим первоначальное заглавие, Пушкин как бы декларировал следование «шекспировской» традиции сценического представления необычного явления: не просто скупой, а скупой рыцарь – характер в высшей степени нетрадиционный.
Сергей Львович явно не подходил для этой роли: никаких особенно «рыцарских» качеств он не проявил. Биографическая связь в данном случае возникала в чисто «условной» форме: а если бы? Вот какую жизнь ведет Барон, поставивший накопление богатств предметом рыцарской чести:
					В нетопленой конуре
				Живет, пьет воду, ест сухие корки,
				Всю ночь не спит, всё бегает да лает –
				А золото спокойно в сундуках
				Лежит себе.
Естественно, что отец поэта, представлявший в качестве идеала «подобие эпохи Людовика XV на русской почве» не мог удовлетвориться подобным бытом. И никакого «золота в сундуках» не держал. Для него было необходимо, чтобы «парадные комнаты освещались канделябрами» - то есть, соблюдалось «приличие»: всё как у людей. А то, что в спальне дочери нет даже сальной свечки, его волновало во вторую очередь…
Барон Филипп определил накопление богатства предметом рыцарской страсти – той «прекрасной дамой», которой он призван верно служить. И это обстоятельство разрушает все возможные узы, связывающие его с остальными людьми. Рыцарская страсть Барона мешает нормальному бытию семьи: ведь у Альбера, законного наследника Барона, должна же была быть и мать – о ней ни слова! Она мешает, как подметил В.Э. Рецептер, и нормальному развитию того «герцогства», в котором обитает пушкинский рыцарь – и не случайно он оказывается во дворце сюзерена… 
Не просто «скупой» - а именно скупой рыцарь, то есть человек служения, человек идеи – становится помехой для естественной организации людского бытия. В данном случае Пушкин – кажется, впервые – поставил очень важный для себя вопрос: как совместить идеал рыцарского «служения» с возможностью естественного существования в этом мире? Идеал «рыцарства» вроде бы является неотъемлемой данностью дворянства – но возможно ли устроить естественную жизнь, руководствуясь этим идеалом? И не стоит ли выбраться, наконец, из «ущелий подземельных»? А то ведь умрешь «как безумец» - именно так умер и «рыцарь бедный», одержимый своей, тоже нетрадиционной, идеей.
«Наследника нам не оставит он!» - восклицает Сальери о  Моцарте. Но ведь ни у кого из героев «маленьких трагедий» нет и не может быть полноценного наследника! Никто из них – в этом смысле – не является персонажем «действительной жизни», которая без наследников просто не может существовать («Тогда б не мог и мир существовать!»).
В «Скупом рыцаре» не мог не отразиться биографический опыт Пушкина. Как отметил Н.Н. Скатов, «без почти комической всего лишь скуповатости “маиора” Пушкина мы, вероятно, не имели бы трагической всепоглощающей страсти, иссушившей скупого Барона и вытеснившей его из области всех других чувств, наконец, и из мира родственности и самого отцовства». А в театральном восприятии всё это представляется не трагедией, а трагикомедией – столь абсурдным оказывается взаимонепонимание отца и сына.
Пушкин писал свои «болдинские» шедевры накануне женитьбы – накануне того решительного шага в жизни каждого человека, который должен привести именно к продолжению рода и к появлению наследников. Именно поэтому он, кажется, изощрял свой литературный опыт эпизодами из бытия «нежити».
Именно поэтому он, после «Скупого рыцаря», как будто «помирился» с родителями и стал, что называется, «примерным сыном». И сам стал «выстраивать» свои семейные отношения исходя не из абстрактной «рыцарственности», а из вполне житейских традиционных «устоев». И именно в соответствии с ними в своей молодой жене особенно искал тех проявлений «ума» и «души» («а душу твою люблю»), которыми та как будто не очень блистала…
Но, к сожалению, до взрослых наследников – не дожил.

«Два чувства дивно близки нам…»

В 1811 году в Москве отдельной брошюрой было издано первое прозаическое произведение В.Л. Пушкина, – которое, как правило, не включается в собрания его сочинений. Называется оно «О каруселях», и автор предстает в нем как «кавалерского карусельного собрания член». 
Даже еще во второй половине XIX века слово «карусель» обозначало совсем не то, что обозначает сейчас. В словаре Даля зафиксировано единственное его значение: «КАРУСЕЛЬ, ж. воинская конная игра; представление в подражание рыцарским турнирам». В начале XIX столетия это слово к тому же считалось словом мужского рода.
Свою брошюру Василий Пушкин начинал серией сомнительных исторических и этимологических штудий: «Карусели имеют древнейшее происхождение. Тертулиан утверждает, что богиня Цирцея была изобретательницею каруселей, и что она учредила их в честь Солнца, отца своего. От того самого иные думают, что слово карусель происходит от carrus solis или carro del sole. Вероятнее всего, что карусели получили свое название от колесниц, в сих рыцарских упражнениях употребляемых. Карусели напоминают нам о прежде бывших рыцарских играх и поединках».
Касаясь приоритета в изобретении «так называемых турниров», Пушкин оспаривает первенство «французов, англичан и немцев» и решительно заявляет о том, что таковые явились прежде всего на Руси. Это смелое утверждение подкрепляется двумя историческими примерами, которые интересны для нас своим источником.
Этим источником была еще не напечатанная «История Государства Российского» Н.М. Карамзина – те ее главы, которые автор в начале весны 1811 г. – как раз в период создания брошюрки Пушкина – читал своим московским приятелям. Об этом чтении сообщал К.Н. Батюшков в письме к Н.И. Гнедичу из Москвы от 13 марта 1811: «Я недавно слышал чтение его истории и уверяю тебя, что такой чистой, плавной, сильной прозы никогда и нигде не слыхал». В послании «Мои Пенаты» (1812) в перечислении трудов Карамзина указано, что он «описывает» «…древню Русь и нравы / Владимира времян…». 
Это прямо соотносится с интересующей нас брошюркой: в ней почти дословно цитируются два указания из IX-й главы первого тома «Истории Государства Российского» («Великий князь Владимир, названный в крещении Василием»). Прежде всего, это перечисление первых русских «рыцарей»: Карамзин в историческом повествовании соединил свидетельства летописей с церковными и фольклорными свидетельствами: «Кроме преданий Церкви и нашего первого Летописца о делах Владимировых, память сего великого князя хранилась и в сказках народных о великолепии пиров его, о могучих богатырях его времени: о Добрыне Новогородском, Александре с золотою гривною, Илье Муромце, сильном Рахдае (который будто бы один ходил на 300 воинов), Яне Усмошвеце, грозе печенегов, и прочих, о коих упоминается в новейших, отчасти баснословных летописях».
Василий Львович передает это сведение, приспосабливая к своим целям: «Насилия вельмож, разбои и опустошения от злонамеренных врагов около 996 года, при владении великого князя Владимира Святославича, по всей России распространявшиеся, заставляют предполагать, что он был первым учредителем рыцарского богатырского в России ордена: ибо в летописях ни при котором государе не упоминается столько о ратоборцах, необычайною силою одаренных. В дошедших до нас чрез изустные предания сказках и доныне многие из них поименно прославляются».
Далее Пушкин-дядя приводит пример первого на Руси «рыцарского турнира», описание которого находится на соседних страницах той же главы карамзинской «Истории…»: «Мы читаем в летописях, что в 993 году <…> на берегу реки Трубежа был славный поединок между исполином печенегским и сильным богатырем русским Яном Усмовичем, который, схватив печенега, приподнял его, ударил об землю и поверг мертва. От сего поединка зависела участь Русския земли». Правда, Карамзин не называет имени этого «юноши-кожемяки». Ян Усмович  (Усмошвец, Усмарь), названный в «баснословной» Никоновой летописи, оказался мифологическим символом русской «крепости» благодаря знаменитой картине Г.И. Угрюмова, написанной еще в 1790-х гг.
После повествования о «русском турнире» Х века Василий Львович, нимало не смущаясь, перескакивает сразу во Францию XVI века, когда турниры, вследствие гибели на них сразу двух царственных особ, были прекращены – «и мы видим только слабые остатки оного в учрежденных потом каруселях». И далее следует собственно история каруселей. Из «западных» представлений этого рода упоминаются карусели, данные Людовиком XIV (1661) и Фридрихом Великим (1750) – но и здесь повествователя более занимает отечественное величие.
Очень подробно описан «славнейший из каруселей», который «был дан в России в 1766 году, при начале царствования блаженныя памяти Екатерины Великия». Этот карусель, как известно, стал и событием в русской поэзии: по его поводу было написано торжественное славословие В.П. Петрова «Ода на великолепный карусель, представленный в Санкт-Петербурге в 1766 году». Оно чрезвычайно понравилось императрице, которая поднесла автору золотую табакерку и сделала придворным поэтом. Василий Львович детально, целыми строфами цитирует это сочинение «лирика Петрова» и дает весьма интересный «пуант». Некогда Петров, не видевший сам этого каруселя, писал свою оду основываясь на прозаическом описании его, данным в «Московских ведомостях». А Пушкин совершает обратный «перевод» - с поэтического языка оды на прозаический…
Затем, упомянув два московских каруселя (1784 и 1803 гг.), автор брошюры переходит к «цели сего учреждения». Он опять-таки отталкивается от замечания Карамзина, из только что услышанного фрагмента из его «Истории…»: тот прямо сопоставил «народные понятия о временах Карла Великого и князя Владимира». Эту мысль Василий Львович разворачивает как прямое соответствие «богатырства» древней Руси и европейского «рыцарства»: «Древние остатки народных богатырских песен и сказок доказывают, что в России, так же, как и в других европейских государствах, такие игры и поединки существовали, и также господствовала система странствующих рыцарей».
Далее Пушкин-дядя дает волю фантазии. «Вступающим в сие звание предлагаемы были три статьи». Эти «три статьи» русского богатыря прямо взяты из тех рыцарских романов, коими зачитывался Дон Кихот Ламанчский:
«1) Никогда не отступать от добродетели <…>.
2) Видя слабого, притесняемого сильнейшим, не оставлять без защищения <…>.
3) Покровительствовать всегда беззащитным женщинам, находящимся в гонениях и напастях. Любовь умягчает нрав ратоборцев, могущий легко в зверство обратиться».
Последняя «статья» не очень согласуется с русскими летописями – и автор уточняет: «В самом начале турниров женщины не присутствовали при сих военных увеселениях; но любовь к славе искоренила в сердцах их врожденную робость…». После этого уточнения Василий Львович уже не пытается сдерживать фантазию:
«Все подвиги рыцарей были посвящены прекрасному полу. Каждый рыцарь носил любимый цвет своей красавицы, украшал щит свой ее именем, шлем – шитым ею покрывалом, копье – полученною от нее лентою или ожерельем; любовь, честь и слава были истинные добродетели рыцаря, а поцелуй, данный красавицею победителю, был величайшая для него награда».
После этих «романических» экзерсисов В.Л. Пушкин представляет список членов московского карусельного собрания 1811 года, в котором с почтением перечисляются фамилии многих представителей высшего московского общества: «Что за тузы в Москве живут и умирают!». С благоговением представляется «учредитель всего каруселя» генерал-майор С.С. Апраксин, его будущие «судьи»: граф Гудович, князь Долгорукий, граф Ростопчин, князь Барятинский и еще 5 человек. Главный церемонимейстер князь Хованский и его 11 заместителей. Герольдмейстер граф И.А. Толстой. Гофмейстер князь Цицианов. Маршал каруселя А.А. Пашков. 13 «ассистентов» оных особ. 27 секретарей разных «кадрилей». И еще 30 «почетных членов участвующих в заведении каруселя». Среди последних – только две дамы: графиня А.А. Орлова-Чесменская и Е.В. Апраксина… 
Один этот список впечатляет и косвенно указывает на то, что это представление должно было быть очень затратным…

							*
Перед нами, таким образом, своеобразный «проспект» торжественного увеселения. Автор подводит под него благородную идею рыцарственности, которая призвана воплощаться в бытии нынешней Москвы. 
Идея была не столь однозначной, как можно подумать на первый взгляд. Русское дворянство родилось как исключительно военная каста; дворянин – это человек с оружием, ближайшим назначением которого было вооруженное вмешательство в ход жизни: война, усмирение мятежа и т.п. Основой русского дворянина оказывалась та «мышца бранная», которая в представлении Пушкина-племянника была достопримечательностью основоположника рода Пушкиных Радши: «Мой предок Рача мышцей бранной / Святому Невскому служил».
Простейшее проявление этой «мышцы бранной» - единоборство в турнире или в судебном поединке, которые в «карусельной» традиции нового времени воплотились в дуэли. Последние со второй половины XVIII в. стали восприниматься как показатель аристократии – или «русского рыцарства». Устремленная в политическую сферу, эта «рыцарственность» становилась основой первых тайных обществ – не случайно в программе тайного общества, задуманного в 1814-1815 гг. М.Ф. Орловым и М.А. Дмитриевым-Мамоновым, оно называлось «Орден русских рыцарей». «Русский рыцарь» в этом сочетании – идеальный дворянин, человек доблести и высокой цели.
А эта декларированная званием высокая цель может перемежаться и с «каруселями».
Московский карусель 1811 года выдержал два представления, которые были удостоены небольшой заметки в июльской книжке «Вестнике Европы», где, в частности, говорилось:
«В последней половине минувшего июня в Москве, у Калужской заставы, посреди нарочно устроенного обширного амфитеатра, два раза дано было прекрасное и великолепное зрелище каруселя. По высочайшему дозволению государя императора составилось здесь благородное карусельное собрание под главным распоряжением его высокопревосходительства Степана Степановича Апраксина, который наименован главным учредителем всего каруселя. Стечение зрителей было чрезвычайное: в первый раз, июня 20-го, для входа в ложи и амфитеатр розданы были зрителям билеты; а 25 числа, для дня рождения его императорского высочества великого князя Николая Павловича, дан был подобный первому карусель в пользу бедных. Благородные рыцари показывали искусство свое в верховой езде, меткости рук и уменье управлять оружием. Богатый убор церемониймейстеров и кавалеров, устройство кадрилей, порядок шествия, самые игры, восхитительные звуки четырех хоров военной музыки – всё это выше всякого описания, всё достойно обширности, многолюдства и пышности древней столицы величайшей в мире империи».
В следующем номере того же журнала его редактор М.Т. Каченовский не отказал себе в удовольствии раскритиковать историческую основу брошюры Пушкина-дяди, не оставив камня на камне от его «исторических» представлений о русском «рыцарстве».
Не «москвичи» восприняли это представление иронически. К.Н. Батюшков, гостивший в «древней столице» в 1811 г., заметил в письме к Гнедичу еще 6 мая (за полтора месяца до представления): «У нас карусель, и всякой день кому нос на сторону, кому зуб вон!». В данном случае имеются в виду репетиции будущего «турнира». А в письме от июля (написанном уже в родовом имении), в ответ на соответствующие вопросы Гнедича, кратко заметил: «Карусель был очень богат и довольно неинтересен».
А в очерке «Прогулка по Москве», тогда же писавшемся, Батюшков очень точно объяснил причину того, что это «рыцарственное» увеселение состоялось именно в Москве: «В Москве отдыхают, в других городах трудятся менее или более, - и потому-то в Москве знают скуку со всеми ее мучениями. <…> Музыка прошлой зимы вскружила всем головы; вся Москва пела: я думаю, от скуки. Ныне вся Москва танцует – от скуки. Здесь все влюблены или стараются влюбляться: я бьюсь об заклад, что это делается от скуки. Молодые женщины играют на театре, а старухи ездят по монастырям – от скуки, и это всякому известно. Карусель, который стоил столько издержек, родился от скуки. Одним словом, здесь скуку можно назвать великою пружиною: она поясняет много странных обстоятельств». 
В целом сочинение Василия Пушкина о московском каруселе трудно оценить как произведение, имеющее выдающиеся художественные или научные достоинства. Но собственно культурологическое значение его совсем не маленькое. Ведь карусель 1811 года был, по существу, последним публичным увеселением «допожарной» Москвы, которую современники ощущали своеобразным культурным феноменом всей России.
«Старая Москва, - вспоминал, например, П.А. Вяземский (который тоже упомянут в брошюре в качестве «члена карусельного общества»), - нисколько не могла быть признана за провинциальный и заштатный город, особенно до 1812 года. Скорее же после, освещенная пламенем и славою, обратилась она в провинцию: многое из того, что придавало ей особенный характер и особенную физиономию, все, что, одним словом, составляло душу ее, безвозвратно исчезло в пожаре…». 
Кажется, будто Василий Пушкин предчувствовал «начало конца»: свое сочинение он предварил эпиграфом из французского перевода «Энеиды» Вергилия аббатом Делилем: «Un jour, ces souvenirs auront pour nous des charmes» («Однажды эти воспоминания будут иметь для нас прелесть») . 

							*
Эта «душа» допожарной Москвы вдохновляла и молодого Пушкина-племянника. «Пушкин был также родовой москвич, - продолжает Вяземский. - Нет сомнения, что первым зародышем дарования своего, кроме благодати свыше, обязан он был окружающей его атмосфере, благоприятно проникнутой тогдашней московской жизнию». 
Это «общее» утверждение Вяземского подтверждается множеством частностей – в том числе и интересующим нас каруселем. Дело в том, что вся описанная «карусельная» мифология явилась в жизни Пушкина в очень интересный период. Сам карусель прошел во второй половине июня 1811 г., – как раз накануне отъезда подростка Пушкина (которому исполнилось 12 лет) из Москвы в Петербург для поступления в лицей. 
Состояние Пушкина в этот период определяется тремя рядами новых впечатлений.
Во-первых, весной 1811 г., после решения родителей отправить сына в лицей, происходит, что называется, «подготовка документов»: отец пишет прошение на имя министра народного просвещения, запрашивает соответствующее «свидетельство» у министра юстиции И.И. Дмитриева, подает в департамент Герольдии прошение о выдаче свидетельства о дворянстве сына и т.д.. Свидетельство Герольдии приходит к Пушкиным где-то в мае – как раз в разгар репетиций каруселя, создания Василием Львовичем описанной брошюры и неизбежных домашних разговоров по этому поводу с их неизбежным мотивом «рыцарского достоинства». Пушкин впервые осознает себя не просто дворянином, но «семисотлетним» дворянином, начинает понимать нравственные права и обязанности своего сословия. Карусель как своеобразный «парад» московского дворянства неминуемо должен был сыграть в этом осознании и в этой гордости определяющую роль.
Во-вторых, именно к этому времени Пушкин ощущает первые признаки пробуждения поэтического дара. В ряде воспоминаний (например, М.Н. Макарова) его ранний «дар стихотворства», несомненно, преувеличивается – но так же несомненно, что первые его литературные опыты относятся еще к периоду пребывания в Москве. Так, О.С. Павлищева вспоминала, как он, «лет десяти от роду, начитавшись порядочно, особенно “Генриады” Вольтера, написал целую герои-комическую поэму, песнях в шести, под названием “Toliade”, которой героем был карла царя-тунеядца Дагоберта, а содержанием – война между карлами и карлицами». 
Скорее всего, Пушкину тогда было уже побольше «десяти лет»: он начал активно читать, как указывает та же мемуаристка, «девяти лет». Приведенное сестрой по памяти начало детской поэмы Пушкина демонстрирует, что «война между карлами», изображенная в поэме, представала как серия «поединков» - этакая «карусель», представлявшая, как указывал дядя, «только слабые остатки» давних рыцарских турниров. Даем эти стихи в подстрочном переводе: «Пою бой, в котором Толи одержал верх, / Где немало бойцов погибло, где Поль отличился, / Никола Матюрена и красавицу Нитуш, / Коей рука была наградою победителю в ужасной схватке». Такие же «поединки» воспевались в цитированной Василием Львовичем оде «лирика Петрова»: его «карусельщики»
			    …в жару кровавых сеч
			Летали молнией по строю
			И безошибочной рукою
			Сжинали главы с шведских плеч.
			И се подвижнейших героев
			И дев победоносный хор
			В чертог вожди приемлют воев…
«Карусельная» мифология представлена у Пушкина в явно «сниженном», «героикомическом» виде. Как указала сестра поэта, в судьбу «Толиады» вмешались гувернантка и гувернер Шедель. Гувернер, «прочитав первые стихи, расхохотался. Тогда маленький автор расплакался и в пылу оскорбленного самолюбия бросил свою поэму в печку».
С этим эпизодом комментаторы связывают пункт «Программы записок»: «Нетерпимое состояние». А поскольку следующие пункты этой «программы» («Охота к чтению. Меня везут в П<етер>Б<ург>. Езуиты. Тургенев. Лицей») связаны с событиями 1811 г., то вполне оправданной хронологически оказывается и связь детской поэмы Пушкина с «карусельной» атмосферой «допожарной» Москвы.
Наконец, в сознании Пушкина-ребенка в это время несколько меняется «статус» восприятия его дяди Василия Львовича. Фигура дяди, частого посетителя дома Пушкиных, несколько «укрупняется». Раздел «Программы записок» «1811» открывается пунктом: «Дядя В<асилий> Л<ьвович>» - после чего раскрываются «петербургские» знакомства дяди-поэта. 
Василий Львович Пушкин в 1811 году переживал пик своей творческой активности. Чуть раньше «карусельной» брошюры он создал самое известное – хоть и нецензурное – свое произведение: сатиру «Опасный сосед»: в начале апреля «Опасным соседом» восторгался Батюшков, изначально воспринявший его как факт литературной борьбы: «Пушкин в своей сатире удивительно смешно отделал Шихматова, Шаховского и Шишкова». А осенью того же года в Петербурге он выпустил брошюру «Два послания», в которой вступил в полемику (тоже шутливую) с А.С. Шишковым, опровергнув его «нескладицу» и представив два сатирических памфлета, которые навлекли «на себя ученою критикою гнев новейших Славян». Оба эти произведения, как видим, находились вполне в русле «карусельной», «турнирной», «поединковой» мифологии. А тот «буклет», что «певец Буянова» написал «посередине», явился как будто теоретическим обоснованием его будущего «арзамасского» поведения.
Пушкин-племянник, как известно, отправился в Петербург в середине июля 1811 г. вместе с дядей: тот, вошедший в полемический задор, «устремился в Петербург, чтобы напечатать свой ответ Шишкову» (а племянника прихватил, что называется, заодно). Судя по «Программе записок», В.Л. Пушкин в Петербурге общался с известным кругом лиц – «Дм<итриев>, Дашк<ов>, Блуд<ов>» - министром юстиции и его молодыми коллегами, будущими основателями «Арзамаса». Шумные и ёрнические обсуждения должны были особенно запомниться мальчику: «Авторитету дяди содействовало то, что он выступал в почетной роли защитника целой школы, в рядах которой числился в первую очередь Карамзин. Василий Львович принял на себя самый чувствительный удар противника и блистательно отразил его» - и опять «карусельная» модель поведения!
И знаменитую сатиру дяди Пушкин-племянник узнал, вероятно, еще в Москве. П.И. Бартенев, ссылаясь на какого-то «очевидца», привел эпизод, как в Петербурге Василий Львович, «раз собираясь читать стихи, вероятно, в роде “Опасного соседа”, велел племяннику выйти из комнаты; резвый белокурый мальчик, уходя, говорил со смехом: “Зачем вы меня прогоняете, я всё знаю, я всё уже слышал”». Не случайно уже в первые полгода пребывания в Лицее, еще не снискав себе славы поэта, Пушкин был отличаем среди товарищей (по свидетельству А.Д. Илличевского в письме к П.Н. Фуссу от 25 марта 1812) как «молодой человек, который, живши между лучшими стихотворцами, приобрел много в поэзии знаний и вкуса».
И для себя в конечном итоге Пушкин-племянник воспринял ту модель «карусельного» сознания, которую вводил в культуру «допожарной» Москвы его дядя. 

						*
Показательно, что вплоть до «болдинской осени» 1830 года Пушкин не мог до конца воспринять это «аристократическое сознание»: до этого времени его больше занимал романтизированный облик «черного предка» - «арапа Петра Великого». Ему нравилось воображать себя «под небом Африки моей», а своего прадеда по материнской линии – рядом с «царственным преобразователем». Когда в начале 1825 г. он узнал, что К.Ф. Рылеев работает над поэмой о петровских временах, он просил брата «присоветовать» поэту «в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы» (XIII, 143). Но три с половиной года спустя, работая над поэмой «Полтава», сам он и не подумал воспользоваться подобным выигрышным приемом. Около этого времени его начинают занимать многочисленные предки с отцовской стороны.
В Болдино он попал после длительного пребывания в Москве, после активного общения с умирающим дядей Василием Львовичем: именно от него Пушкин, вероятно, усвоил апокрифические легенды про другого «дедушку», Льва Александровича, якобы хранившего верность Петру III во время переворота 1762 года (и за это посаженному в крепость) и повесившего на усадебных воротах «француза-учителя». Оказавшись возле этих «ворот» (XIV, 114), в старом болдинском доме, где обитало несколько поколений «бояр старинных», поэт особенно остро ощутил связь времен.
В середине октября 1830 г. в болдинском уединении Пушкин набросал план некоего сочинения: его относят то к «Опровержению на критики», то к нереализованным «Запискам». Вот в каком виде напечатан этот план в Большом Академическом издании:
«Древние, нынешние обряды. Кто бы я ни был, не отрекусь, хотя я беден и ничтожен. Рача, Гаврила Пушкин. Пушкины при царях, при Романовых. Казненный Пушкин. При Екатерине II. Гонимы. Гоним и я» (XI, 388).
Обращение к автографу (ПД № 136) – на отдельном листке, рядом с первым черновым наброском стихотворения «Два чувства дивно близки нам…» - дает иное чтение:
«Древние, нынешние обряды. – Кто б ни был я, не отрекусь, хотя я беден и ничтожен. – Рача, Гаврила. Пушкины при Царях, при Романов<ых>. Пушкин казненный. Пушкин при Екатерине. Гани<бал>. Гани<бал> II и я».
В этом «плане» какого-то сочинения упомянуты предки Пушкина: Рача (Радша), родоначальник Пушкиных (Пушкин ошибочно считал его «прусским выходцем» и современником Александра Невского); Гаврила Григорьевич Пушкин, думный дворянин эпохи Смутного времени, выведенный на сцену в «Борисе Годунове». «Пушкин казненный» - это Федор Матвеевич Пушкин, казненный в 1697 г. за участие в стрелецком бунте. «Пушкин при Екатерине II» - это дед поэта Лев Александрович. «Ганибал» - известный «арап Петра Великого»; «Ганибал II» - его сын Иван Абрамович, герой Наваринской битвы. Как видим, Пушкин составлял «программу» некоего автобиографического сочинения.
Интересно, что расхождения в тексте Большого академического издания с автографом образовались, вероятно, по «неакадемическим» причинам: при первой публикации (в составе известного описания пушкинских рукописей Л.Б. Модзалевского и Б.В. Томашевского) этот план был изначально и совершенно верно описан как  «Программа “Моей родословной”» и прочитан гораздо точнее. Редакторам XI тома, в духе создававшегося тогда пушкинского «мифа», понадобилось в 1949 г. усилить тему «гонимого» Пушкина, – что они и сделали.
В этом «плане» более всего показательно внутреннее движение пушкинской мысли. Тема рассуждения – рассказ о собственной дворянской родословной. Эта «родословная» воспринята нарочито остро: Пушкин, восстанавливая в художественной форме исторические события, вообще предпочитал представлять их в наиболее остром варианте. Но при этом всё начинается с разговора о «древних обрядах», замененных «новыми», продолжается заявлением о «неотречении» от прежних «обрядов» (оформленным как стихотворная строка), переходит в мотив аристократической «бедности» и продолжается панорамой собственных знаменитых предков, представленных избирательно, в наиболее интересных для автора исторических персонажах. Если бы Пушкин имел в виду автобиографию или полемическую заметку, то начальное отступление об «обрядах» было бы явно излишним. Перед нами ранний идеологический абрис стихотворения «Моя родословная», которое помечено в автографе 16 октября 1830 г. 
Впервые «Мою родословную» Пушкин обнародовал 16 декабря 1830 г., когда посетил имение Вяземских Остафьево. П.П. Вяземский вспоминал, «как он во время семейного вечернего чая расхаживал по комнате, не то плавая, не то как будто катаясь на коньках, и, потирая руки, декламировал, сильно напирая на “Я мещанин, я мещанин”, “я просто русский мещанин”. 
В записных книжках П.А. Вяземского под 19 декабря читаем о том же посещении: «Третьего дня был у нас Пушкин. Он много написал в деревне: привел в порядок 8 и 9 главу Онегина, ею и кончает; из 10-й, предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих – славная хроника; куплеты: Я мещанин, я мещанин; эпиграмму на Булгарина за Арапа; написал несколько повестей в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах: Дон-Жуана, Моцарта и Салиери; у вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи». Показательно, что, перечисляя произведения Пушкина, созданные болдинской осенью 1830 г., Вяземский цитирует (для «памяти») только 10-ю главу «Онегина» и «Мою родословную – как произведения, не предназначавшиеся для печати.
П.П. Вяземский заметил по поводу «Моей родословной»: «Распространение этих стихов, несмотря на увещевания моего отца, вооружило против Пушкина много озлобленных врагов, и более всего вооружило против него при его кончине целую массу влиятельных семейств в Петербурге. Хуже всего для Пушкина было то, что он играл честью предков (хотя в сущности эти выходки были вполне безобидны), будучи увлечен и подвигнут на то исключительно полемикой с Булгариным. Самолюбие поэтов ставит их в нелогичное положение: они не уважают ничтожности и требуют от этих ничтожностей, чтобы они уважали и ценили достоинство поэта». 
Сам Пушкин, не напечатав своего стихотворения, пустил, однако, по рукам «несколько списков», - а для «оправдания» их появления написал (24 ноября 1831) А.Х. Бенкендорфу (и соответственно, императору), письмо с указанием, что «Моя родословная» написана в ответ на «нелитературный» и «непристойный» выпад Ф.В. Булгарина (во «Втором письме из Карлова на Каменный остров», напечатанном в «Северной пчеле» 7 августа 1830): поэт «счел долгом ответить анонимному сатирику». В этом же письме автор указал, «что стихи мои могут быть приняты за косвенную сатиру на происхождение некоторых фамилий» (XIV, 241-242, 442-443).
Эта «косвенная сатира на происхождение» содержалась в третьей строфе, в которой последовательно перечислялись родоначальники характернейших фамилий «новой знати» - Меншиков, Кутайсов, Разумовский, Безбородко, Клейнмихель-старший:
				Не торговал мой дед блинами,
				Не ваксил царских сапогов,
				Не пел с придворными дьячками,
				В князья не прыгал из хохлов,
				И не был беглым он солдатом
				Австрийских пудреных дружин… (III, 261)
Собственно, в этих шести стихах и заключалась вся «нецензурная» часть стихотворения: всё остальное можно было истолковать в «литературно-полемическом» аспекте. Именно в качестве «полемического» документа «Моя родословная» и рассматривалось чаще всего, представая в этом качестве как очередной «опыт отражения некоторых нелитературных обвинений».
За собственно литературным планом полемики просматривался еще и собственно политический аспект. Дело в том что «анекдот» о «негре Аннибале, которого продали в Кронштадте (Петру Великому) за бутылку рома», использованный Булгариным в своем пасквиле, исходил от графа С.С. Уварова. А Уваров, женатый на прямой потомице певшего «с придворными дьячками» А.Г. Разумовского, был очень типичным – и очень неприятным для Пушкина – представителем «новой знати», составившей сословие высшей «бюрократической аристократии». Пушкин же пришел к убеждению, что «только люди со специфически дворянским самосознанием, выработанным веками службы государству с мечом и пером в руках, люди с особым и глубоко в историческую почву уходящим понятием чести, – только эти люди могли выполнить в его время великую миссию спасения России».
Но подобное памфлетное семантическое «многоцветие» видим только в окончательной редакции стихотворения. Сколько можно судить из его плана, приведенного выше, первоначально оно должно было строиться иначе – и повествовать об ином. 

						*
План этот начинается с указания на «обряды», равно присущие как «древним», так и «нынешним» временам. Любой человеческий обряд суть выражение чувства, – но о каких именно «чувствах» могла идти речь в начале стихотворения? Те литературные ощущения «аристократа» и «мещанина во дворянстве», о которых повествуется в начале «Моей родословной» («Смеясь жестоко над собратом…»), никак не назовешь «обрядами». 
Некое душевное движение, проистекающее из этих «обрядов» и «чувств», заявлено уже следующей фразой пушкинского «плана», над которой поэт работал, отыскивая размер планируемого стихотворения.  Первоначально (возможно, случайно) в автографе (ПД № 136) возникла строка пятистопного ямба: 
Не отрекусь, хоть беден и ничтожен 
Пушкин тут же «примерил» этот размер к будущему замыслу – и предпочел вставить сверху «Кто б ни был я», исправив «хоть» на «хотя» и вставив еще одно «я». Получилось:
				Кто б ни был я, не отрекусь,
				Хотя я беден и ничтожен.
Эти два стиха вполне соответствовали «Моей родословной» (хотя среди вариантов стихотворения в Большом Академическом издании они отсутствуют). Они должны были служить некоторым «переходом» от рассуждения о «чувствах» к рассказу о собственной дворянской родословной. Эта «родословная» воспринята нарочито остро: Пушкин, восстанавливая в художественной форме исторические события, вообще предпочитал представлять их в наиболее остром варианте.  
Не отрекусь – от чего?
Да именно от своего «родословия»: далее следует перечисление прославленных в истории предков, завершающееся указанием на самого «действователя» - и я. 
После этого, как прямое продолжение плана Пушкин начинает: «Даны два чувства…». И – зачеркивает фразу, предпочитая строить продолжение как стихотворный текст.
Этот стихотворный текст, позднее воспринятый как самостоятельный (хотя и незавершенный) поэтический набросок, первоначально должен был быть началом «Моей родословной». Он не только «конденсирует тот психологический комплекс, из которого вырастают многие лирические произведения Пушкина рубежа 1830-х годов», но и отражает некий «общечеловеческий» замысел политического памфлета. 
Первый стих посвящен как раз тем «двум чувствам», которые создают вечные и вневременные «обряды». Он не сразу формируется в окончательном виде: «Два чувства Богом нам даны», «Священные два чувства нам», «В двух чувствах данных Богом нам»… Затем, после ряда вариантов, первая строфа получает следующий вид:
				Два чувства дивно близки нам
				В них обретает сердце пищу
				Любовь к отеческим гробам
				Любовь к родному пепелищу.
Семантика пушкинского наброска кажется не очень понятной. Что это за два «дивно близких нам» чувства?
«Любовь к родному пепелищу». «Пепелище» в данном случае – это символ очага, дома, жилища, вовсе не обязательно сгоревшего или уничтоженного. Ср. в «Кавказском пленнике»:
				Когда же с мирною семьей
				Черкес в отеческом жилище
				Сидит ненастною порой,
				И тлеют угли в пепелище… (IV, 101)
Для Пушкина в данном случае важно указание на «пепелище» как на родовой очаг, вокруг которого объединяется семья. Поэтический обряд, связанный с почитанием «родного пепелища», описан еще К.Н. Батюшковым в послании «Мои Пенаты» (1812):
				Отечески Пенаты,
				О пестуны мои!
				Вы златом не богаты,
				Но любите свои
				Норы и темны кельи,
				Где вас на новосельи
				Смиренно здесь и там
				Расставил по углам… 
Строки Батюшкова написаны в родовой усадьбе, принадлежавшей покойной матери. Пушкинские стихи написаны в Болдине – покинутой усадьбе деда, но полной самыми причудливыми мифами. Перед нами осознание не просто Дома, - но неповторимого «пепелища», знакового по своему «родовому» ареалу.
«Любовь к отеческим гробам». Здесь имеются в виду не собственно «отцы», - но все представители «рода»: в одном из ранних вариантов было «И к мертвым прадедам любовь». С этим чувством оказывался связан обряд поминовения усопших, столь значимый и частый в православном богослужении.
Вторая строфа этого стихотворения тоже сформировалась не сразу. Пушкин начал вариантами: «Они сильны у нас от века», «Они священны человеку», «Они священны в нас от века». В конце концов, Пушкин формирует и ее (привожу последний слой):
				На них основано от века
				По воле Бога самого
				Самостоянье человека
				И всё величие его.
Затем Пушкин уверенно продолжает третью строфу:
				[На них основано семейство
				И ты, к Отечеству любовь!..]
И – тут же зачеркивает: патриотическая тема «вторгается» в «обряды» не очень логично и не вполне соответствует поэтическому заданию. 
Третью строфу Пушкин продолжил, кажется, не сразу (другим пером): она начата на свободном месте листа, в другом его положении:
				Земля была б без них пустыня
						[и без бытия]
				[Отечество]       святыня
[И]               [семья]
В конечном итоге, «Моя родословная» оказалась у Пушкина этаким «полемическим» документом и рассматривалось им как очередной «опыт отражения некоторых нелитературных обвинений». Воспринятый как «косвенная сатира на происхождение некоторых фамилий» (XIV, 241-242), он оказывался интересен прежде всего своим «политическим» подтекстом: противопоставление «старинного» русского дворянства той «новой знати», которая и составила всесильную придворную бюрократию, управляющую Россией. Подобное памфлетное семантическое «многоцветие» видим только в окончательной редакции стихотворения. Первоначальное «начало» явно «выбивалось» из подобного содержания и не было использовано.
Через некоторое время – когда стало понятно, что начатый набросок «не ложится» в структуру «Моей родословной», Пушкин перебелил написанное на другом листе, восприняв как вполне законченное и цельное афористическое стихотворное высказывание:
				Два чувства дивно близки нам,
				В них обретает сердце пищу:
				Любовь к родному пепелищу,
				Любовь к отеческим гробам.
				На них основано от века
				По воле Бога самого
				Самостоянье человека,
				Залог величия его.
Во втором автографе (ПД 137) это стихотворение явно перебелено с первого: Пушкин уверенно, без какой-либо правки, переписал его – в качестве завершенного текста, «отпочковавшегося» от «Моей родословной» и решавшего иные задачи. Эта «завершенность» подчеркнута конечным рисунком геральдического «орла»: подобные графические «завершения» в рукописях Пушкина были знаком «удовлетворительной концовки».
Но через какое-то время (вероятно, уже по возвращении из Болдина) поэт вновь вернулся к этому тексту. И – другими чернилами и другим пером – целиком вычеркнул второе четверостишие. И тем же пером начал прорабатывать дальнейшее, вернувшись к набросанной третьей строфе чернового автографа: «Земля без них одна пустыня», «Без них нам тесный мир пустыня» и т.д. Наконец, получилось следующее чтение:
				Животворящая святыня! –
				Земля была без них мертва
				Как                     пустыня
				И как Алтарь без Божества.
Заметим, что подобное прочтение (которое Т.Г. Цявловская представила в качестве основного текста второй строфы) – далеко не единственное: Пушкин дал два не зачеркнутых варианта (следом за зачеркнутым текстом – и на полях!), предоставив пушкинистам возможность в данном случае «досочинить» что угодно. Ибо позднее он к этому наброску больше не обращался. Образец такого «досочинения» представил, например, Л.М. Аринштейн, предложивший в третьем стихе этого четверостиший редакторскую конъектуру: «Как [без оазиса] пустыня». Но подобная конъектура только еще более запутывает проблему.
Творческая история наброска Пушкина о «двух чувствах» - если его рассматривать имманентно – представляется несколько загадочной. В самом деле: почему Пушкин вычеркнул самое сильное место и самую важную мысль – о «самостоянье человека»? Между прочим, из-за того, что вторая строфа автографа «ушла» в варианты, в «Словаре языка Пушкина» отсутствует замечательный пушкинский неологизм: самостоянье.
Из сказанного вытекает важный текстологический вывод:
Тот текст интересующего нас пушкинского стихотворения, который – в качестве основного – представлен в Большом академическом издании, не может считаться удовлетворительным дефинитивным текстом. В нем оказались некритически соединены следы двух этапов работы над произведением. В этом тексте первое, вполне отделанное четверостишие («Два чувства дивно близки нам…» и т.д.) оказалось объединено со вторым («Животворящая святыня…»), отражающим последующую, не очень удачную, попытку «доделки» стихотворения и  к тому же явно не завершенную.
То четверостишие, которое поначалу присутствовало в пушкинском беловике как заключительное («На них основано от века…») «ушло» при подобном прочтении в «варианты» - на том основании, что позднее Пушкин его зачеркнул. В целом же стихотворение рассматривается как «черновой набросок» - на это прямо указывает примечание в Малом академическом издании.
Неправомерность такого текстологического решения как будто давно ощущается некоторыми серьезными пушкинистами. Так, Л.С. Сидяков в работе, посвященной характеристике болдинской лирики, привел это стихотворение, в нарушение всех текстологических правил (о чем специально поведал в примечании), в составе трех четырехстиший. И стихотворение оказалось вполне соответственным его характеристике как произведения, которое «конденсирует психологический комплекс» пушкинской лирики рубежа 1830-х гг. Подобное заявление не очень вяжется с «черновым наброском».
Стихотворение «Два чувства дивно близки нам…», имеющее беловой автограф, в сущности, и не является черновым наброском. Оно, как мы помним, «отпочковалось» от первоначального (не памфлетного) замысла «Моей родословной» - и приобрело тот вид, который самому автору представлялся вполне завершенным. Переписав стихотворение набело (от «Два чувства дивно близки нам…» до «Залог величия его»), Пушкин тем самым обозначил цельность и завершенность поэтического высказывания. И на этапе его «болдинского» творчества оно существовало в его сознании в этом самом, вполне «беловом», виде.
И если, уже покинув Болдино, Пушкин почему-то решил «развить» привлекательные для него «конденсирующие» идеи этого стихотворения и начал работу над его продолжением (но не завершил!), то это вовсе не отменяет того этапа, когда стихотворение ощущалось как законченное. Причины, по которым Пушкин начал – и не завершил – работу над этим стихотворением, не очень понятны – важно, что эта операция проделывалась с уже «готовым», перебеленным текстом. 
С.А. Фомичев заметил по этому поводу: «Могут сказать, что Пушкина этот текст не вполне удовлетворял, иначе бы он не принялся его исправлять. Но, во-первых, и о напечатанных своих произведениях он порой высказывался довольно критично, а во-вторых, невозможно доказать, что редакторское дополнение ему бы понравилось больше, нежели собственный текст, хотя бы и черновой».
Поэтому логичнее именно болдинский беловой автограф принять как основной текст, а в «варианты» перенести именно последнее, незавершенное четверостишие («Животворящая святыня…» и т.д.). 
Поэтическая мысль Пушкина в данном случае предельно проста: два духовных чувства определяют человеческое самостоянье – то есть его неповторимость и значимость посреди множества ему подобных существ окружающего мира. 
Но эта мысль не очень подходила для начала «Моей родословной» - в том окончательном виде, в каком этот памфлет явился. Воспринятый как «косвенная сатира на происхождение некоторых фамилий», он оказывался интересен прежде всего своим «политическим» подтекстом: противопоставление «старинного» русского дворянства той «новой знати», которая и составила всесильную придворную бюрократию, управляющую Россией.
Всё это не совмещалось с начальным воспеванием «обрядов», создающим элегическую ноту тоски по ушедшим «мертвым прадедам». Здесь, по большому счету, восстанавливалось то же «карусельное» состояние: гордость своим «не отречением» от «рыцарства» («кто б ни был я»!) и внутренним ощущением «рыцарственности», – и непременный «турнир», на который рыцарь готов вызвать всех несогласных. 
Иными словами, это классическое пушкинское стихотворение периода «болдинской осени» тоже кажется выросшим из старого сочинения Пушкина-дяди о московском каруселе. И, конечно, из внутренней драматургии детских воспоминаний.

«Умен покорный мещанин»

Пушкин очень любил и хорошо знал известный анекдот о прославленном «птенце гнезда Петрова» князе Якове Федоровиче Долгоруком (1639-1720). Принявший сторону Петра еще во время стрелецкого бунта 1682 г., Долгоруков оказался верным его сподвижником: был послом во Франции и Испании, судьей в Московском приказе, участвовал в Азовских походах, был взят в плен в сражении при Нарве, более 10 лет находился в неволе в Швеции. В 1711 г. – бежал, после возвращения стал сенатором. Живя в Швеции, он имел возможность ознакомиться с европейским строем жизни и государственными порядками – и потому сделался полезным советником и сподвижником в реформах. 
В 1717 г. Петр назначил Долгорукова президентом Ревизион-коллегии. Здесь он явился строгим и неподкупным контролером доходов и расходов казны, неизменно руководясь правилом, высказанным при решении одного дела в сенате: «Царю правда лучший слуга. Служить — так не картавить; картавить — так не служить». Следование этому правилу создало Долгорукову репутацию человека прямодушного и неподкупного, имевшему право «противоречить» самодержавному императору «часто с грубостию» (М.М. Щербатов). Особенной популярностью пользовался один апокриф: как-то старший сенатор Долгоруков, несогласный с царским указом, «разодрал» его при всём сенате, – а Петр, разобравшись, в чем дело, не только не наказал строптивого сенатора, но принял его сторону.
Такого рода истории находились, по существу, в ряду «официально» поддержанных апокрифов, «угодных» самодержавной власти. В границах «петровской мифологии» подобные анекдоты свидетельствовали: самодержец любит правду и справедливость и готов поддерживать их даже и в том случае, если они выражаются «с грубостию».
В своих сочинениях Пушкин четырежды вспоминал об этом персонаже петровской эпохи и, в частности, апеллировал именно к этому апокрифу. 
В «Некоторых исторических замечаниях» (1822) поминается «указ, разорванный кн. Долгоруким» (XI, 14). 
В «Стансах» (1826) одной из симпатичных черт Петра Великого указывается то, что 
И был от буйного стрельца 
Пред ним отличен Долгорукой» (III, 40). 
В «Моей родословной» (1830) этому князю Долгорукову противопоставлен некий иной персонаж:
Счастлив князь Яков Долгорукой,
				Умен покорный мещанин (III, 262).
Наконец, в «Table-talk» Пушкин привел этот исторический эпизод целиком: «Славный анекдот об Указе, разорванном к<нязем> Яковом Долг<оруким>, рассказан у Голикова ошибочно и не в полне. Д<олгорукой> после дерзкого своего поступка уехал домой из сената. Государь, узнав обо всем, очень прогневался и приехал к нему. Кн<язь> Яков стал перед ним на колени и просил помилования. Государь, побранив его, стал с ним рассуждать о сущности разорванного Указа. Д<олгорукой> изложил ему свое мнение. – Разве не мог ты то же самое сказать, - заметил ему Петр, - не раздирая моего Указа? – “Правда твоя, государь, - отвечал Д<олгорукой>, - но я знал, что если я его раздеру, то уже впредь таковых подписывать не станешь, жалея мою старость и усердие”. Государь с ним помирился, но, приехав к себе, приказал царице, которая к кн<язьям> Долгоруким была особенно милостива, призвать князя Якова и присоветовать ему на другой день при всем сенате просить прощения у государя. Кн<язь> Яков начисто отказался. На другой день он, как ни в чем не бывало, встретил в сенате государя и более, чем когда-нибудь, его оспоривал. Петр, видя, что с ним делать нечего, оставил это дело и более о том уже не упоминал.
					(Сл<ышал> от кн. А.Н. Г<олицына>)» (XII, 162-163).
Как видно, в разные годы он осмысливал «славный анекдот» по-разному.
В 1822 г. в нём раскрывалась для Пушкина «необыкновенная душа самовластного государя».
В 1826-м он, переживший и разгром восстания декабристов, и собственное «прощение», разделяет казненного «буйного стрельца» и мудрого прямодушного царедворца.
В 1830 г. Пушкин соотносит Долгорукого уже не с «буйным стрельцом», а с «покорным мещанином»; ср. вариант авторизованной копии: «Не всяк князь Яков Долгорукой / Счастлив покорный мещанин» (III, 875). Иными словами: что дозволено Долгорукому, может боком выйти для другого «непокорного».
Наконец, в середине 1830-х годов, он пытается обратиться к тому же анекдоту, уточняя его в сравнении с источником, пытаясь изложить «в полне». В пушкинской уточненной и более полной версии «славного анекдота» усилен мотив сохранения дворянской чести и государственной прямоты Долгорукого – и мотив его особенного «счастья»: даже царь, наконец, понял, «что с ним делать нечего».
При этом Пушкин исходит из просветительской традиции XVIII столетия, в границах которой Яков Долгоруков особенно выделялся из всего царского окружения. Историк и публицист времен Екатерины Великой М.М. Щербатов (1733-1790) в своем «Рассмотрении о пороках и самовластии Петра Великого» замечал: «…князь Яков Федорович Долгоруков никогда не нашел в супротивлениях своих Государю в Сенате себе помощников. И тщетно он суровыми и справедливыми своими предложениями два определения, подписанные Государем, отменил: о привозе на переменных лошадях провианту в Петербург на армию и о набрании посохи, на содержании народном, для делания Ладожского канала; в обоих сих случаях, ни в других, никто соучастником его твердости не был; единый сам Государь терпел его грубые, но справедливые предложения, и, хотя с стеснением сердца, превозмогая себя, на оные соглашался».
Историк тут же задавал риторический вопрос, сам же на него отвечая: «Чего же ради никто другой ни в беседах, ни в Сенате и нигде инде таковой правды не говорил, как сей бессмертия достойной князь Долгоруков? Того ради, что они более желали приобрести милость государскую, нежели, говоря правду, его почтение: желали чинов и имений».
Позднейшие историки, однако, вовсе не были склонны идеализировать личность «старшего сенатора» и выставлять Я.Ф. Долгорукова едва ли не «правозащитником» перед лицом самодержавного властителя. Так, С.М. Соловьев в своей капитальной «Истории России с древнейших времен» пишет о нем в связи с делом царевича Алексея (в котором его роль была весьма сомнительна) и в связи с системой «фискальства», внедрявшейся Петром: из фискальских донесений следовало, что за «идеальным» сенатором «тоже водились грешки».
В отыскании исторических сведений об этом «идеальном» сенаторе петровской эпохи Пушкин, между тем, тоже не ограничивался трудом Голикова. В его конспекте «История Петра» отмеченные поэтом факты, которые связаны с Долгоруким, как видно из труда В.С. Листова, как правило, опираются на какие-то иные (не «голиковские») источники. Среди таковых фактов есть и замечания, касающиеся весьма интимных деталей, например: «Шафирова Петр неоднократно увещевал и наказывал келейно; что случалось со всеми его сподвижниками, кроме Шереметева и, может быть, Князя Як. Долгорукова».
Вероятнее всего, Пушкин в данном случае использовал сведения, пришедшие из каких-то устных сообщений, table-talks. Правда, источник приведенного выше «уточненного» анекдота, прямо указанный в автографе представляет дополнительную «загадку». 
Дело в том, что князь Александр Николаевич Голицын (1773-1844), от которого поэт «слышал» сообщенное известие о Петре и Я. Долгоруком, отнюдь не принадлежал к числу людей, с которыми Пушкин мог когда-либо вести «застольные беседы». Голицын был еще с детства близок ко двору Екатерины II; был в те времена товарищем детских игр, ее внука, будущего императора. С воцарением Александра I он стал крупным чиновником: обер-прокурор синода, главноуправляющий иностранными исповеданиями, а в 1816-1824 гг. – министр народного просвещения. На последней должности прославился ханжеством и жесточайшими гонениями печати и университетского образования, – так что замена его «старцем» А.С. Шишковым приветствовалась русским обществом.
Пушкин сталкивался с ним исключительно в официальных ситуациях. Так, в 1817 г. Голицын, в качестве министра просвещения, присутствовал на выпускных экзаменах в Царскосельском лицее, а на выпускном акте представлял всех окончивших Александру I. В августе 1828 г. Голицын допрашивал Пушкина по делу о «Гавриилиаде». Вряд ли во время этих актов Пушкин мог «слышать» от сановника какие-то интимные анекдоты. Возможно, что они могли быть известны поэту через другого своего знакомого, Юрия Никитича Бартенева, долгое время служившего чиновником в канцеляриях, возглавляемых Голицыным. Дело в том, что в частной жизни министр просвещения был человеком довольно общительным и добродушным: позднее были даже изданы «Рассказы кн. А.Н. Голицына, записанные Ю.Н. Бартеневым» (среди них, между прочим, есть рассказы и о Пушкине). В этом случае, правда, Пушкин покривил душой, не упомянув Бартенева как «посредника» при передаче «анекдотов» многознающего Голицына: пушкинские пометы однозначно свидетельствуют: «Сл<ышал> от кн. А.Н. Г<олицына>».
Пушкин довольно часто помечал источник своих «разговоров»: «С<лышал> от Д<митриева>» (XII, 161); «Сл<ышал> от гр. Вельгор<ского>» (XII, 165) и т.п. Пометой «Сл<ышал> от кн. А.Н. Г<олицына>» снабжены целых три «анекдота»; помимо приведенного выше – «Государыня (Ек<атерина> II) говаривала…» и «Некто, отставной мичман…» (XII, 403). Все они – о Петре I и его эпохе; все – имеют вполне официальный и «прославляющий» самодержца смысл. Так что, возможно, что Голицын рассказывал их еще в пору ранней молодости Пушкина – например, во время одного из лицейских экзаменов – «для назидания юношества». 
Но в этом случае получается, что Пушкин, запомнив поразивший его факт еще в юности и постоянно обращаясь к нему, всякий раз интерпретировал его по-разному: то обратит внимание на «необыкновенную душу» властителя, то – на особенное «отличение» им именно прямодушного, правдивого сподвижника.
Для нас в данном случае наибольший интерес представляет та интерпретация «славного анекдота», которая дана в «Моей родословной». И тот персонаж, который представлен в оппозиции к князю Долгорукову. «Я мещанин, я мещанин…» - этот показательный своей парадоксальностью рефрен «Моей родословной» отметили первые слушатели этого памфлета – отец и сын Вяземские.
Слово мещанин оказывается представлено в некоторых авторитетных списках пушкинского памфлета в качестве заглавия: «Пушкин-мещанин», «Моя родословная, или Русской мещанин». Более того: в 1836 г. Пушкин с удовольствием  констатировал в помещенном в третьей книжке «Современника» «отрывке из сатирической поэмы», само заглавие которого корреспондировало с «Моей родословной» («Родословная моего героя») собственную «мещанскую» ментальность:
				Я сам – хоть в книжках и словесно
				Собратья надо мной трунят –
				Я мещанин, как вам известно,
				И в этом смысле демократ… (III, 427)
Среди многочисленных ранних копий этого стихотворного памфлета сохранились и такие, в которых рефрен каждой из восьми строф основного текста был унифицирован: «Я мещанин, я мещанин», - точно в той форме, в которой Пушкин читал это стихотворение у Вяземских. Л.С. Сидяков, детально исследовавший эти копии, предположил даже, что они отражают раннюю редакцию памфлета: позднее, написав стихотворение в письме к А.Х. Бенкендорфу от 24 ноября 1831 г., Пушкин значительно изменил многие формулы.

						*
Существует устойчивое мнение, что именование себя мещанином имеет у Пушкина вполне положительные коннотации. Так, в известной монографии А.Г. Гукасовой читаем, что пушкинский памфлет – это «не плач по потерянным привилегиям 600-летнего дворянства, не защита прав старой знати, а своего рода “декларация прав человека и гражданина”, декларация “мещанина”, грамотея-стихотворца, отстаивающего право жить своим трудом». И далее утверждается, что лирический герой «Моей родословной» «направляет свои удары против тех, кто нигилистически отрицает прошлое, а также против тех, кто некритически прославляет старое и отживающее принимает за новое, он весь обращен в будущее».
Еще с большим пафосом Г.В. Краснов заявил, что понятие «мещанин» в контексте стихотворения Пушкина – едва ли не символический образ: «”Мещанин” – не сословный образ, персонаж, прямо не противоположный новой аристократии, царедворцам. Мещанин – вне дворянских интриг. Стих 24-й - “Я, слава Богу, мещанин” оказался самым устойчивым, сразу найденным в творческой истории “Моей родословной”. В нем выражена своего рода гарантия от разных посягательств на свободу личности». По мысли исследователя, даже такие понятия, как «грамотей» и «стихотворец» в тексте памфлета «олицетворяют тип труженика, образованного человека, равноправного гражданина».
В беллетризированном комментарии В.И. Порудоминского и Н.Я. Эйдельмана к пушкинскому стихотворению тоже утверждается, что смысл его заключается в том, что там «прямо задеты влиятельнейшие фамилии, “светская чернь”, оттеснившая честных, упрямых, неукротимых; новая знать (“чем новее, тем знатней”), выросшая и укрепившаяся в XVIII и начале XIX века». И далее: «”Я мещанин”, - повторяет Пушкин, обыгрывая наименование одного из непривилегированных сословий Российской империи. Стыдиться нечего: “нижегородский мещанин” Козьма Минин спасал отечество, а “Фиглярин” считается дворянином только на Мещанской улице в Петербурге, известной публичными домами. Но уничижительное “Я мещанин…” (заимствованное из близкого по мысли стихотворения французского поэта Беранже), конечно, одна из формул пушкинской гордости своим шестисотлетним дворянством… Пусть это дворянство оттесненное, небогатое, но всё же привилегированное…».
Но подобному представлению: соотнесение себя с мещанином как «формула пушкинской гордости» явно противоречит, во всяком случае, одна – шестая – строфа пушкинского памфлета, в которой повествуется о «казненном Пушкине» (так ее герой назван в «плане» «Моей родословной»). Это противоречие уже было отмечено в специальной работе Н.М. Фортунатова, посвященной как раз этой строфе. Исследователь подробно откомментировал первые ее четыре стиха:
				Упрямства дух нам всем подгадил:
				В родню свою неукротим,
				С Петром мой пращур не поладил
				И был за то повешен им. (III, 262)
Н.М. Фортунатов обратил внимание на то, что упомянутый здесь «пращур», Федор Матвеевич Пушкин, казненный в 1697 г. за участие в стрелецком бунте, погиб гораздо более страшной смертью: был не «повешен», а четвертован по приказу всевластного императора. Пушкин «смягчает» ужас казни – и внутренне сам личностно переживает его судьбу: страшная смерть Федора Пушкина нанесла непоправимый удар всему роду, которому с той поры уже не удалось «подняться».
Но показательно еще, что казненный «упрямый» стрелец в этом контексте противопоставляется двум другим типам русского общества: с одной стороны, «счастливому правдолюбцу» Якову Долгорукову, с другой – молчаливому и всему «покорному» мещанину. И коннотация понятия мещанин в этой строфе становится далеко не «положительной». Выпишем рефрены всех восьми строф основного текста пушкинского памфлета – рефрен именно шестой строфы кажется семантически не соответствующим всему остальному:
				…Я просто русский мещанин.
				…Я, братцы, мелкий мещанин.
				…Я, слава Богу, мещанин.
				…Нижегородский мещанин.
				…Бывало… но – я мещанин.
				…Умен покорный мещанин.
				…И я родился мещанин.
				…Я сам большой: я мещанин.
Слово мещанин стоит в самой ударной позиции – да к тому же еще и осложнено знаком «ожидаемой» рифмы. В шести случаях оно прямо соотнесено с лирическом героем стихотворения, маркированным как я: Я = мещанин. Или, в крайнем случае, не я, но истинный и уваженный в национальной памяти «мещанский» персонаж: «Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, м<ожет> б<ыть>, все наши старинные родословные…» (XI, 162). 
И лишь в единственном случае появляется некий мещанин, который «умен», потому что «покорен» - ср. варианты: «Счастлив смиренный мещанин», «Счастлив бесспорный мещанин» (III, 874), «Блажен покорный мещанин», «Блажен смиренный мещанин» (III,  876). Этот самый «покорный мещанин» неожиданно оказывается трудноуловимой фигурой: он еще и «блажен», и «смирен», и «счастлив». А самое главное – «бесспорен».
 «В одной газете официально сказано было, что я мещанин во дворянстве. Справедливее было бы сказать: дворянин во мещанстве» (XI, 160). Этой фразой Пушкин начал рассуждение о собственной родословной в болдинских полемических заметках, позднее названных «Опровержение на критики». Но эта написанная фраза, замечательная, казалось бы, по своей афористической завершенности, - тут же зачеркивается (см. автограф ПД № 1081). Почему?
Поэт в данном случае имел в виду заметку в «Северной пчеле» (1830 № 94). Ф.В. Булгарин во «Втором письме из Карлова» выступил против «литературной аристократии». Его выпад против Пушкина начинался апелляцией к Мольеру: «Жаль, что Мольер не живет в наше время. Какая неоцененная черта для его комедии “Мещанин во дворянстве”! Добрые люди! мне, право, жаль их. Какой вздор они вскидывают сами на себя. <…> Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому! Думали ли тогда, что к этому негру признается стихотворец!».
Переданный Булгариным «анекдот» стал, как известно, основой «постскриптума» к «Моей родословной» («Решил Фиглярин, сидя дома…»). Но не менее показательным в данном случае стало и упоминание Мольера.
Дело в том, что произведение французского комедиографа «Le Bourgeous gentilhomme» (1670) в русском переводе с конца XVIII в. существовало как «Мещанин во дворянстве». В мольеровской комедии был осмеян буржуа Журден, стремящийся во что бы то ни стало проникнуть в благородное сословие и прибегающий для этого к помощи множества лиц (от портного до учителя философии). В своем неумеренном подражании «благородным» он неизменно попадает в смешное положение. В русском же переводе незамысловатая семантика комедии Мольера приобрела дополнительное – сословное – осмысление. Выражение «мещанин во дворянстве» стало крылатым и стало основой возможной только в России бинарной оппозиции: дворянин – мещанин. 
В России мещанином назывался «горожанин низшего разряда, состоящий в подушном окладе и подлежащий солдатству». А дворянином, соответственно, человек, «благородный по роду или по чину, принадлежащий к жалованному, высшему сословию, коему одному только предоставлено право владеть населенными именьями, людьми» (В.И. Даль). Мещанин принадлежал к «податным сословиям», дворянин – к «неподатным». Поскольку в пушкинские времена городское население России было невелико, то число «дворян» и «мещан» было сопоставимым в количественном отношении. Но если мещанин в пределах закона считался «единичным», частным лицом, то дворянин в формулах государственного права был частью «совокупности лиц, связанных круговой порукой для обеспечения исправного отбывания в пользу государства податей и повинностей».
С появлением от Мольера пришедшей бинарной оппозиции понятие мещанство осложнилось иносказательным, «нравственным» значением: «взгляды и направление низкого уровня – вне возвышенных стремлений». Это представление о мещанине как о человеке с мелкособственническими обывательскими интересами и узким нравственным кругозором, а о бытовом мещанстве как о пошлой жизни «с ее грошами, харчами, нелепыми разговорами и никому не нужной условной добродетелью» - проникло в русское сознание уже во второй половине XIX века (ср. заглавие повести Н.Г. Помяловского «Мещанское счастье», тоже ставшее «крылатым»). Но начало формирования такого представления об идеологическом «мещанстве» относится уже к пушкинским временам. 
В ХХ столетии мещанство стало осознаваться уже как нечто противоестественное прогрессу и враждебное светлому будущему человечества. Вот показательное «лозунговое» разоблачение советского поэта образца 1938 года:
Лишь мещанин придумать мог
Мир без страстей и без тревог;
Не только к звукам арф и лир
Мы будем приучать детей.
Мир коммунизма – дерзкий мир
Больших желаний и страстей.
Показательно, что в данном случае бинарная оппозиция мещанин – дворянин с легкостью сменилась бинарной же оппозицией мещанство – коммунизм. 
Вернемся, однако, к пушкинскому содержанию оппозиции мещанин – дворянин. Первое слагаемое («мещанин») не несет в ней никакого отрицательного оттенка значения. Более того: в прямом сопоставлении со вторым слагаемым («дворянин») понятие мещанин оказывается даже по-своему значительнее как в бытовом, так и в политическом отношении. Пушкин ощущает в этом слове его происхождение от место (в значении «посад, селение в виде города»); мещанин – это человек, нашедший себе применение не в работе на земле (как крестьянин), а – на «месте».
Впервые указанная оппозиция является у Пушкина в «Романе в письмах» (1828): 
«Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижения наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат. Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: “Гр<ажданину> Ми<нину> и кн<язю> <Пожарскому>”? Какой к<нязь> П<ожарский>? Что такое гр<ажданин> Ми<нин>? Был окольничий кн<язь> Дм<итрий Михайлович Пожарский> и мещанин Козь<ма> Минич Сухор<укой>, выборный чело<век> от всего г<осударства>. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей» (VIII, 53).
Знаменитый памятник на Красной площади кажется Пушкину символичным, ибо естественным образом демонстрирует единение и общность исконных интересов разных российских сословий в трудную минуту спасения отечества. Никакого противоречия «дворянина» и «мещанина» не существует: оба стоят рядом. А те, которые пренебрегают «гордостью воспоминаний», искажают «прошедшее» даже в надписи на памятнике.
В «Сценах из рыцарских времен» (1835) Пушкин демонстрирует европейскую антиномию «дворянина» и «мещанина». Ученый монах Бертольд разъясняет герою, который «не любит своего состояния»: «Всякое состояние имеет свою честь и свою выгоду. Дворянин воюет и красуется. Мещанин трудится и богатеет. Почтен дворянин за решеткою своей башни – купец в своей лавке…» (VII, 220). Но то в «рыцарской» Европе.
На Руси, где «замковая» культура не сложилась, где «феодализма не было» (XI, 127), всё формировалось иначе. И мещанин не превратился в презираемого изгоя, который, как на Западе, «недостоин дышать одним воздухом с дворянином» (VII, 219). Напротив, в определенном отношении бытие «мещанина» оказывается для дворянина Пушкина даже желаемым. Накануне свадьбы с Натальей Гончаровой он пишет П.А. Плетневу из Москвы, планируя ближайшее будущее: «Душа моя, вот тебе план жизни моей: я женюсь в сем месяце, полгода проживу в Москве, летом приеду к вам. Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь – как тетки хотят. Теща моя та же тетка. То ли дело в П<етер>Б<урге>! заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексевна» (XIV, 143).
Величайшая жизненная ценность для зрелого Пушкина – независимость – оказывается напрямую соотнесена с бытием мещанина. Мещанин в своем естественном положении – «трудится и богатеет». А важность последнего обстоятельства поэт осознал еще в 1824 г. («Разговор Книгопродавца с Поэтом»):
				Внемлите истине полезной:
				Наш век – торгаш; в сей век железный
				Без денег и свободы нет (II, 329).
Но дело не только в деньгах. Показательно, что персонажами пушкинских произведений 1830-х годов всё чаще становятся так называемые «простые люди»: либо прямые мещане, живущие в «мещанском» районе Петербурга («Домик в Коломне»), либо небогатые дворяне, ведущие вполне «мещанское» бытие и имеющие вполне «мещанские» мечты («Медный всадник»). Особенно показательны эти мечты героя, пространно представленные в беловой редакции:
				“И размечтался как поэт:
				А почему ж? за чем же нет?
				[Я небогат, в том нет сомненья,
				И у Параши нет именья.
				Ну что ж? какое дело нам
				Ужели только богачам]
				Жениться можно? я устрою
				Себе смиренный уголок,
				Кровать, два стула, щей горшок
				Да сам большой… чего мне боле?
				Не будем прихотей мы знать,
				По воскресеньям летом в поле
				С Парашей буду я гулять;
				Местечко выпрошу; Параше
				Препоручу хозяйство наше
				И воспитание ребят…
				И станем жить – и так до гроба
				Рука с рукой дойдем мы оба,
				И внуки нас похоронят…” (V, 489)
Самое интересное, что в этом развернутом «мечтании» Евгения из «Медного всадника» содержатся явные переклички с «мечтаниями» лирического героя самого Пушкина накануне женитьбы:
				Мой идеал теперь – хозяйка,
				Мои желания – покой,
				Да щей горшок, да сам большой (VI, 201).
Бытие мещанина, как и его ограниченное «мещанское счастье» как будто представляется Пушкину неким желаемым, но недостижимым идеалом. Он далеко не случайно причислял себя к «мятежному» дворянскому роду, часто преувеличивая эту «мятежность».
Боярин Гаврила Григорьевич Пушкин изображен в «Борисе Годунове» совсем не таким, каким был в действительности: его черты «мятежника» прямо преувеличены. Противником узурпатора власти (Екатерины II) представлен в «Моей родословной» Лев Александрович Пушкин, дед поэта с отцовской стороны – чего на самом деле не было. Пушкину, однако, хотелось, чтобы история его рода выглядела именно так – и он преображает, «мистифицирует» семейные предания. 
Бытие дворянина изначально предполагает непокорность самодержавному правлению: его извечное «упрямство» оказывается единственной порукой поддержания чести и единственным способом достижения желаемой независимости. А мещанин этой самой независимости может достичь гораздо проще: «тихим» трудом и «малыми» желаниями, осуществление которых никому не будет помехой… «Покорный мещанин» потому и умен, что может, в отличие от «упрямого» дворянина не лезть на рожон. Последнее особенно опасно – ибо «не всяк князь Яков Долгорукой».
Поэтому то парадоксальное положение, в которое оказался поставлен Пушкин – положение «дворянина во мещанстве» - таило в себе серьезные жизненные опасности. Он оказывался «белой вороной» для многих окружающих и поневоле получалось так, что он приобретал влиятельных врагов… Профессиональное занятие литературой – в сущности, «мещанское» занятие, - а круг поэтов Пушкин не случайно назвал «цех задорный» (имея в виду «цеховых» ремесленников, наиболее близких к мещанам по сословному положению). 
А «дворянину во мещанстве» только и оставалось, что, соответственно исконно присущей его сословию  заботе о сохранении дворянской чести, «писать стихи да ссориться с царями» (XV, 130). 
Кажется, это странное сословное положение Пушкина сумел понять Н.С. Лесков, который в одной из заметок 1869 г. коснулся именно «Моей родословной»: «Пушкин, которому многие из гонителей Сперанского недостойны были разрешить ремня у ног, рискнул печатно сознаться, что он, по своему происхождению, “темный мещанин”». И далее Лесков с гневом пересказывает историю «травли» Пушкиным и тем направлением, к которому он принадлежал, «купца» Николая Полевого.
Пересказывая этот конфликт, Лесков откровенно принимает «сторону Полевого» (которого современники «все-таки любили») и журит Пушкина за странный «аристократизм мещанина». При этом Пушкину приписываются две не принадлежавшие ему эпиграммы на издателя «Московского телеграфа» («Журнала нового издатель…» и «Рука Всевышнего три чуда совершила…»). Приведя их, Лесков делает вывод:
«Ревность к направлению так отуманивала великий, жизнь обнажающий до дна ум поэта, что он даже не прозрел, что злое слово его о Полевом всего более потешит именно тех, кого сам Пушкин мог и должен был считать неисправимейшими врагами лучших своих симпатий».
Так оно, в конце концов, парадоксальным образом и выходило. 
Русская история – как и драматизированная биография – вообще движется не линейными, а парадоксальными ситуациями.

«Лицейский дух»

24 декабря 1829 г. Пушкин в «первой арзрумской» тетради (ПД 841, л. 26 об.) записал начало последней главы «Онегина», посвященное его лицейским годам. В черновой рукописи оно выглядело так:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал
Читал украдкой Апулея
А над Виргилием зевал
Когда ленился и проказил,
По кровле <и> в окошко лазил
И забывал Латинской класс
Для алых уст и черных <глаз> –
Когда тревожить начинала
Мне сердце смутная (?) печаль
Когда та<инственная> даль
Мои мечтанья увлекала
И летом                    для дня
Будили радостно меня

Когда французом называли
Меня задорные друзья
Когда педанты предрекали
Что ввек повесой буду я
Когда по розовому полю 
Резвились и бесились вволю
Когда в тени густых аллей
Я слушал клики лебедей
На воды светлые взирая (VI, 507-508)
В сентябре 1830 г. Пушкин, запертый в Болдине, дописывал эту, последнюю, главу. В «болдинской» рукописи (ПД 937) начальное отступление о Лицее занимало пять «онегинских строф» - 70 стихов:
			I
В те дни когда в садах Лицея 
Я безмятежно расцветал 
Читал охотно Елисея 
А Цицерона проклинал 
В те дни как я поэме редкой 
Не предпочел бы мячик меткой 
Считал схоластику за вздор 
И прыгал в сад через забор 
Когда порой бывал прилежен 
Порой ленив, порой упрям 
Порой лукав, порою прям 
Порой смирен, порой мятежен 
Порой печален, молчалив 
Порой сердечно говорлив
II
Когда в забвеньи перед классом 
Порой терял и взор и слух 
И говорить старался басом 
И стриг над губой первый пух 
В те дни... в те дни когда впервые 
Заметил я черты живые 
Прелестной девы, и любовь 
Младую взволновала кровь 
И я тоскуя безнадежно 
Томясь обманом пылких снов 
Везде искал ее следов, 
Об ней задумывался нежно, 
Весь день минутной встречи ждал 
И счастье сладких мук узнал
III
В те дни — во мгле дубравных сводов
Близ вод текущих в тишине
В углах Лицейских переходов
Являться Муза стала мне
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась — Муза в ней
Открыла пир своих затей;
Простите хладные Науки!
Простите игры первых лет!
Я изменился, я поэт
В душе моей едины звуки
Переливаются, живут
В размеры сладкие бегут.
IV
Везде со мной, неутомима 
Мне Муза пела, пела вновь 
(Amorem canat aetas prima) 
Всё про любовь да про любовь 
Я вторил ей — младые други, 
В освобожденные досуги, 
Любили слушать голос мой — 
Они пристрастною душой 
Ревнуя к братскому союзу, 
Мне первый поднесли венец 
Чтоб им украсил их певец 
Свою застенчивую Музу. 
О торжество невинных дней! 
Твой сладок сон души моей
V
И свет ее с улыбкой встретил 
Успех нас первый окрылил 
Старик Державин нас заметил 
И в гроб сходя благословил 
И Дмитрев не был нам хулитель 
И быта русского хранитель 
Скрижаль оставя, нам внимал 
И Музу робкую ласкал —
И ты, глубоко вдохновенный
Всего прекрасного певец,
Ты, идол девственных сердец,
Не ты ль, пристрастьем увлеченный
Не ты ль мне руку подавал
И к славе чистой призывал (VI, 619-621)
В окончательном печатном тексте из этих 70 стихов осталось 18: Пушкин «отсек» все «посторонние» мелочи, оставив из собственной оценки своих лицейских лет то главное, чем оказался отмечен Лицей в его жизни: именно здесь он ощутил себя Поэтом. Не тем, кто «рифмы плесть умеет прекрасно» (такого рода поэзия, как указал племянник Пушкина Л.Н. Павлищев, «была родовою особенностью Пушкиных…») – а именно Поэтом, чей дар как бы привнесен свыше, явлением Музы. Этот дар предполагает не просто умение «складно» выражать свои чувства, – а способность испытывать «нетрадиционные» чувства, которые, будучи словесно осмыслены, могут по-новому осветить духовную жизнь других людей.
Здесь, помимо всего прочего, проявилась знаменитая пушкинская работа над словом. Вот как зазвучали – в окончательной редакции – первые четыре стиха:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал… (VI, 165)		
	В качестве «запретного», но «привлекающего» чтения Пушкин, после некоторых колебаний, предпочел указать не «ироикомическую» травестийную поэму Василия Майкова «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771), а более «светского» римского Луция Апулея – его роман «Золотой осел», содержал несколько блистательных эротических образов. Другой римский автор – Цицерон (или Вергилий в черновом варианте) был «образцовым» для уроков латинского языка, где надлежало переводить его знаменитые речи. Сначала Пушкин пробовал указать, что «зевал» над сочинениями великого трибуна, потом – что «проклинал» их, пока, наконец, не нашел самое убийственное наказание для скучного писателя: просто «не читал» его… 
Из соображений «экономии» Пушкин убрал из окончательной редакции главы и перечисление тех поэтов, которые напутствовали его лицейское творчество (И.И. Дмитриев, Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский – именно они поминаются в приведенной выше V строфе «болдинской» рукописи), – и оставил только «старика Державина», поскольку именно «державинское» напутствие, произнесенное в соответствующей обстановке, было наиболее живым и «драматургийным». 
Как бы то ни было, из своих лицейских впечатлений Пушкин в окончательном варианте «Онегина» убрал все «проказы», «влюбленности», «шалости», «печали» - и даже «дружбу». Оставил только «Музу». 

						*
Согласно концепции Ю.М. Лотмана, Лицей стал для Пушкина, «человека без детства», своеобразной подменой «детских» представлений и ощущений. В позднейших представлениях поэта Лицей стал осознаваться тем местом, где он обрел ту внутреннюю свободу, которую потом определял как наивысшую жизненную ценность. Причем, это, позднейшее восприятие осложнялось характерным парадоксом: тот тип закрытого и по сути «придворного» учебного заведения, который представлял собою Царскосельский Лицей, вроде бы никак не способствовал формированию этой внутренней свободы и не должен был ее «возрастить». Не должен был – а «возрастил»…
Рассматривая тот образ Лицея, который восстанавливается из пушкинских поэтических «манифестов» и «воспоминаний», нельзя не заметить, что этот образ «во многом отличался от документальной реальности». Но следом за Пушкиным многие серьезные ученые – в их числе «лицеисты» Я.К. и К.Я. Гроты, исследуя и по крупицам восстанавливая эту «документальную реальность», тоже представляли Лицей пушкинской поры как едва ли не идеальное российское учебное заведение, знаменовавшее торжество российской педагогики. В чем тут дело?
Основной «парадокс» пушкинского Лицея лучше всего рассмотреть с позиций «житейской» логики. В самом деле: Лицей был задуман (и, соответственно, профинансирован) как придворное элитарное учебное заведение, в котором должны были получить образование великие князья, младшие братья государя-императора. Эта либеральная «задумка», в конце концов, сорвалась – и придворные из «высшего света», вознамерившиеся было отдать своих отпрысков в новое учебное заведение, тут же «передумали». И их место заняли дворяне «средней руки» - в их числе и Пушкин. Рекомендации для поступления в Лицей требовались минимальные; вступительные экзамены носили почти формальный характер. В результате набрали 29 почти «случайных» мальчиков-подростков – говоря по-современному, обыкновенных «оболтусов». 
Но раз уж задумали и открыли – требовалось продолжать. Торжественное открытие Лицея, располагавшегося во флигеле дворца в Царском Селе, состоялось 19 октября 1811 г., а через полгода наполеоновские армии вторглись в пределы России. Властям стало, что называется, «не до Лицея». Про новое учебное заведение попросту «забыли» - и не поспешили через год набрать следующий курс – не до того было. Так 29 «оболтусов» поневоле оказались единственными учениками элитарного заведения. Деньги на него продолжали поступать; набранные профессора исправно учили (и, кстати, не маленькие деньги и не рядовые профессора!), – но сколь-либо серьезного «контроля свыше» над этим заведением не было. Время от времени проводились «акты» торжественных экзаменов, на которых, соответственно, блистали те или иные из учеников – но сами высокочиновные проверяющие вряд ли представляли себе, что именно они хотят «проверить».
Сразу же отметим, что деньги, затраченные на это, казалось бы, «игрушечное» учебное заведение, в исторической перспективе России отнюдь не пропали даром. Выпускники первого выпуска – те самые 29 «оболтусов» - представили плеяду лучших людей страны и своей деятельностью многократно «оправдали» затраты. Один «железный канцлер» А.М. Горчаков, много лет возглавлявший внешнюю политику России, десятикратно эти расходы «окупил». А рядом с ним: флотоводцы, министры, губернаторы, видные чиновники, офицеры. И, конечно, поэты – «великий» и просто «хорошие». И немало серьезных людей, успешно делавших свое дело. И даже те, которые совершили свою «карьеру», что называется, с «отрицательным» знаком: государственные преступники, удостоенные каторги и ссылки, И.И. Пущин или В.К. Кюхельбекер, – оказались тоже весьма «перспективными» выпускниками. Хотя бы в том отношении, что и «в тяжких пропастях земли» сумели остаться «сочувственными личностями». Это – тоже немало.
Парадокс этого достижения русской педагогики был обусловлен именно тем, что, благодаря стечению обстоятельств, Лицей вдруг оказался в «забвении» и как будто «ускользнул» от недреманного чиновного ока. Он, «забвенный», находился почти во дворце, в самом центре империи, – но лицеисты, гуляющие в Царскосельском саду, так «примелькались», что на них перестали обращать внимание: какое же может «вольнодумство» пойти от них, почти «придворных»? И именно поэтому Лицей неожиданно оказался рассадником внутренней свободы, отличавшей его питомцев.
Это было осознано далеко не сразу, а почти десятилетие спустя. В 1826 г., сразу после расправы над декабристами, Фаддей Булгарин, ставший агентом III Отделения, представил одну из своих агентурных записок. В отличие от других его сочинений в этом жанре, она была написана не как ответ на «запрос», а по собственной инициативе. И имела заглавие: «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного». Булгарин писал ее, чтобы в накаленной обстановке, последовавшей за разгромом декабристов, отвести от себя подозрения в «либерализме» - и указать правительству на настоящих «либералов». Он собирается разоблачать некое «нравственное зло», - но определить характер и границы этого «зла» явно затрудняется. И пишет очень путано и многословно:
«Что значит Лицейский дух. В свете называется Лицейским духом, когда молодой человек не уважает старших, обходится фамильярно с начальниками, высокомерно с равными, презрительно с низшими, исключая тех случаев, когда для фанфаронады надобно показаться любителем равенства. Молодой вертопрах должен при сем порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать наизусть или сам быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на французском – знать все самые дерзкие и возмутительные стихи и места самые сильные из революционных сочинений. Сверх того он должен толковать о конституциях, палатах, выборах, парламентах; казаться неверующим христианским догматам, и более всего представляться филантропом и русским патриотом <…> Пророчество перемен, хула всех мер или презрительное молчание, когда хвалят что-нибудь, суть отличительные черты сих господ в обществах. Верноподданный значит укоризну на их языке, европеец и либерал – почетные названия. Какая-то насмешливая угрюмость затемняет чело сих юношей, и оно проясняется только в часы буйной веселости. Вот образчик молодых и даже немолодых людей, которых у нас довольное число. У лицейских воспитанников, их друзей и приверженцев этот характер называется в свете: Лицейский дух» .
Но откуда Булгарин, весьма далекий от этих самых «лицейских воспитанников», мог отождествить представление о «вольнодумстве» и светском «фрондерстве» - ведь именно это представление он раскрывает в своем доносе - с «лицейским духом»? И почему ему пришло в голову, что это именно лицейский дух? 
Он много рассуждает о том, «откуда и как произошел» этот самый «дух», - и указывает на «секты мартинистов», на Новикова, на «благие начинания в отношении к воспитанию» покойного царя Александра I, на тлетворное влияние возвратившихся из заграничного похода русских офицеров («почти целое юношество, возвратясь из-за границы, начало сравнивать, судить, толковать, перетолковывать»). Но главное – именно «небрежение»! Вот он касается «в 1811 году новозаведенного Лицея», который «наполнился юношеством из хороших фамилий». И профессоры у них были «хорошие», «люди добрые и благомыслящие», «они почли бы себе за грех и за преступление толковать своим ученикам то, чего не должно». И условия были «примерные»: «их одевали чисто, помещали в великолепных комнатах, кормили прекрасно»…
Но – «никто не взял на себя труда испытать нравственность каждого ученика (а их было весьма немного), узнать, в чем он имеет недостаток, какую главную страсть, какой образ мыслей, какие понятия о вещах, чтобы, истребляя вредное в самом начале, развить понятия в пользу настоящего образа правления и к сей цели направлять всё воспитание юношества…» А из этого «небрежения» (которое Булгарин объясняет отсутствием «искусных и послушных псов», направляющих «стадо») возникло обратное влияние: «Начальники Лицея, под предлогом благородного обхождения, позволяли юношеству безнаказанно своевольничать, а на нравственность и образ мыслей не обращали ни малейшего внимания. И как, с одной стороны, правительство не заботилось, а с другой стороны, частные люди заботились о делании либералов, то дух времени превозмог и либерализм укоренился в Лицее в самом мерзком виде. Вот как возник и распространился Лицейский дух, который грешно назвать либерализмом!»
Булгарин вовсе не случайно разделяет понятия «либерализм» и «лицейский дух». В самом деле, этот трудно объяснимый «лицейский дух» никак не сводился к пропаганде неких «вольнолюбивых» идей и мнений. Дело не в том, что некие «частные люди» внушили юношеству какой-то комплекс «либеральных» воззрений, – а в чем-то другом, трудно формулируемом, но явственно противостоявшем любой чиновной действительности. Дело в той внутренней свободе, которая оказывалась неотделима от лицейского духа.
Вот как Пушкин объяснял Александру Бестужеву, чем русский писатель отличается от иностранного (в письме от конца мая 1825): «У нас писатели взяты из высшего класса общества – аристократическая гордость сливается с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает» (XIII, 179). 
Упомянутый в последней фразе «подлец Воронцов» - это Михаил Семенович Воронцов, герой Отечественной войны, новороссийский генерал-губернатор, полномочный и полновластный наместник всей Бессарабской области. Пушкин служил в его канцелярии, в Одессе, с июля 1823 по июль 1824 года – и ни по каким параметрам не считался ему равным: ни по чину (генерал-губернатор – и ничтожный коллежский секретарь!), ни по возрасту (Воронцов – на 17 лет старше!), ни даже по «родовитости». Однако Пушкин продолжает: «Он (Воронцов – В.К.) воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою – а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин – дьявольская разница!» (XIII, 179). 
Во всю свою жизнь Пушкин особенно не любил того, к чему многие, напротив, стремились, – он не терпел «покровительства» и «благодеяний» со стороны власть имущих. Именно это и стало основой того лицейского духа, который беспокоил булгариных:
Вот он, приют гостеприимный,
Приют любви и вольных муз,
Где с ними клятвою взаимной
Скрепили вечный мы союз,
Где дружбы знали мы блаженство,
Где в колпаке за круглый стол
Садилось милое равенство (II, 264)
В этом стихотворном фрагменте из письма к Я.Н. Толстому (1822) Пушкин вспомнил заседания литературного кружка «Зеленая лампа». 
Булгарин в своем доносе тоже смутно чувствует, что пресловутый «лицейский дух» тоже не обошелся без таких вот кружков, – и корень зла ищет в «Арзамасе». 
При этом он  тоже не может толком объяснить николаевским жандармам, чем, собственно, был так уж «вреден» «Арзамас»: это общество «было ни литературное, ни политическое в тесном значении слова» и, упаси Боже, «не имело ни малейшей политической цели» (подчеркнуто Булгариным). Да и те люди, которые в «Арзамас» входили, «будучи все обласканы правительством, сделались усердными чиновниками и верноподданными». Но в этом литературном обществе как раз и господствовал дух «милого равенства»: члены его не считались между собою по «чинам» (а там были и начальники департаментов, и видные дипломаты – и просто неслужащие «фрачники») и все – страшное дело! – как будто почитали себя вполне «одинаковыми». 
Кроме того, это была именно общественная организация. Показательно, что как раз в начале 1810-х годов, одновременно с открытием Лицея, по России возникла целая серия таких вот общественных «просветительских» союзов: «Общество любителей российской словесности» (в Москве и в Казани), «Общество любителей математики», «Общество истории и древностей российских», «Общество испытателей природы» и т.д. Во всех этих обществах люди оценивались отнюдь не по чинам, должностям и положению в обществе, а соответственно своему таланту к «объединяющему» предмету и знанию дела. Вот что самое страшное для власти – союз профессионально ориентированных деятелей! 
«Арзамас» же, помимо прочего, сделал этот «дух» объединяющим принципом: не случайно же члены именовали себя «безвестными людьми» и величали друг друга даже не именами, а шутливыми «прозвищами». Вот что опасно. Булгарин так и пишет: «Вскоре это общество сообщило свой дух большей части юношества и, покровительствуя Пушкина и других лицейских юношей, раздуло без умысла искры и превратило их в пламень».
В конечном итоге, Булгарин отмечает, что главный «грех» людей проникнутых «лицейским духом», кроется в их поведении: «лицейских воспитанников первого времени» «можно отличить между миллионами людей»: «Голова вверх, гордый взгляд, надменный тон, резкость в речах, ответы вроде приговоров, вопросы в виде повелений!». 
Вт что самое неприемлемое: «голова вверх!» Булгарин в этом отношении был абсолютно прав: именно «лицейский дух», впитанный Пушкиным в полной мере еще в юности, его и отличал. И, между прочим, создавал массу неудобств в общении и с булгариными, и с «милордами уоронцовыми»…
Это приводило даже к тому, что, измучившись доказывать миру правомерность и естественность собственного «лицейского духа», Пушкин даже, порой, готов был антагонистически противопоставлять Лицей – остальному миру, как в знаменитом «лицейском» послании 1825 года:
				Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
				Отечество нам Царское Село (II, 425).
Но как же попасть в «Отечество», когда Лицей уже окончен, учеба завершена – и всё «милое равенство» рассеяно по «чуждому» миру? Это стремление рождало причудливую жизненную и поэтическую «драматургию».

						*
Давно уже отмечено, что позднейшие пушкинские «воспоминания» о Лицее не очень соответствуют его реальным ощущениям лицейского периода. В первом своем письме к П.А. Вяземскому (от 27 марта 1816) 16-летний лицеист Пушкин (которому осталось еще полтора года учиться!) совершенно искренне признается: «Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей <…> не казался мне так несносным, как в нынешнее время». И далее: «Но целый год еще плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год еще дремать перед кафедрой… это ужасно» (XIII, 2-3). Пушкин-ученик был вполне обыкновенным мальчиком – и испытывал такие же обыкновенные чувства.
И даже знаменитый лицейский культ дружбы тоже проявился далеко не сразу. Ю.М. Лотман указал, что в реальности лицеисты «распадались на группы, отношения между которыми были весьма конфликтными. Пушкин примыкал к нескольким, но не был безоговорочно принят ни в одну». И ни в одной из групп он не был «лидером». Даже и в отношении к поэтическому таланту (культ которого процветал в Лицее) сокурсники Пушкина предпочитали ему «творчество типичного лицейского поэта Илличевского».
Знаменитые пушкинские послания на «лицейские годовщины» отражают сложную историю отношения Пушкина к его alma mater – и поэтому, при ближайшем рассмотрении, оказываются очень не похожи друг на друга. 
Вначале сами «лицейские годовщины» осознавались лицеистами примерно так же, как современные «вечера встречи выпускников», значимые лишь тогда, когда еще жива память о проведенных в школе летах. Первая известная нам встреча была в 1817 г.: 9 июня прошел выпускной лицейский акт, а в воскресенье 21 октября лицеисты первого выпуска съехались в Царское Село на празднование дня открытия лицея – обыкновенный юношеский сбор. Столь же «обыкновенным» было собрание в следующем, 1818 году, когда 14 лицеистов внезапно нагрянули к Пушкину, «пели лицейские песни», «снова возвратились в доброе старое время» . Сведений о праздновании «дня Лицея» в 1819 г. не сохранилось; скорее всего, и не было этого «празднования», да и Пушкин был увлечен тогда совсем другими делами и проблемами. 
В следующие 6 лет он и не мог быть на «лицейских годовщинах»: в это время он, не по своей воле, пребывал вдали от Петербурга. Во время «южной ссылки» он о «дне Лицея» не вспоминал (кажется, впервые этот день лицеисты возобновили отмечать, по инициативе А.Л. Илличевского, с 19 октября 1822 г.) – зато вспомнил, и даже откликнулся обширным посланием на вторую осень Михайловского заточения, 19 октября 1825 г.
О знаменитом послании «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…») много писалось. Но как будто не обратили внимания на опорную смысловую его деталь: это – обращение к чужому празднику, к тому дню, который сам поэт провел «без горя и забот» – но и без праздника тоже… Какой уж тут праздник, когда
			Я пью один; вотще воображенье
			Вокруг меня товарищей зовет;
			Знакомое не слышно приближенье,
			И милого душа моя не ждет.
Речь идет, скорее о пьянстве «с горя», о желании «запить вином разлуку» (II, 970). Самым ожидаемым исходом этого действа может стать разве что «отрадное похмелье» - но уж никак не веселье воспоминания. В рукописи посланию предшествовал эпиграф из Горация («Оды», I, 37): «Nunc est bibendum» – «Теперь надо пить». Появлявшийся в эпиграфе категорический императив плохо соотносился с атмосферой дружеского «воспоминания» и выглядел даже несколько пугающе – Пушкин убрал его.
Кроме того, в окончательном варианте выпущены начальные строфы (существовавшие в беловой рукописи), в которых поэт, представляя круг друзей, пирующих без него, явно отделял себя от этого круга:
			Заветный срок! сегодня там, далече,
			На верный пир, на сладостное вече
			Стеклися вы при звоне мирных чаш (II, 968).
В этих строфах поэт издалека, из своего «изгнанья», «учреждает порядок» празднования «лицейских годовщин» – не такой уж и необычный, если разобраться: пусть бывшие лицеисты устраиваются на празднике в зависимости от степени былого лицейского «отличия»: «Пускай опять В<ольховский> будет первый / Последним я иль Бр<ольо> иль Д<анзас>». И тут же – странная «мечта»:
			Но многие не сядут между нами…
			Пускай, друзья, пустеет место их
			……………………………………
			Они придут! – за праздные приборы
			Усядутся; напенят свой стакан
			В нестройный хор сольются разговоры
			И загремит веселый наш Пеан.
Мечты, мечты!.. (II, 969-970)
А действительность куда жесточе, чем «мечты», обретающие характер воспоминаний о детских занятиях. Иные из тех, что помнятся еще детьми, уже не придут на намеченное торжество – вот об них-то и стоит вести речь прежде всего: о тех, «кого меж вами нет», «чей глас умолк на братской перекличке»… Некоторых нет, потому что умерли (в послании 1825 г. это Н.А. Корсаков), другие – потому что обретаются в дальнем пути (Ф.Ф. Матюшкин, с августа 1825 г. находившийся в кругосветном плавании), третьи, как сам Пушкин, в изгнанье и, соответственно, в одиночестве («в забытой сей глуши»)… Именно эта идея организует знаменитый финал послания: образ будущего «несчастного друга», торжествующего «день Лицея» в одиночестве, поскольку все былые школьные друзья (а, по условиям праздника, только они могли принимать участие в действе) уже переселились в мир иной. Этот «несчастный друг» сопоставляется с самим поэтом – и с тем деянием, которое совершает поэт в одиночестве:
			Пускай же он с отрадой хоть печальной
			Тогда сей день за чашей проведет,
			Как ныне я, затворник ваш опальной,
			Его провел без горя и забот.
Элегическая тональность соседствует с воспоминанием о «троих из вас, друзей моей души», которые смогли встретиться с изгнанником. В послании они вспоминаются отнюдь не в порядке «посещений»: И.И. Пущин (посетивший Пушкина 11 января 1825 г.), А.М. Горчаков (с которым Пушкин встретился в середине сентября в селе Лямоново, где Горчаков гостил у дяди), А.А. Дельвиг (гостивший в Михайловском в апреле 1825 г.). Если теплое чувство Пушкина к своему «первому другу» Пущину вполне понятно и естественно, если Дельвиг вообще «был для Пушкина тем же, чем для Карамзина – А.А. Петров, для Жуковского – Андрей Ив. Тургенев, для Батюшкова – И.А. Петин», то Горчаков выглядит в этой компании несколько чужеродно. Впрочем, и поэтическое обращение к нему оказывается весьма осторожным:
			Ты, <Горчаков>, счастливец с первых дней,
			Хвала тебе – фортуны блеск холодной
			Не изменил души твоей свободной:
			Всё тот же ты для чести и друзей.
			Нам разный путь судьбой назначен строгой;
			Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
			Но невзначай проселочной дорогой
			Мы встретились и братски обнялись.
Горчаков в Лицее осознавался Пушкиным как лидер – неформальный, и оттого еще более уважаемый. Пушкин-ребенок естественно стремился сблизиться с ним: с Горчаковым связан самый ранний из дошедших до нас лицейских автографов Пушкина, ему Пушкин подарил рукопись поэмы «Монах» (1814) и стихотворения «К Батюшкову» (1814) и, для него переписал «Триолет…» Дельвига, с его именем связаны три законченных послания (1814, 1817, 1819) и т.д. Но именно Горчаков оказался самым «холодным» из друзей Пушкина, «совершенно не оценивших поэта».
Никакой встречи Пушкина и Горчакова в сентябре 1825 г. «невзначай проселочной дорогой» не было, как не было и соответствующих «братских» объятий. Просто Горчаков, занимавший к тому времени пост первого секретаря русского посольства в Лондоне, возвращался в Россию и по дороге заехал к своему дяде, опочецкому предводителю дворянства А.Н. Пещурову, в его имение Лямоново, находившееся неподалеку от Михайловского. При этом он вовсе не собирался навещать Пушкина. Узнав о прибытии былого «лидера», Пушкин специально приехал в Лямоново, чтобы встретиться, – но общение с Горчаковым его разочаровало. В письме к Вяземскому от 20-х чисел сентября 1825 г. он так передавал свои впечатления от встречи: «Мы встретились и расстались довольно холодно – по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох – впрочем, так и должно: зрелости нет у нас на севере, мы или сохнем, или гнием; первое все-таки лучше» (XIII, 230-231).
Свидание вовсе не было ни особенно сердечным, ни случайным – разве что напомнило Пушкину непреложную истину о том, что «судьба глядит, мы вянем, дни бегут» (эта истина впоследствии усилилась еще и тем обстоятельством, что именно Горчакову суждено было оказаться последним из оставшихся в живых лицеистов первого, пушкинского выпуска)… Сердечность и «братские объятия» оказались в данном случае чисто литературным фактом – той необходимой поэтической условностью, которая стала организующим стержнем и непреложной «реальностью» всего послания.
Строфы, посвященные Дельвигу, оказались на этом фоне намеренно литературны, включили даже специфические «формулы» аналогичных посланий старших карамзинистов: «вещун Пермесских дев», «сын лени вдохновенной» и т.д. Речь идет об особенно примечательном дружеском поступке Дельвига, который, в отличие от Пущина и Горчакова, специально приехал в Михайловское, чтобы навестить опального поэта, друга юности, - и поплатился за это деяние, которое не прошло без последствий: эта поездка, несмотря на ее кратковременность, стала поводом для увольнения Дельвига со службы в Императорской Публичной библиотеке. Вот как воспринимает ее Пушкин:
			Когда постиг меня судьбины гнев,
			Для всех чужой, как сирота бездомной,
			Под бурею главой поник я томной,
			И ждал тебя, вещун Пермесских дев.
			И ты пришел, сын лени вдохновенный,
			О <Дельвиг> мой: твой голос пробудил
			Сердечный жар, так долго усыпленный,
			И бодро я судьбу благословил.
«Эти стихи, написанные от чистого сердца, - замечает М.П. Алексеев, - заключили в своих стесненных поэтических строках целое множество воспоминаний о беседах с другом-поэтом в уединенной деревне на темы о призвании и творческих итогах за годы разлуки с ним, живую признательность ему за слова утешения, сказанные в ту пору, когда он, «для всех чужой», особенно в них нуждался». Однако вряд ли это содержание «вычитывается» прямо из вышеприведенных «формул»: обращение к Дельвигу всё же остается вполне «холодным», соответствующим условно-литературной «соразмерности» послания, в котором и ближайший, вернейший Дельвиг, и «отстраненный» Горчаков оказываются одинаковыми «друзьями» и как бы «уравниваются» в правах.
Между тем, Дельвиг прожил у Пушкина в Михайловском в апреле 1825 г. около недели. Рассказав о праздновании «лицейской годовщины» 19 октября 1824 г. – оно проходило на квартире живущих вместе В.Д. Вольховского, Ф.Х. Стевена и М.Л. Яковлева и, кажется, вышло особенно удачным, – Дельвиг утвердил в сознании Пушкина, что создалась уже определенная традиция периодических, в строго определенный день назначенных «собраний» друзей. На этих собраниях выработался соответствующий ритуал, что назначены уже даты «серебряной» и «золотой» годовщин Лицея; на них полагается быть исключительно лицеистам первого выпуска – никаких посторонних; собравшимся надлежит веселиться: пить, вспоминать дни юности и петь «лицейские» гимны и песни.
Из четырех песен Дельвига, написанных к «лицейским годовщинам», песня 1824 г. – самая торжественная; в ней намечены характерные мотивы, как будто перешедшие в пушкинское послание. Это мотив «нестареющей» дружбы («Семь лет пролетело, но, дружба, / Ты та же у старых друзей…»), мотив особенной сердечности лицейских отношений, мотив «наставников» (у Дельвига он выражен обращением к Е.А. Энгельгардту: «Наш добрый начальник! ты с нами, / Ты любишь и нас, и лицей…») и, естественно, мотив пирушки и соответственного веселья. Все они – перешли в семантику пушкинского послания, осложнившись мотивом вынужденного одиночества, который определил и ведущую тему – поминание тех, кто не придет, – и особенный «надрыв» в веселье (дважды повторенное в начале послания: «Я пью один…»), и некую «отстранненность» торжественного гимна от ситуации празднования. 
Но вот что особенно примечательно. Мотив уединенного пиршества рождает предчувствие, часто сопровождающее такого рода пиршество. Пушкин как будто убежден в том, что так или иначе, но – «промчится год, и я явлюся к вам!». 
По существу, это поэтическое предсказание. Поэт из своего «изгнанья» как будто учреждает «порядок» празднования «лицейских годовщин». В рассуждениях об этом «порядке» возникает мысль о странном «соответствии» и «единстве» мира празднующих здесь и там: тех, кто может присутствовать, – и остальных. Никаких видимых свидетельств будущего возможного «облегчения» своей судьбы ссыльного Пушкин представить не мог – кроме некоей алогичной «уверенности» носителя «лицейского духа», некоего «предчувствия», которое оборачивается пророчеством. Он как будто конструирует опорный топос «лицейской годовщины», который в его представлении должен покоиться на трех данностях:
1. Бытовая данность. Это – наш мир, отделенный от всего остального. 29 лицеистов первого выпуска – единственные носители «лицейского духа», единственные «посвященные». И никто из «нелицейского» общества не вправе в этот мир «вторгаться»;
2. Мистическая данность. Это – особенный мир, расположенный «между» здесь и там. Все 29 «посвященных» общаются со своими друзьями даже и в том случае, если те «не присутствуют». «В пределе» отсутствие на «годовщине» может объясняться смертью. Но дружба сильнее смерти: оставшиеся  оказываются своеобразными посредниками в сношениях с миром, который там;
3. Историософская данность. Носители «лицейского духа» вступают в особенные отношения с историей того мира, который здесь. Они получают не только право быть судьями, но и возможность предвидения будущего, пророчества о будущем.
В круге этого особенного топоса находится и мир пушкинских посланий на 19 октября. Послание 1825 г. сам Пушкин еще не соотносил с собственной судьбой – хотя предсказание «промчится год…» - сбылось!

						*
Но через год на празднование «лицейской годовщины» – не явился, хотя уже не числился ни «изгнанником», ни «опальным»: еще 30 сентября 1826 г. он получил от графа А.Х. Бенкендорфа уведомление, «что государь император не только не запрещает приезда вам в столицу, но предоставляет совершенно на вашу волю» (XIII, 298). Пушкин предпочел остаться в Москве: там его держали не столько дела, сколько неожиданное удовольствие от нового для него ощущения собственной литературной славы… А «лицейские годовщины» еще не сделались душевной потребностью.
Между тем, Дельвиг к лицейской годовщине 1826 г. сочинил песню, в которой впервые помянул «двух друзей», не присутствовавших на празднике не по своей воле – Пущина и Кюхельбекера, – и предложил тост «в память их»:
			Нет их с нами, но в сей час
			В их сердцах пылает пламень.
			Верьте. Внятен им наш глас,
			Он проникнет твердый камень.
В октябре 1825 г. Пушкин «сконструировал» нечаянную встречу («невзначай проселочной дорогой») с А.М. Горчаковым – такая встреча была литературно необходимым знаком дружбы. Через два года в его жизни произошла еще более «знаковая» и еще более «нечаянная», но вполне реальная встреча – с тем старинным другом, которого лицейские товарищи уже, в сущности, похоронили («Выпьем, други, в память их…») и на свидание с которым не рассчитывали уже никогда. 14 октября 1827 г., за пять дней до очередной «лицейской годовщины» Пушкин, по пути в Петербург из Михайловского, неожиданно встретил на почтовой станции Залазы государственного преступника Вильгельма Кюхельбекера, лицейского Кюхлю: того перевозили жандармы из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. 
Поэт был настолько потрясен этой встречей, что почти тотчас после нее, еще не добравшись до Петербурга, набросал свои впечатления на случайном листе бумаги: «Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид – я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был вытребован в Петербург для доносов и объяснений. Увидев меня, он с живостью на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга – и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону» (XII, 307).
Пушкин умалчивает о некоторых деталях, известных из других источников. Так, в рапорте фельдъегеря Подгорного указывается: «…г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег, я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу Его Императорскому величеству, как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег, сверх того не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я еще более воспрепятствовал иметь ему сношение с арестантом…». Пушкин при этой встрече был даже несколько «неадекватен» - это состояние легко можно понять!
Встреча с Кюхельбекером произошла, по подсчетам С.Н. Коржова, 14 октября «около 16 часов», затем Пушкин уехал далее и еще интересовался маршрутом декабристов «на следующей станции» (Феофилова Пустынь; где и узнал, что их везут из Шлиссельбурга); к вечеру – приехал в Лугу, переночевал, а с утра – набросал свои вчерашние смутные впечатления (в которых, конечно, не вспомнились ни аргументы, с помощью которых он уверял фельдъегеря в необходимости проститься с другом, ни те фантазии и угрозы, что он попутно сочинял)… Для самого Пушкина главным здесь был сам факт случайной встречи со старым товарищем: будучи человеком суеверным, он, естественно, предположил, что если уж Бог послал им эту встречу – то послал ее с какою-то важной целью.
По прибытии в Петербург Пушкин поспешил на «лицейскую годовщину», и именно с этого времени, кажется, 19 октября определилось как знаковая для Пушкина дата, осененная нежданной и вполне случайной встречей, воспринятой как Божие предзнаменование. На этой вечеринке он и прочитал новое послание («экспромт» как назвал его Е.А. Энгельгардт в письме к В.Д. Вольховскому от 23 ноября 1827):
Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, Царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли.
После 1827 г. Пушкин пропускал лицейский праздник только в случае прямой невозможности его посещения. 
Стихотворение «19 октября 1827» было опубликовано без ведома автора в журнале «Славянин», позднее вошло в третий том «Стихотворений Александра Пушкина» - и стало известным не только в узком лицейском кругу. Его смысл – не только в том особенном «привете» сосланным декабристам, который увидел в нем находившийся в Сибири И.И. Пущин. И не в конкретизации, как в предыдущем послании, - а как раз в предельно общем представлении о друзьях.
Семантика лицейского послания 1827 года организуется традиционной формулой «приветствия трудящемуся, работающему» (В.И. Даль) – «Бог пóмочь». Эта формула отнюдь не тождественна той, что была употреблена в первой, не авторской публикации («Бог в помощь») – в ней восстанавливается дополнительное представление о крестьянских «помочах»: когда, например, молодой семье всей деревней помогают заготовить лес для строительства новой избы или безмужней вдове – убрать неубранный урожай. Объектом этих «помочей» может стать кто угодно: и тот, кто внешне благополучен и озабочен заботами «царской службы», и тот, кто испытывает «житейское горе», и тот, кто Божиим опять же соизволением очутился «в мрачных пропастях земли». В жизни много «сцен», на которых проявляет себя человек – и часто ему требуется «пóмочь»…
В этом смысле прав Абрам Терц (А.Д. Синявский), обративший внимание на то, на что обыкновенно внимания не обращают: «Вероятно, никогда столько сочувствия людям не изливалось разом в одном – таком маленьком – стихотворении. Плакать хочется – до чего Пушкин хорош. Но давайте на минуту представим в менее иносказательном виде и «мрачные пропасти земли», и «заботы царской службы». В пропастях, как известно, мытарствовали тогда декабристы. Ну, а в службу царю входило эти пропасти охранять. Получается, Пушкин желает тем и другим скорейшей удачи. Узнику – милость, беглому – лес, царский слуга – лови и казни. Так что ли? Да (со вздохом) – так!»
Иронический «вздох» А.Д. Синявского не очень уместен в этом случае: именно так православный христианин представляет себе идею всепрощения. Пушкин перечисляет разные сцены и возможности явления своих друзей: кто-то достиг житейских высот, кто-то не может преодолеть жизненных «бурь», кто-то отягощен «заботами». Но в какой бы ипостаси ни оказывался друг – «Бог помочь»… «Сладкие таинства любви» в этом отношении ничуть не лучше и не хуже «мрачных пропастей земли». Даже сами празднования «лицейских годовщин» – тоже своеобразные духовные «помочи» – «работа миром, за угощенье» (В.И. Даль).
Ведь те двадцать с небольшим человек, которые почитаются «товарищами молодости» в 1827 г. отмечают (или – не отмечают) десятилетнюю («серебряную») «лицейскую годовщину». Все они за эти 10 лет «быстро разошлись», каждый живет на своей определившейся «сцене», где играет определившуюся роль; для одних это – роль «в заботах… царской службы», для других – роль в «каменных норах» и «мрачных пропастях». Каждый из «разбитого» «мирного Лицея» живет посреди множества вседневных мелочей и неприятностей; каждому в них – по-своему тяжело. Конечно, неприятности одних несопоставимы с невзгодами других – здесь опять-таки не называются имена: каждый волен ощущать себя на какой угодно из названных социальных сцен. 
Но каждому – Бог помочь.
Стихотворения на «лицейские годовщины» 1825 и 1827 годов Пушкин опубликовал – обозначив в качестве заглавия дату основания Лицея – «19 октября». Эта дата,  между прочим, стала его своеобразной «визитной карточкой»: опубликованная в четвертом томе «Современника» повесть «Капитанская дочка» вместо имени автора была «подписана» датой «19 Окт. 1836» - и всем читателям было ясно, кто именно эту повесть написал. 
Три следующих «лицейских» послания Пушкин при жизни не печатал. И даже как будто не собирался печатать: они сохранились в виде «неотделанных» автографов, опубликованных уже после его гибели.
Примечателен маленький «лицейский» экспромт 1828 года. В этом году Пушкину выпала напряженная творческая осень. 16 октября он завершил огромную, в полторы тысячи стихов, поэму «Полтава»: ее он написал за три недели, в Петербурге, в Демутовом трактире, отрываясь от поэтической работы только для того, чтобы наскоро перекусить… Он очень устал – и решил съездить в тверское имение П.А. Осиповой Малинники. Выезжать собрался в ночь с 19 на 20 октября, чтобы предъотездные часы провести на праздновании «лицейской годовщины», которое происходило на квартире А.Д. Тыркова. Сохранился  шутливый протокол этой «годовщины», написанный рукою Пушкина.
Лицейские «братцы» в нем (всего собралось восемь человек) поименованы по кличкам, как в лицее: Тосинька (Дельвиг), Олосенька (Илличевский), Паяс (Яковлев) и т.п. Они занимались обычными для вечеринки делами: «пели известный лицейский пэан», «вели беседу», «выпили вдоволь их здоровий», «пели скотобратские куплеты прошедших 6-ти годов» - словом, дурачились, как в старину. Пушкин всё это подробно отразил в протоколе, а в конце, после подписей всех собравшихся, приписал экспромт:
Усердно помолившись Богу,
Лицею прокричав ура,
Простимся, братцы: мне в дорогу,
А вам в постель уже пора (III, 127).
Экспромт хоть и шутливый, – но многозначительный. Показательно, что Пушкин как будто вновь отделяет себя от лицейских «братцев». Ему пора «в дорогу» - он реализует весьма серьезную и мучительную «охоту к перемене мест» (и действительно вторая половина 1820-х гг. для Пушкина – это годы «странствий без цели», «скитальческое» время). Перед дальней дорогой действительно молятся Богу – опять мотив «Бог помочь»…
А «постель» - это что-то из детства, что-то приятное и «неподвижное», что-то уже навсегда оставленное в Царском Селе…
В 1831 г. Пушкин специально приезжал на «день Лицея», но «не был потому, что не нашел квартиры», на которой происходила встреча. К этому дню – а праздновалось как-никак 20 лет со дня открытия Лицея – он заготовил послание. Правда, послание вышло не «юбилейным» и отнюдь не радостным. Оно походило на «траурную речь» с характерными для нее параллельными синтаксическими конструкциями:
Чем чаще празднует Лицей
Свою святую годовщину,
Тем робче старый круг друзей
В семью стесняется едину,
Тем реже он; тем праздник наш
В своем весели мрачнее;
Тем глуше звон заздравных чаш
И наши песни тем грустнее (III, 277).
Темой «юбилейного» лицейского послания становится постепенная гибель «лицейского духа», связанная с тем, что из жизни вдруг, в расцвете лет, уходят все больше и больше былых «сотрапезников». Если в 1825 году «ушли» только Н.Г. Ржевский и Н.А. Корсаков, – то через шесть лет уже «шесть мест упраздненных стоят»: «на ратном поле» погиб полковник С.А. Есаков, «в земле чужой» погребен умерший от чахотки П.Ф. Саврасов, а «здесь», от «недуга» - К.Д. Костенецкий. Пушкин как будто пытается реализовать мистическую данность намеченного лицейского топоса. Он перечисляет всех – но более всего оказывается потрясен гибелью сраженного «печалями» (после начальственного «разноса» Бенкендорфа) Антона Дельвига, который много лет «украшал» и его бытие, и бытие дружеского лицейского единения. Вторая половина послания – это, в сущности, элегия на смерть Дельвига – и новое «пророчество»:
И мнится, очередь за мной,
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой,
Товарищ песен молодых, 
Пиров и чистых помышлений,
Туда, в толпу теней родных,
Навек от нас ушедший гений (III, 278).
И никакой оптимистической концовки у этого «лицейского» послания нет: только призыв «новых бед уж не страшиться»… Вряд ли друзьям-лицеистам понравилось бы это послание «певца 19 октября» (так Пушкин назван в протоколе заседания, написанном М.Л. Яковлевым). Так что, может быть, и лучше, что он на празднование не попал.

						*
Вторая строфа в пушкинском автографе этого стихотворения – зачеркнута. В ней Пушкин как бы намечал «программу» следующего послания:
Давно ль, друзья… но 20 лет
Тому прошло; и что же вижу?
Того царя в живых уж нет
Мы жгли Москву, был плен Парижу
Угас в тюрьме Наполеон,
Воскресла греков древних слава
С престола пал другой Бурбон
Отбунтовала вновь Варшава (III, 879-880).
Юбилеи всегда располагают к поминанию прожитой истории.
В 1836 году Лицею исполнялось 25 лет. Выпускники первого курса уже ощущали некий особенный свой статус носителей «лицейского духа» - об этом феномене уже начинали говорить в обществе. Старый директор Лицея Е.А. Энгельгардт предложил торжественно отметить это событие, собрав вместе все лицейские выпуски и пригласив почетных гостей. Эту идею поддержал М.А. Корф, к тому времени – видный чиновник, управляющий делами Совета министров, статс-секретарь и доверенное лицо Николая I. Пушкин резко и решительно выступил против: «Нечего для двадцатипятилетнего юбилея изменять старинные обычаи Лицея. Это было бы худое предзнаменование. Сказано, что и последний лицеист один будет праздновать 19 октября. Об этом не худо напомнить» (XVI, 168). И даже заручился письменной поддержкой четырех товарищей. Он хотел сохранить хотя бы те остатки «лицейского духа», которые неминуемо испарились бы при малейшем наступлении «публичности».
На праздновании было 11 человек – все люди, отнюдь не близкие Пушкину и в лицейские годы, и позднее: Павел Юдин, Павел Мясоедов, Павел Гревениц, Аркадий Мартынов, Модест Корф, Алексей Илличевский, Сергей Комовский, Федор Стевен, Михаил Яковлев и будущий секундант на последней пушкинской дуэли Константин Данзас. Сохранился опять-таки протокол (частично написанный Пушкиным), в котором указано, что «господа лицейские» «обедали вкусно и шумно», «выпили три здравия», читали письма «отсутствующего брата Кюхельбекера», «поминали лицейскую старину» и «пели национальные песни». Рукой М.Л. Яковлева добавлено: «Пушкин начинал читать стихи на 25-летие Лицея, но всех стихов не припомнил и кроме того отозвался, что он их не докончил; но обещал докончить и приобщить в оригинале к сегодняшнему протоколу».
Это было, кажется, последнее публичное чтение Пушкиным своего произведения. П.В. Анненков, со слов «одного из лицейских товарищей», передал подробности: «В день праздника он извинился перед товарищами, что прочтет им песню, не вполне доделанную, развернул лист бумаги, помолчал немного и только что начал, при всеобщей тишине, свою удивительную строфу:
				Была пора: наш праздник молодой
				Сиял, шумел и розами венчался, –
как слезы покатились из глаз его. Он положил бумагу на стол и отошел в угол комнаты, на диван… Другой товарищ уже прочел за него последнюю “лицейскую годовщину”».
В.П. Гаевский, правда, через несколько лет уточнил, что, со слов Яковлева, «Пушкин читал наизусть и, следовательно, никто не мог дочитать его стихов». Этот «частный» вопрос: «докончил» Пушкин чтение своего последнего «лицейского» стихотворения или нет - оказывается в данном случае совсем не столь «второстепенным». 
Прежде всего, попробуем осознать, чем были для поэта ежегодные празднования выпускников Царскосельского лицея первого выпуска? Какой смысл в них вкладывался? Какой ритуал обозначался? И почему обычные пирушки приобретали некое «особенное» значение?
До нас дошли два автографа стихотворения – оба вроде бы «не докончены». А беловой автограф – тот самый «лист бумаги», который поэт разворачивал перед товарищами, – тот и вообще обрывается на середине строки.
Это последнее «лицейское послание» построено по типу первого – 1825 года: тот же пятистопный ямб с цезурой, восьмистишные строфы с кольцевой и перекрестной рифмовкой. Но тема его – уже иная. Юбилей провоцировал на «воспоминания»; Пушкин и «вспоминает»: «Припомните, о други, с той поры…», «Вы помните: текла за ратью рать…» (III, 432) и т.д. Но «вспоминает» совсем не о том, о чем писал, например, в начальном вступлении к VIII главе «Онегина». И лицейским друзьям предлагает «вспомнить» не собственно детские годы и ощущения подростков, а потом юношей – а ту атмосферу, которая формировала «лицейский дух». И те влияния, которые изменили его со временем.
Послание начинается констатацией: «мы» изменились, превратившись из «беспечных невежд», призывавших пить «за здравие надежды и юности», - в «грустных», переваливших за «половину жизни» и вздыхающих об ее тяготах, озабоченных устройством быта людей. Перемены эти вполне естественны, «таков судьбы закон»:
				Вращается весь мир вкруг человека,
				Ужель один недвижим будет он? (III, 431) 
Призыв: «припомните, о други!» - переносится с самого начала в «историософскую» плоскость: предлагается «вспомнить» не то, что пережили лично вы, а то, что «переживал» вместе с вами остальной мир – «Чему, чему свидетели мы были!». При переживании этой роли «свидетеля» человек должен осознаваться как некая «марионетка» - «игралища таинственной  игры». Но часто такими «игралищами» исторического движения становятся целые народы – Пушкин начинает «издалека»: с эпохи европейских революций рубежа XVIII-XIX веков:
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились, и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари. 
И дальше – быстрое «перелистывание» следующих «данностей»: предвоенная Россия, «гроза двенадцатого года», возвращение «нашего Агамемнона» из покоренного Парижа, смерть (точнее: «угасание») персонажей «старой» истории (Александра I и Наполеона), явление «на рубеже Европы» нового русского царя. И – финальная, незавершенная строфа, начинающаяся указанием на смерть Александра I:
				И нет его – и Русь оставил он,
				Взнесенну им над миром изумленным,
				И на скале, изгнанником забвенным,
				Всему чужой, угас Наполеон.
				И новый царь, суровый и могучий,
				На рубеже Европы бодро стал,	
				И над землей сошлися новы тучи,
				И ураган их…    (III, 433). 
Это именно финал. Еще Н.В. Измайлов блестяще показал, «что стихотворение не должно было иметь продолжения». Это доказывается тем, что и черновой (ПД 991), и беловой (ПД 992) его автографы оборваны «на том же воспоминании». Кроме того, обрыв стихотворной строки на полуслове – это характерный прием внутреннего монолога, свойственный для лирики Пушкина последних лет (стихотворения «Вновь я посетил…», «Из Пиндемонти», «Когда за городом задумчив я брожу…»).
В самом деле: стихотворение состоит из восьми восьмистиший – не дописан только последний стих последней строфы. Более того: уже как будто определена и «будущая» рифма, нужная для достижения стихотворной «цельности» (что-нибудь вроде «разметал»). Но Пушкин почему-то оборвал именно «последний» стих – интонационно выделив тем самым неожиданное окончание на «ударном» для поэтической мысли слове. Попробуем определить внутреннюю логику подобного финала.
Еще одно «противоречие» увидела в пушкинских рассуждениях Я.Л. Левкович, увидевшая «расхождение в оценках» деятельности Александра I в лицейском послании 1836 г. в сопоставлении со стихами из «десятой главы» «Евгения Онегина». В «десятой главе» Александр – «властитель слабый и лукавый»; здесь он прямо сопоставлен с предводителем героев из «Илиады» Гомера. Там – его заслуги в изгнании французов оказываются сомнительны; здесь он выступает как «спаситель свободы» европейских народов. Там он – душитель вольности («Я всех уйму с моим народом!»); здесь – символ европейской стабильности и величия России. Пушкин, отмечает исследователь, явно ориентируется не на свои позднейшие оценки, а на раннюю лицейскую оду «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году». Почему?
В данном случае Пушкин дает подобную оценку деятельности государя, которого он явно не любил, не только потому, что пытается восстановить восторженный «взгляд лицеиста», но и потому, что такого способа изложения требует избранный им «историософский» способ переживания поэтической мысли. 
Историософия имеет дело с большими отрезками времени – Пушкина же интересуют лишь последние 25 лет, прошедшие со дня возникновения Лицея. В основе его поэтического «переживания» в данном случае лежит мысль о том, как много событий, внешних и внутренних прошло за эти 25 лет, «ничтожных» в общих границах истории. Сначала – ос татки эпохи великих революционных потрясений рубежа XVIII-XIX веков. Революция, как и положено, «пожрала своих детей»; причем, Пушкин  точно отмечает: сначала пролилась кровь «людей Славы», затем «людей свободы» и, наконец, «людей Гордости». И даже победитель всей этой вакханалии, Наполеон, «всему чужой, угас» «на скале изгнанником забвенным». О смерти Александра I (умершего в ноябре 1825 г.) в стихотворении сообщается раньше, чем о смерти Наполеона (умер в 1821 г.) – что при осмыслении истории значат четыре года! 
Александр I не случайно назван «наш Агамемнон»: этот персонаж гомеровского эпоса по своим нравственным качествам явно «не дотягивает» до уровня истинных героев, вроде Ахилла или Гектора (Гомера смущают именно «политические» интриги полководца). Но все равно он является победителем, – а представителям младшего поколения не пристало судить «победителя», который с помощью «великого народа» сумел «оживить» европейский мир после всех революционных крушений – и в этом смысле его деятельность оценивается «положительно».
А история движется дальше – и всё стремительней: «вращается весь мир вкруг человека». Вот уже появился «новый царь, суровый и могучий». То есть появился он больше десяти лет назад (и в черновой рукописи Пушкин отметил это обстоятельство: III, 1045), – но в пределах исторического движения он всё ещё «новый», - и неясно, что принесет его царствование. Обратим внимание: Пушкин не упоминает «частных» исторических событий, случившихся при «новом царе»: ни восстания декабристов, ни русско-персидской, ни русско-турецкой войны, ни польского восстания. Последнее, «отгремевшее» пять лет назад, не может восприниматься как те «новы тучи» над землей, о которых упоминается в предпоследнем стихе.
Пушкин намечает движение исторического процесса вообще: если в течение 25 последних лет мир «успокаивался» после грозных революционных бурь и, наконец, успокоился, – то вскоре непременно должны сойтись «новы тучи», и ответный «ураган». И готовы ли будем «переменившиеся» мы достойно пережить эти грядущие потрясения?
Убежденный в том, что для России неприемлема «отвратительная власть демократии» (XII, 66) и с тревогой наблюдавший за зарождением этой «отвратительной власти» в Европе и Америке (о чем он писал в тот же день, 19 октября 1836 г. в известном письме к П.Я. Чаадаеву – XVI, 171-173; 392-393), Пушкин не мог не понимать, что грядет новое столкновение «на рубеже Европы». И, по праву участника лицейского «действа», дает свое предсказание. А его приятели, заставшие остатки прежнего «столкновения», не только пережили его, но смогли, благодаря ему, упрочить свой «лицейский дух». Что-то будет впереди – с новым «ураганом»? 
В этом тревожном ожидании будущего – смысл внезапного «завершения» последнего «лицейского» послания Пушкина. Ежегодные феерии радостно-печальных «лицейских годовщин» в конце концов оборачиваются исторической трагедией с открытым финалом. 
И предчувствие этого финала – будто горло перехватывает.

«Пиит. – Какое ж это званье?»

Еще в Лицее Пушкин написал эпиграмму под заглавием «История Стихотворца»:
			Внимает он привычным ухом
				Свист;
			Марает он единым духом
				Лист;
			Потом всему терзает свету 
				 Слух;
			Потом печатает – и в Лету
				 Бух! (II, 120)
В эпиграмме использовался введенный в русскую поэзию Батюшковым символ Леты – «реки забвения стихов». От факта будущей «гибели» (забвения) произведений представителя словесного творчества восстанавливался облик этого представителя: подражателя, внимающего всякому «свисту», графомана, готового «единым духом» написать вереницу рифм, «терзателя слуха», готового читать свои творения «всему свету»…
Стихотворец – едва ли не первый образ-персонаж в пушкинском творчестве. В «дебютном» лицейском послании «К другу стихотворцу» (1814) – в первом стихотворении, которое Пушкин решился отдать в печать, – выведен именно Стихотворец. В пушкиноведении нередко пытались соотнести облик «Ариста» (так поименован адресат послания) с конкретным лицейским приятелем Пушкина, писавшим стихи (чаще всего – с А.А. Дельвигом или В.К. Кюхельбекером) – но любое «биографическое истолкование», как точно заметил Б.В. Томашевский, противоречит содержательной основе этого послания.
Перед нами условный «Стихотворец», персонаж, уже знакомый и русской, и мировой поэзии, представленный и в сатирах Н. Буало, и в сатирах Батюшкова, В.Л. Пушкина, А.Е. Измайлова. Стихотворец – это тот, кто, овладев нехитрым умением «рифмы плесть», решился ступить на скользкий литературный путь («оседлать упрямого Пегаса») и связал с будущими возможными успехами на этом пути все свои упования. Мальчик Пушкин – еще весьма наивно – предупреждает «друга», собравшегося стать «стихотворцем», обо всех подводных камнях этой неблагодарной доли:
- во-первых, надлежит помнить об уделе поэтов, справедливо удостоенных забвения: «Довольно без тебя поэтов есть и будет; / Их напечатают – и целый свет забудет» (I, 25);
- во-вторых, нет уверенности в том, что тебя не ждет «участь бессмысленных певцов», подобных «отцу «Телемахиды» (образ из «Видения на брегах Леты» Батюшкова); 
- в-третьих, ремесло поэта отнюдь не сулит «несметных богатств»; жилище стихотворцев не «мраморны палаты», а «лачужка под землей, высоки чердаки»: «Их жизнь – ряд горестей, гремяща слава – сон» (I, 26-27);
- в-четвертых, настоящего поэта (как указывает Пушкин в рукописной редакции послания) сопровождает (как она сопровождала Вольтера) «шипящая клевета»; она «Всечасно ползая повсюду за тобою, / Наполнит горечью всю чашу бытия» (I, 342);
- в-пятых, зачем посвящать себя неблагодарной музе словесного творчества, если вокруг есть достаточно много других, более благодарных и приятных занятий: «Счастлив, кто, ко стихам не чувствуя охоты, / Проводит тихой век без горя, без заботы…» (I, 27)
И так далее. 
Пушкин как будто, следуя правилам классицистической логики, готов повторить «другу» тот совет, который был сформулирован по аналогичному поводу еще Батюшковым («Послание к стихам моим», 1804):
			Бедняга! удержись… брось, брось писать совсем!
			Не лучше ли тебе маршировать с ружьем!..
Но – не дает этого совета, а, напротив, обнаруживает внутренний парадокс, отмеченный еще Д.Д. Благим: «Конец стихотворения алогичен. Правильно построенный силлогизм разрешается парадоксальным выводом. Жестоко высмеянный Арист указывает своему другу-проповеднику, что у него слова расходятся с делом»:
			«Да что же, - говоришь, - судя о всех так строго,
			Перебирая всё, как новый Ювенал,
			Ты о Поэзии со мною толковал;
			А сам, поссорившись с Парнасскими сестрами,
			Мне проповедовать пришел сюда стихами?
			Что сделалось с тобой? В уме ли ты, иль нет?» (I, 27)
Д.Д. Благой видит в этом парадоксе «резкое отличие» художественного мышления юного Пушкина от классицистических «правил». Но, кажется, здесь другое: просто с юности Пушкин изначально разделял понятия Поэт и Стихотворец. Поэт в его восприятии – нечто совсем иное, чем в восприятии Ариста:
			Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет
			И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.
			Хорошие стихи не так легко писать,
			Как Витгенштеину французов побеждать (I, 26).
Помимо провозглашения трудности создания хороших стихов, в последнем сравнении показательно упоминание военачальника П.Х. Витгенштейна, который в 1812 г. командовал армией, прикрывавшей пути к Петербургу. Победы этой армии доставили Витгенштейну славу «щита Петербурга» – а среди лицеистов еще и славу «спасителя Лицея». Пушкин утверждает: «хорошие стихи» писать еще труднее! И потому истинные поэты должны быть удостоены не меньшей славы, чем Витгенштейн.
Эти «истинные поэты» перечисляются далее: «Меж тем, как Дмитриев, Державин, Ломоносов, / Певцы бессмертные, и честь, и слава Россов…». Их славу составляют «незабвенные» имена (причем, первые два – еще живые «певцы»); далее названы ещё Руссо, Камоэнс, Костров – даже независимо от того, получили они житейские блага при жизни или умерли «на чердаке безвестно».
Напротив, «стихотворцы» «бессмертных имен» не заслужили и удостоились лишь кличек: «Творенья громкие Рифматова, Графова / С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова…». Клички тоже достаточно «говорящие», закрепленные в сатирах и эпиграммах Крылова, Батюшкова, Вяземского: С.А. Ширинский-Шихматов, Д.И. Хвостов, С.С. Бобров (последний – «Бибрус» – уже покойный).
Здесь показательны не только литературные «предпочтения» Пушкина, но и его «разделение» сочинителей на два разряда. Этому же «разделению» посвящена и рассказанная далее притча о попе, раскрывающая значимую для поэта идею. Некий «священник пожилой и с кудрями седыми», призывавший своих прихожан к умеренному образу жизни и слывший среди них «первым мудрецом», раз попался им «немного пьяный».
			Попалися ему навстречу мужики.
			«Послушай, батюшка, - сказали простяки, -
			Настави грешных нас – ты пить ведь запрещаешь,
			Быть трезвым всякому всегда повелеваешь,
			И верим мы тебе; да что ж сегодня сам…»
			- «Послушайте, - сказал священник мужикам, -
			Как в церкви вас учу, так вы и поступайте,
			Живите хорошо, а мне – не подражайте» (I, 27)
«И мне то самое пришлося отвечать», - констатирует Пушкин. Притча – в контексте его юношеских представлений о литературном труде – оказывается многосмысленной. Прежде всего, поэтическое творчество – то же, что пьянство: и вредно, и «запретительно», – а хочется! Сознавая исходное «неблагоразумие» собственного влечения к поэзии, автор все же влечется к ней. Но предупреждает «друга-стихотворца»: не пиши, если можешь не писать. Кроме того, здесь проглядывает дополнительный смысл: стихотворчество только кажется «легким», и только плохие стихи могут создаться «единым духом лист». 
Кроме того, здесь, в сущности, ставится проблема значимости для сочинителя собственной «житейской» биографии: насколько она соответствует тому высокому идеалу, который может представить его творчество? Ведь, избравши для себя удел Поэта, Пушкин-лицеист изначально определил предельно высокую «планку» собственных намерений:
				Великим быть желаю,
				Люблю России честь,
				Я много обещаю –
				Исполню ли? Бог весть! (II, 491)
Принадлежность Пушкину этого отрывка оспаривалась – только в последнем академическом собрании сочинений он выведен из раздела «Dubia». Определенно пушкинским, по нашему мнению, является и «дубиальное» стихотворение «Исповедь бедного стихотворца», предположительно датируемое 1814 г. Копия его сохранилась в тетради С.А. Соболевского, в числе 14-ти несомненных стихотворений Пушкина. По теме и форме этот стихотворный диалог близок к лицейской лирике поэта и, в частности, к разобранному выше «дебютному» посланию. В нем образ «Стихотворца» обрисован еще более ярко.
«Исповедь бедного стихотворца» в травестированной форме воспроизводит ритуальные формулы церковной исповеди: Стихотворец исповедуется Священнику в своих грехах. Оказывается, что Стихотворец «много нагрешил» и грехи эти трудно искупаемы. Он, в сущности, нарушил все Моисеевы заповеди.
Стихотворец, по логике Пушкина, «грешен» изначально. Он нарушает уже первую заповедь («да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» – Исх.20.3). Идеал стихотворчества представляет основу мироздания иначе:
			Мне богом было – я, любви предметом – я,
			В я заключалися и братья и друзья,
			Лишь я был мой и царь, и демон обладатель;
			А что всего тошней, лишь я был мой читатель. (I,321).
И вторая заповедь («Не делай себе кумира…») оказывается нарушенной: «Любил я золото и знатным поклонялся, / Во всякой песенке Глафирами пленялся…». И третья («Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно…»): Стихотворец для рифмы вставлял имя Божие «в упрямый стих». Не почитал Стихотворец отца и мать – «Зато своих я чад люблю и чту душою». И в грехе убийства виновен: прочитал однажды заболевшему приятелю свою торжественную оду, а тот «со строфы начальной / Поморщился, кряхтел… и умер». И в грехе воровства, ибо то и дело крал «Словцо из Коцебу, стих целый из Вольтера, / И даже у своих, не надобно примера». И в грехе лжесвидетельства, и в грехе зависти, ибо завидовал «всякому, кто только не поэт»…
Выслушав эту исповедь, Священник дает Стихотворцу «полезный совет», прямо соотносящийся с таковым же советом из послания «К другу стихотворцу»: «Будь добрый человек из грешного поэта» (I, 321-325). Только полусерьезная интонация «дебютного» послания оборачивается здесь открытой насмешкой и сарказмом.
Между тем, образ Стихотворца получает еще и дополнительную черту:  осмеиваемый Пушкиным персонаж – бедный стихотворец, поэт-ремесленник, пишущий из куска хлеба: «…я бедный однодворец, / Сперва подьячий был, а ныне стихотворец» (I, 321). Рифма «однодворец» – «стихотворец» использовалась и в рукописной редакции послания «К другу стихотворцу»; но там она привносила противоположную семантику: «Постойте, скажешь мне, ведь я не однодворец; / Могу я быть богат, хотя и стихотворец» (I, 341). Стихотворец из «Исповеди…» – бедняк, имеющий настоящую специальность («подьячий»), но решившийся испробовать «для заработка» ремесло поэта. Деталь эта также привнесена из «Послания к стихам моим» Батюшкова: его «бедный Стукодей» тоже «прежде был капрал» (и автор советует ему, по прежней его должности, «маршировать с ружьем»). Это житейски вернее, ибо, ставши поэтом, он попал в положение, противоестественное возможностям собственного творчества:
			Нет хлеба ни куска, а роскошь выхваляет
			И грациям стихи голодный сочиняет…
Пушкинский Стихотворец из «Исповеди…» тоже вынужден, вместо посещения церкви, ожидать «в передней Глазунова» (И.П. Глазунов, известный издатель и книгопродавец), - но вместе не с осмеиваемым «Графовым» (Д.И. Хвостовым), а «с лакеями Графова». Те малоприятные обязанности, которые вместо вполне бездарного, но богатого и именитого графомана исполняют его лакеи, «бедный стихотворец» вынужден делать сам. «За деньги» он же вынужден «лгать» в стихах: написав «посланье», утешавшее некоего Мевия, потерявшего жену, он тем самым принял на себя грехи этого самого Мевия, так как тот только рад этой «потере»…
Словом, Пушкина-лицеиста, едва начавшего писать стихи, уже волнует проблема оплаты словесного творчества – оплаты, которая в России была неадекватной и труду, и «грехам» Стихотворца-ремесленника. А сам Стихотворец, продолжая оставаться «осмеиваемым» персонажем, оказывается к тому же и персонажем «страдательным»… 
Такого рода «страдательный» персонаж возник в ранней лирике Пушкина-лицеиста – и быстро «ушел» из нее. Истинный «творец» воспринимается им то в облике «барда седого» («Осгар», I, 36), то «придворного философа» («Князю А.М. Горчакову», I, 50), то «угрюмого рифмотвора» («К Галичу», I, 121), то «минутного домоседа» («Послание к Галичу», I, 134). Пушкин всё чаще предпочитает прямо называть «поэтов» и «стихотворцев», которые либо увлекают его (как в стихотворении «Городок», где перечисляются Вольтер, Вергилий, Тассо, Гомер, Гораций, Лафонтен, Державин, Дмитриев и т.д. – I, 95-106), либо отталкивают. При именовании последних преобладают прозвища; ср. в «Тени Фон-Визина» «Кропов» (А.Ф. Кропотов), «князь Шальной» (П.И. Шаликов), «Славяно-Росс надутый» (С.А. Ширинский-Шихматов), «Вралих Петрополя богиня» (А.П. Бунина), «ежемесячный вздыхатель» (Б.М. Федоров) и т.д. Впрочем, в тех случаях, где приличие позволяет назвать подлинное имя, Пушкин в сатире, не предназначенной к печати, называет его: Хвостов, Державин, «покойный господин Бобров», Батюшков… (I, 156-164).

						*
В дальнейшем Пушкин всё дальше уходил от изображения обобщенного «Стихотворца» и даже слово это употреблял достаточно редко – и непременно в ироническом контексте. Так, в произведениях «болдинской осени» 1830 г., времени напряженного поэтического творчества, когда Пушкин как бы заново переживал – в «свернутом» виде – собственную поэтическую эволюцию, возникает Стихотворец. Но непременно – в обобщенном ироническом представлении:
				Я грамотей, я стихотворец,
				Я Пушкин просто, не Мусин…										(«Моя родословная», III, 263).
			Тут каждый стих глядит себе героем,
			А стихотворец…с кем же равен он?
			Он Тамерлан иль сам Наполеон.
					(«Домик в Коломне», V, 84).
Надо отметить, что зрелый Пушкин значительно «помягчел» к Стихотворцу и примирился с его существованием: он обнаружил в литературной среде более отвратительные фигуры. «Альманашник», который «по знакомству» обирает того же Стихотворца (в альманахах традиционно оплачивался труд не авторов, а собирателя материала). Продажный журналист, который готов, для увеличения дохода, затеять критическую склоку против «аристократов». Показательно, что в маленькой «критической комедии» Пушкина «Альманашник» (1830) Стихотворец – самое симпатичное лицо. Непонятно, когда он «сочиняет», ибо только играет в карты да ездит по балам, но что ещё ему остается, если сочинение стихов («экое дьявольское ремесло!») приводит к бессмысленному порочному кругу: «Отдавай стихи одному дураку в Альманак, чтоб другой обругал их в журнале» (XI, 136).
«Уйдя» из пушкинской поэзии, Стихотворец, иронически воспринятый персонаж, становится ведущим героем прозы Пушкина. 
Стихотворцем оказывается, в своем «первом опыте» Иван Петрович Белкин. Рассказывая (в «Истории села Горюхина») собственную биографию, он упоминает о «дерзкой мысли сделаться писателем». Не помышляя ещё «о смиренной прозе», он «непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из Отечественной Истории», потом писал «трагедию «Рюрик», затем «попробовал обратить её в балладу» и, наконец, «начал и благополучно окончил надпись к портрету Рюрика». Надпись эта, с удовлетворением констатирует Белкин, «была не вовсе недостойна внимания, особенно как первое произведение молодого стихотворца» (VIII, 131). Когда же Белкин решил «низойти к прозе», он, по свидетельству соседа по имению, добился некоторых успехов, ибо «кроме повестей<…> оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил» (VIII, 61). 
В роли стихотворца выступает и приехавший в деревню Владимир, герой «Романа в письмах» (1828). В одном из писем он заявляет своему другу: «Объяви всем, что, наконец, и я пустился в поэзию. Намедни сочинил я надпись к портрету Ольги (за что Лиза очень мило бранила меня):
			Глупа, как истин<а>, скучна, как совер<шенство.>
Не лучше ли:
			Скучна, <как истина, глупа, как совершенство.>
То и другое похоже на мысль» (VIII, 56).
«Мысль» надписи Владимира (и в той, и в другой ее форме), впрочем, не много глубже «мыслей» Белкина, решившегося писать оные (VIII, 131-132). Но произведя эту «мысль» (в двух вариантах), Владимир тут же поторопился объявить о ней «в свете», и уже заполучил «критика» (в лице Лизы), который ее «очень мило» критикует, и уже завещает обществу «отныне считать меня поэтом». Всё, как и подобает Стихотворцу.
Впрочем, лицейские представления Пушкина о Стихотворце не совпадают с его позднейшими представлениями о том же персонаже. Юный Пушкин обращал внимание на его «обыкновенное гражданское ничтожество и бедность, вошедшую в пословицу» (VIII, 409), – по мнению зрелого Пушкина, «невыгоды и неприятности» Стихотворца заключаются не только в этом. Осенью 1830 г. он пишет, между прочим, некое «предисловие к повести, не написанной или потерянной» (VIII, 411), позднее, в переработанном виде включенное в «Египетские ночи» (1835). Там это рассуждение составило характеристику основного персонажа, стихотворца Чарского.
«Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем» (VIII, 263).
На самом же деле он – тот же Стихотворец; разве что сумел уйти от необходимости писать для денег. Но даже если элиминировать эту неприятную необходимость, преследующую Стихотворца, то и в этом случае жизнь Чарского была замутнена принадлежностью к «цеху задорному». Пушкин перечисляет многочисленные неудобства положения Стихотворца в свете, ибо «публика смотрит на него как на свою собственность» – и тут же намечает «правила», определяющие его житейское поведение: «он избегал общества своей братьи литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых»; «в своей одежде он всегда наблюдал моду», а кабинет убирал так, чтобы «ничто не напоминало писателя»; «он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом» и «вёл жизнь самую рассеянную» (VIII, 263-264)…
Встречаясь с итальянцем-импровизатором, он отделяет русского Стихотворца от западного литератора, вынужденного «ходить пешком из дома в дом, выпрашивая вспоможения». Но о самом себе заявляет: «Впрочем, вероятно, вам сказали в шутку, будто я великий стихотворец. Правда, я когда-то написал несколько плохих эпиграмм, но слава Богу с г. стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу» (VIII, 266). Однако субъективное желание ничего не меняет: от собственного, почти наркотического, тяготения «писать и печатать стихи» Чарскому никуда не уйти…
Наконец, последним в чреде пушкинских стихотворцев оказывается герой «Капитанской дочки» Петр Андреевич Гринев. Для него это обстоятельство также оказывается судьбоносным. Он появился в Белогорской крепости, затерянной в оренбургских степях, почти недорослем, на семнадцатом году жизни. Поскольку его «сносная и приятная» жизнь приняла размеренный характер, то он поневоле потянулся к литературе: «У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов» (VIII, 299). Об этом начале своей литературной деятельности Гринев сообщает в IV главе своих воспоминаний («Поединок»).
Буквально сразу после этого сообщения Гринев повторяет (совсем в духе Стихотворца, обращающего внимание на существенную деталь): «Я уже сказал, что я занимался литературою». И далее – не забывает похвалиться: «Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько лет после, очень их похвалял». Естественно, что с Сумароковым Гринев мог советоваться по литературным делам уже позднее (действие четвертой главы относится к зиме-весне 1773 г.). Согласно комментарию, Гринев мог встречаться с ним после 1775 г., когда жил в своем имении и «стал бывать наездами в Москве».
В качестве примера своих успехов на ниве стихотворства Гринев приводит собственную «песенку». В качестве образца для нее Пушкин использовал текст из «Собрания разных песен» М.Д. Чулкова (СПб., 1770), издания, действительно близкого «сумароковским» традициям. «Известно, - замечает Гринев не без самокритики, - что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя». Швабрин же, которому Гринев-стихотворец свое творение прочитал, вовсе не оказался «благосклонным слушателем», а, напротив, «начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом». Всего же более укололо Гринева замечание критика о том, «что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают его любовные куплетцы» (VIII, 300-301). 
Зрелый Пушкин, как известно, не соглашался с классицистической традицией принижения значения стихотворческой деятельности Тредиаковского, ко времени действия «Капитанской дочки» уже умершего. Развивая рассуждения Радищева, Пушкин в связи с фигурой Тредиаковского, ставил вопрос о положении «Стихотворца» в обществе. В «Путешествии из Москвы в Петербург» (1834-1835) он замечал, что «Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож», «Ломоносов был добродушен» и «очень беспечен», между тем как самый из них «почтенный и порядочный человек» был Тредиаковский: «Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. <…> Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского…» (XI, 253-254). Так что, по мысли Пушкина, стихотворец Гринев совершенно напрасно обиделся на сравнение своей песенки с «куплетцами» несправедливо осмеиваемого «вечного труженика» (XII, 169), «человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей» (XVI, 62). 
Как бы то ни было, Гринев, «самолюбивый стихотворец и скромный любовник» (VIII, 301), – обиделся. Последующие события, происшедшие в его жизни, оказались так или иначе связаны с проснувшимся в нем авторским «самолюбием». Когда Швабрин попутно нелестно отозвался о его «прекрасной», тот не вытерпел, и дело дошло до дуэли. После ранения Гринев «целый месяц был на краю гроба» – и обрёл взаимность, пока Маша ухаживала за ним («Счастье воскресило меня» – VIII, 308). И даже в последующей битве за собственную «честь», выигранной им, он во многом использует ту же позицию «Стихотворца», привыкшего «с твердостию» переносить удары судьбы и придающего особенное значение сказанному слову, воспринятому как «обещание» (VIII, 332-333).
В конечном счете, опыт Стихотворца позволил Гриневу (как и Белкину) представить прозаическое повествование о случае из собственной жизни – повествование, составившее «Капитанскую дочку». Обоих вымышленных «авторов» Пушкин, во всяком случае, мотивирует одинаково: их «повести» – это закономерный финал «истории Стихотворца».

						*
В сочинениях зрелого Пушкина появился и Поэт – далеко не самое идеальное действующее лицо.
«Мазепа есть одно из самых замечательнейших лиц той эпохи», – констатировал Пушкин в предисловии к первому изданию «Полтавы» (1829). И тут же обещал «объяснить настоящий характер мятежного гетмана, не искажая своевольно исторического лица» (V, 335). В него, как известно, влюбилась молодая красавица Мария. Влюбилась по единственной причине: «она всегда внимала / Те песни, кои он слагал…» (V, 22).
То есть потому, что Мазепа - поэт. Это обстоятельство подчеркивается в пушкинском примечании: «Предание приписывает Мазепе несколько песен, доныне сохранившихся в памяти народной. Кочубей в своем доносе также упоминает о патриотической думе, будто бы сочиненной Мазепою. Она замечательна не в одном историческом отношении» (V, 65 – курсив мой. В.К.). В последней фразе заключается высокая оценка думы Мазепы как собственно поэтического творения. Отрывок из «патриотической думы» был приведен в приложениях к третьей части «основного исторического источника» пушкинской «Полтавы» – книги Д.Н. Бантыша-Каменского «История Малой России». Первоначально Пушкин собирался привести ее в примечаниях к поэме (V, 329).
О том же таланте Мазепы свидетельствуют и заключительные стихи «Полтавы»: 
Лишь порою
			Слепой украинский певец,
			Когда в селе перед народом
			Он песни гетмана бренчит,
			О грешной деве мимоходом
			Казачкам юным говорит (V, 64 – курсив мой. В.К.)
Между прочим, это подчеркивание поэтического таланта Мазепы стало едва ли не основным аргументом упреков Пушкину в том, что он отступил от исторической правды при создании характера мятежного малороссийского гетмана. Так, Ф.В. Булгарин, упрекая поэта за то, что тот представил Мазепу «безрассудным и мстительным старичишкой», заметил: «Мазепа в поэме жестоко обруган, но не представлен в том виде, каким изображает его история. Одна дума, сочиненная Мазепою и напечатанная в «Истории Малороссии» Бантыша-Каменского, сильнее рисует характер Мазепы, нежели все бранчивые эпитеты, данные ему автором поэмы «Полтава». А Н.И. Надеждин, осуждая пушкинский «байронизм», даже привел заключительные стихи из думы Мазепы: «Самое проклятие, тяготеющее над его памятью, обличает в нем силу характера <…>. Грешно было бы думать, что не было ни отчизны, ни свободы для человека, утешавшего себя сею мыслию:
			Нехай вечна будет слава,
			Же през шаблю маем права!»
Та исходная данность, что персонаж поэтического произведения является поэтом, служила неким «смягчающим» обстоятельством, призванным в той или иной форме «оправдывать» даже неблаговидные его поступки: поэт, согласно традиции, не умеет ни лгать, ни притворяться. 
Коренным отличием образа пушкинского Поэта от образа Стихотворца является то, что стихи у Поэта возникают без всякого желания «прославиться стихами». Он сочиняет их исключительно в соответствии с внутренней потребностью творчества: пишет потому, что не может не писать. Он ни в коем случае не стремится попасть в «цех задорный» («Людей о коих не сужу, / Затем, что к ним принадлежу» - VI, 23). Более того: всякое «подозрение» в принадлежности к этому поэтическому «цеху» мешает ему в жизни.
Показательно, что подобный факт принадлежности самого Пушкина к этому «цеху» провоцировал современников на поиски «биографических» аналогий – сопоставления личностей изображенных Пушкиным поэтов с личностью самого Александра Сергеевича в разных проявлениях житейского бытия. Так, М.Ю. Лермонтов в стихотворении «Смерть Поэта» (1837) прямо сопоставил Пушкина, убитого на дуэли с Дантесом, – и Ленского, убитого на дуэли с Онегиным («Как тот певец, неведомой, но милой…» и т.д.). Он даже сблизил мотивы дуэли: «Добыча ревности глухой…».
Пушкин как будто предчувствовал возможность появления «биографических» аналогий – поэтому его Чарский из «Египетских ночей» столь активно выступает против подобной «принадлежности»: «Звание поэтов у нас не существует» (VIII, 266).
А.А. Ахматова в статье о «Каменном госте» сделала «неожиданное открытие»: Дон Гуан – поэт. Его стихи, положенные на музыку, поет Лаура, а сам Гуан называет себя «импровизатором любовной песни». Этой данности пушкинского героя, по мнению Ахматовой, достаточно для того, чтобы истолковать «маленькую трагедию» как «не просто новую обработку мировой легенды о Дон Жуане, а глубоко личное, самобытное произведение Пушкина, основная черта которого определяется не сюжетом легенды, а собственными лирическими переживаниями Пушкина, неразрывно связанными с его жизненным опытом».
Между тем, Мазепу и Дон Гуана, воспринятых в роли поэтов, объединяет еще одно обстоятельство: оба они – сочинители «нелегальных», «потаенных» текстов. Кочубей использует «патриотическую думу» Мазепы как материал для «доноса на гетмана-злодея» и, соответственно, воспринимает ее как запретный, неподцензурный текст, имеющий открытую политическую антигосударственную установку. Другие «песни гетмана – тоже «потаенные» от властей – «бренчит» «слепой украинский певец», цензуре неподвластный, и комментирует их соответствующим образом… Песня же на слова Дон Гуана, которую исполняет Лаура, тоже явно запрещенная: артистка поет ее как своеобразный вызов тому обществу, которое собралось на ужин – поет специально для того, чтобы разозлить слишком «правильного» Дон Карлоса, своего «угрюмого гостя» (VII, 145).
Третий, еще более «потаенный», пушкинский Поэт - известный персонаж из «Бориса Годунова», называемый то «Григорий», то «Самозванец», то «Димитрий». Отличительной чертой монаха Григория Отрепьева является как раз то, что Господь его «книжному искусству вразумил». При этом игумен Чудова монастыря, сообщая патриарху о бегстве монаха, подчеркивает: «…и был он весьма грамотен: читал наши летописи, сочинял каноны святым; но, знать, грамота далася ему не от Господа Бога…» (VII, 24). 
В данном случае Пушкин обыгрывает свидетельство «Истории…» Карамзина, где о чернеце Чудова монастыря повествуется в таких выражениях: «Там патриарх Иов узнал его, посвятил в диаконы и взял к себе для книжного дела: ибо Григорий умел не только хорошо списывать, но даже и сочинять Каноны Святым лучше многих старых книжников того времени». Историк опирался на свидетельства летописей, приведенные в примечании: «…грамота ж дастся ему не от Бога, и бысть зело грамоте горазд». А почему, собственно, «не от Бога», если он не уступал в сочинительстве «многим старым книжникам»?
Сочинение канонов, т.е. религиозных гимнов, церковных песнопений в похвалу святых или праздников, требовало немалого поэтического мастерства, закрепленного традициями литургического творчества. Жанровая форма канона, сложившаяся в византийской литературе к VIII в. (канон вытеснил более раннюю форму кондака, ставшего частью канона), была весьма прихотливой. Канон состоял из 9-ти «песен», каждая из которых членилась на ирмос (зачин) и несколько тропарей. Полное «чинопоследование» в литургическом каноне предполагало еще ряд необходимых компонентов. Так, все девять «песней» соотносились с ветхозаветными сюжетами, каждый из которых переживался как прообраз новозаветного события: например, переход евреев «по морю, аки по суху» – как пророческое переживание чуда непорочного зачатия. Поэтика канона отмечена торжественной статичностью, медлительной витиеватостью – сочинить такое произведение было очень непросто. Классиками канона были «старые книжники» - Андрей Критский, Иоанн Дамаскин, Косьма Маюмский… 
Имя преданного церковной анафеме Григория Отрепьева на этом «фоне», естественно, выглядело «незаконным», а сочиненные этим «книжником» каноны, естественно, оказывались «безличными». Тем более что, ставши Самозванцем, тот же пушкинский персонаж обнаруживает совсем иные поэтические пристрастия, трудно совместимые с традицией православного словотворчества:
			     «П о э т (приближается, кланяясь низко
				и хватая Гришку за полу)
			Великий принц, светлейший королевич!
				С а м о з в а н е ц.
			Что хочешь ты?
			      П о э т (подает ему бумагу).
					  Примите благосклонно
			Сей бедный плод усердного труда.
				С а м о з в а н е ц.
			Что вижу я? Латинские стихи!
			Стократ блажен союз меча и лиры,
			Единый лавр их дружно обвивает.
			Родился я под небом полунощным.
			Но мне знаком латинской Музы голос,
			И я люблю парнасские цветы.
			Я верую в пророчества пиитов,
			Нет, не вотще в их пламенной груди
			Кипит восторг: благословится подвиг,
			Его ж они прославили заране!.. (VII, 53-54)
Л.М. Лотман, комментируя приведенный эпизод, отмечает: «Это в трагедии единственная ремарка, где Отрепьев назван «Гришка». Несомненно, ею автор выражает свое презрительное отношение к «заказной», придворной поэзии, ее положению в Европе в XVII в. и присущей ей «печати рабского унижения»».
Логика комментатора кажется странной: почему уничижительное называние Отрепьева (который поименован в царском указе как «некоторый злой еретик Гришка» – VII, 33), должно характеризовать не его, а собеседника? Тем более что в том письме (к А.А. Бестужеву от начала июня 1825), на которое ссылается Л.М. Лотман, Пушкин применяет понятие «рабское унижение» вовсе не к неведомым «пиитам». Он возражает против тезиса Бестужева (в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 года»): «Ободрение может оперить только обыкновенные дарования», – и указывает на многочисленные знаки «ободрения» власть имущих в отношении к Шекспиру («Шекспир лучшие свои комедии написал по заказу Елизаветы»), Мольеру («Мольер был камердинером Людовика…»), Вольтеру («Вольтер лучшую свою поэму написал под покровительством Фридерика…»), – то есть к поэтам, составившим славу Европы (XIII, 179). 
Пушкинского Самозванца привлек в «латинских стихах» Поэта прежде всего афоризм «Musa gloriam coronat, gloriaque musam» – «Муза венчает славу, а слава музу» (VII, 54). Этот «эмблемат» поэзии в рукописной редакции «Бориса Годунова» («Комедия о царе Борисе и Гришке Отрепьеве») предварялся показательным обменом реплик Хрущова и Пушкина (которые, в свою очередь, «перебивали» монолог Самозванца):
			     «Х р у щ о в (тихо Пушкину).
			Кто сей?
				П у ш к и н.
				   Пиит.
				Х р у щ о в.
					Какое ж это званье?
				П у ш к и н.
			Как бы сказать? по-русски – виршеписец
			Иль скоморох» (VII, 269).
Л.М. Лотман указала, что этот, исключенный из печатной редакции, обмен репликами обнаруживал «полное непонимание русским человеком XVII в. того, какое “званье” пиит и какова его роль при дворе короля». Но Пушкину эти реплики потребовались не только для подобного указания – и, возможно, «ушли» из печатного текста по соображениям автоцензуры.
В цитированном выше письме к Бестужеву (писавшемся как раз тогда, когда завершался «Борис Годунов») Пушкин пытается втолковать критику некий парадокс, имеющий прямое отношение к русскому поэтическому движению: «…ты не то сказал, что хотел; я буду за тебя говорить. Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы». Далее приводятся примеры «независимой лести» Державина и Жуковского и вновь подчеркивается парадокс: «Иностранцы нам изумляются – они отдают нам полную справедливость – не понимая, как это сделалось. Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества – аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием» (XIII, 179).
Приведенное в письме критическое рассуждение Пушкина имеет прямое отношение к персонажу его трагедии, который сначала именовался Григорием, потом – Самозванцем, наконец – Димитрием.
Чернец Григорий – «пиит». Но на Руси ему уготована участь «виршеписца», которая обеспечивает разве что гарантированное «небытие»: кто же знает имя автора «канонов», распеваемых в церкви в качестве «общего гласа»? Для него недействительна та диалектика «славы» и «музы», которая воспета в латинских стихах. Для него, наконец, недействительна способность к «пророчеству», которая отличает истинного «пиита», – какое же «пророчество» может исходить от «скомороха»?
Поэтому Григорий предпочитает стать Самозванцем – и переходит из разряда «пиитов», ободряемых властью, в разряд властителей, ободряющих «пиитов». Неведомый поэт в позе униженного просителя, «хватающего за полу», символизирует эту перемену социальной роли. Но за полу-то он «хватает» всё-таки «Гришку», сохранившего память своей прежней социальной роли. «Гришка» примеряет на себя новую роль и потому готов видеть в сочинении поэта «пророчество» о том, о чем сам мечтает: «когда корону предков надену я…» (VII, 54).
Помимо всего прочего, это означает, что сам персонаж, ставши Димитрием, перестал быть пиитом – тем, кем был, когда был «Григорием»… Этот парадокс судьбы поэта в русской традиции и имел в виду Пушкин в письме к Бестужеву. Чуть позднее он повторил его в письме к К.Ф. Рылееву (XIII, 219) и затем в «Египетских ночах»: «Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа…» (VIII, 266). Будучи на Руси в положении «виршеписца», поэт Григорий, ощущая безысходность этого «звания», предпочел ему сомнительную и опасную роль Самозванца, – зато оказался избавлен от необходимости «выпрашивать себе вспоможения» как представитель словесного творчества, неизбежно льстя сильному, - от чего не избавлены даже лучшие поэты.

						*
Дело еще в том, что русский поэт – явление принципиально иного рода, чем его европейский собрат. Его творчество изначально не может быть воспеванием какой-то одной замечательной личности: уже по исходной генетической принадлежности оно должно быть обращено к народу. Поэт на Руси органически не способен создать «пророчества», определяющего бытие одного человека – хотя бы и царя. Его «пророчество» может быть ориентировано только на более расширительный – и одновременно на более абстрактный – предмет. Это Пушкин сформулировал ещё в 1818 году:
			Любовь и тайная Свобода
			Внушали сердцу гимн простой,
			И неподкупный голос мой
			Был эхо русского народа. (II, 65)
Эти стихи многократно цитировались, но, кажется, не обращалось внимания, что понятие народ в их общем контексте выглядит не очень «законно». В большинстве сохранившихся списков они представлены как обращение к императрице Елизавете Алексеевне (супруге Александра I), в пушкинском перечне обозначены как послание «К Н.Я. П<люсковой>» – фрейлине императрицы, стремившейся к сближению с модными писателями. Наиболее же точно содержанию этого стихотворения («На лире скромной, благородной…») соответствует его заглавие при первой публикации (в «Соревнователе просвещения и благотворения», 1819, № 10): «Ответ на вызов написать стихи в честь Ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны» (II, 546-547; 1038-1039).
В этом «ответе на вызов» – три тезиса, в которых определяются задачи поэзии. 
Во-первых, это отрицание возможности для поэта восхвалять «земных богов» – то есть представать тем придворным «пиитом», который «хватает за полу» Гришку Отрепьева: «Я не рожден царей забавить / Стыдливой Музою моей».
Во-вторых, это утверждение единственной данности, достойной поэтического воспевания: «Я пел на троне добродетель». Исходная «христианская» данность оправдывает поэта, обращающегося к «тронам». Показательно, что в цитированном письме к Бестужеву Пушкин приводит в качестве примера поэтической «лести» державинское нравоучение из оды «На возвращение графа Зубова из Персии» (1797); в нем, помимо самого факта воспевания опального Валериана Зубова (сосланного Павлом I в деревню) показательно то же упование на «добродетель»: «Смотри, я рек, триумф минуту / А добродетель век живет» (XIII, 179). При этом сама необходимость «оправдываться» для поэта остается, – и тяготит, как и позднее тяготила Пушкина: «Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю…» Но и в этом случае он «оправдывался» обращением к «свободе».
В-третьих, само понятие свободы для поэта корректируется. Пушкин настаивает на «тайной свободе» (и выше: «Елисавету втайне пел»). В соседстве с женским именем понятие «тайная свобода» напоминает понятие «утаенная любовь» – и действительно возникала вздорная гипотеза об императрице как этой «утаенной любви» Пушкина. 
С другой стороны, в традиции ХХ века пушкинская «тайная свобода» истолковывалась превратно. Александр Блок в послании «Пушкинскому Дому» воскликнул: 
Пушкин! Тайную свободу 
Пели мы вослед тебе!..
А современники прокомментировали это как своеобразное предостережение Блока, вырвавшееся накануне наступления «тоталитарной» эпохи: «Автор “Двенадцати” завещал русскому обществу и русской литературе хранить последнее пушкинское наследие – свободу, хотя бы “тайную”» (В.Ф. Ходасевич).
Между тем, у Пушкина это сочетание имело совсем иной смысл. Тайной оказывалась сама возможность восхваления добродетелей конкретной здравствующей императрицы – и вовсе не потому, что это восхваление было сколь либо запрещенным (пушкинское стихотворение тотчас же опубликовал далеко не самый радикальный журнал!). Оно представилось неуместным в русле онтологической традиции русской поэзии. Русский поэт, «сам большой» и изначально призванный к выражению «общего гласа», мог концентрироваться на воспевании конкретного властителя только «втайне» – если «веление души» все-таки позволит нарушить общую установку, выраженную в том же «Борисе Годунове»: «Живая власть для черни ненавистна» (VII, 26). Поэтому «русский народ», «эхом» которого выступает русский поэт, становится здесь адресатом конечной апелляции.
Поэтому же упомянутые выше созданные Пушкиным «поэты» так и остаются «неизвестными». «Патриотическая дума» Мазепы так и не приведена (даже и в примечаниях к поэме); неизвестные «песни гетмана» только упомянуты. В нарушение драматической традиции опущен романс на слова Дон Гуана, который поёт Лаура. Отсутствуют и образчики литургического сочинительства чернеца Григория. 
Произведения пушкинских персонажей, родившихся Поэтами – оказываются не столь интересны, как их действия, составившие основу высокой трагедии…

«Видел я трех царей…»

 В одном из писем к жене (от 20-22 апреля 1834) Пушкин наметил некий сюжет жизненной драмы, прошедшей через всю его биографию. Драма эта, что называется, с открытым финалом:
«Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тёзкой; с моим тёзкой я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями. В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет» (XV, 129-130).
Это попутное замечание по конкретному поводу (Пушкин сказался больным, чтобы не присутствовать, как обязывало его придворное звание, на церемонии присяги наследника), примечательно прежде всего в собственно литературном плане. 
Перед нами, в сущности, план драмы на тему «Поэт и Царь», который возник в сознании Пушкина в своеобразном психологическом преломлении. Три «виденных» им царя, каждый по-своему, повлияли на его бытие и сознание. 
Соотношение «Поэт и Царь» точнее всех современников истолковал Адам Мицкевич. Польский поэт откликнулся на гибель Пушкина специальным очерком, напечатанном в парижском журнале. Позднее этот очерк перевел П.А. Вяземский – по его тексту мы и приводим наблюдения Мицкевича, рассуждавшего о непростых страницах пушкинской биографии. Вот как он объяснял пушкинскую ссылку:
«Пушкин, как и все товарищи его, делал оппозицию в последних годах царствования императора Александра I. Он выпустил несколько эпиграмм против правительства и самого царя; он даже написал оду “К Кинжалу”. Эти летучие  стихотворения  разносились  в  рукописях  из  Петербурга до Одессы; везде читали их, толковали, любовались ими. Они придали поэту более популярности, чем последовавшие затем творения его, которые сравнительно были и значительнее, и превосходнее. Вследствие того император Александр признал нужным выслать Пушкина из столицы и велеть ему жить в провинции».
Мицкевич, живший в Париже, мыслил как человек Запада. И рассматривал явление Пушкина особенным образом. Поэт невольно «ущемлял» власть и интересы Царя. 
С «западной» точки зрения Поэт и Царь – оба «потентаты»: так их именует Мицкевич. То есть верховные властители (от лат. potentatus). Один «властвует» в сфере материальной, другой в духовной сфере русского общества. Раньше такого в России не было: до появления Пушкина она не знала «властителя дум». С его появлением Царь остался носителем власти и главой репрессивного аппарата тоталитарного государства. Но явился Поэт, выразитель мнений и чувств если не всего народа, то, по крайней мере, своих образованных «товарищей». Александр I, утративший абсолютную власть в сфере духовной, обрушил на Пушкина репрессии. И не мог уяснить, что поступает «во вред себе»: подобное явление «потентата духа» возникло и утвердилось в Европе самое малое сто лет назад.
Сменивший Александра Николай I избрал другую линию поведения и пошел, указывает Мицкевич, на необычный шаг: «Император Николай отменил строгие меры, принятые в отношении к Пушкину. Он вызвал его к себе, дал ему частную аудиенцию и имел с ним продолжительный разговор. Это было беспримерное событие: ибо дотоле никогда русский царь не разговаривал с человеком, которого во Франции назвали бы пролетарием, но который в России гораздо менее, чем пролетарий на Западе: ибо, хотя Пушкин и был благородного происхождения, он не имел никакого чина в административной иерархии». 
Вяземскому, переводившему этот текст, не понравились «западные воззрения на Россию» у польского поэта – но, по сути, Мицкевич был абсолютно логичен: развитие извечного конфликта, кульминацией которого была беседа Царя и Поэта 8 сентября 1826 г., шло по инициативе Царя, поступившего необычно. В противостоянии материального и духовного обыкновенно верховодит материальное – Царь же в данном случае впервые в русской истории сделал шаг навстречу…
«В сей достопамятной аудиенции, - продолжает Мицкевич, - император говорил о поэзии с сочувствием. <…> Он ободрял поэта продолжать занятия свои, освободил его от официальной цензуры. Император Николай явил в этом случае редкую проницательность: он умел оценить поэта; он угадал, что по уму своему Пушкин не употребит во зло оказываемой ему доверенности, а по душе своей сохранит признательность за оказанную милость. Либералы, однако же, смотрели с неудовольствием на сближение двух потентатов. Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине обязанность быть воздержное в речах своих и осторожнее в действиях, то начали приписывать перемену эту расчетам честолюбия…»
Мицкевич намечал своеобразную «драму» на тему «Пушкин и Николай I», воспринятую по законам трагедии. «Сближение двух потентатов» в обстановке тоталитарной России оказалось противоестественным, – отсюда и все драматические переживания, выпавшие на долю прежде всего Пушкина, ибо духовное бытие более, чем материальное, подвержено всякого рода терзаниям, переменам и сомнениям.
В цитированном выше письме к жене Пушкин тоже намечал собственную «драму» на этот же сюжет. Только у него эта драма выглядела принципиально иначе.
 
						*
По законам драматургии, первого из виденных им царей Пушкин просто-напросто выдумал. Приведенное замечание является единственным свидетельством его детского «общения» с Павлом I. Уже дореволюционные комментаторы сомневались в факте такого «общения» - по той простой причине, что Пушкин родился и провел детство в Москве, а Павел I за всё время своего царствования так и не посетил первопрестольной. Правда, Я.Л. Левкович, дважды комментировавшая это письмо в академических изданиях, пишет о возможности такой вот детской встречи: «Упомянутый Пушкиным эпизод рассказан П.В. Анненковым как пояснение к записи «Юсупов сад» в программе автобиографических записок поэта. Встреча с Павлом I произошла в Юсуповом саду в Петербурге». 
Свидетельство Анненкова противоречиво. Вот оно: «...Юсупов сад связывается с анекдотом из жизни Пушкина, когда он был еще годовалым ребенком. Няня его встретилась на прогулке с государем Павлом Петровичем и не успела снять шапочку или картуз с дитяти. Государь подошел к няне, разбранил ее за эту нерасторопность и сам снял картуз с ребенка, что заставило говорить Пушкина впоследствии, что сношения его со двором начались еще при императоре Павле». Возможная встреча с Павлом I именуется «анекдотом» и не связывается пушкинистом с приведенным выше письмом (само это письмо было опубликовано И.С. Тургеневым несколько позднее, в 1878 году). Возможно, что в данном случае Анненков опирается именно на пушкинскую «биографию-легенду», в которую  поэт охотно включал такого рода апокрифы.
С другой стороны, это «сведение» не могло быть связано с «Юсуповым садом». Сад с таким названием был не только в Петербурге, но и «в Москве около дома Н.Б. Юсупова в Б. Харитоньевском переулке (ныне д.22)». Причем, пушкинская запись связана, как указывает та же Я.Л. Левкович, именно с московским «Юсуповым садом».
Хронологически это событие довольно плохо ложится в биографическую канву детства поэта. Второе издание «Летописи жизни и творчества...» (вышедшее под редакцией всё той же Я.Л. Левкович) относит его к 1800 году: «Март (?) - Август (?)... Ноябрь (?). Пушкины с детьми живут в Петербурге. Павел I при встрече с Пушкиным, гуляющим с нянькой, велит снять с него картуз». «Летопись,..» ссылается опять-таки на вышеприведенное письмо: других источников не сохранилось... Но почему тогда такой разброс в датировке? вероятно, составители исходили просто из того, что гулять по городу (по саду?) с годовалым ребенком можно только в теплое время года. Но не сохранилось никакого, даже косвенного свидетельства пребывания С.Л. Пушкина-отца в 1800 году в северной столице? Что он там делал? И почему так спешно вернулся? И зачем ездил туда непременно с маленькими детьми?.. Тот же П.В. Анненков не нашел свидетельств перемены места жительства Сергея Львовича, который «тотчас после рождения Ольги (1798) <...> покинул Семеновский полк и уехал в Москву на покой. <...> Вплоть до нашествия французов они жили попеременно то в Москве, то в новой деревне (Захарове - В. К)...».
Юрий Тынянов, воссоздавший в романе «Пушкин» этот эпизод, волей-неволей должен был «придумать» некие психологические основания, побудившие Пушкина-отца уехать из Москвы в Петербург вскоре после рождения сына - и сразу вернуться обратно. Эти «основания» в романе оказываются очень затейливы: «во флигельке стала протекать крыша», у Сергея Львовича «была в крови эта легкость передвижения» - и Пушкины выехали в Петербург «не долго думая». В романе встреча маленького Александра с императором Павлом происходит «на главной Измайловской улице», зимой — и является причиной возвращения семьи в Москву: Сергей Львович убоялся «гонений» и «решил, что в Петербурге оставаться небезопасно». Словом, фантазия Тынянова-беллетриста лишний раз демонстрирует прямую выдуманность этого биографического мифа.
Между тем, Пушкин «выдумал» этот биографический эпизод отнюдь не случайно. Он стал важной частью его общей «биографии-легенды» и был призван лишний раз продемонстрировать некую изначальную «оппозиционность» поэта как в отношении к самодержавию вообще, так и в «сношениях с двором» в частности. «Ссориться с царями» Пушкин должен был уже в силу той роли Поэта, которую он для себя конструировал - как особенное качество существования поэта «с умом и талантом» внутри России. Под знаком этого, выдуманного, эпизода надобно рассматривать и действительные «сношения» его с теми государями, которых он действительно видел.

						*
В приведенном выше замечании Пушкин прямо указывает, что «с порфирородным своим тезкой» он «не ладил» и что тот его «не жаловал». Это не совсем так. Общение Пушкина с Александром I многослойно и неоднозначно. В 1826 году ссыльный Пушкин, узнавший о смерти Александра, заметил в письме к Жуковскому: «...я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба» (ХШ, 258). Примеры этих пушкинских «подсвистываний» (то есть «издевательств») не менее показательны, чем примеры царевых «гонений» - и в узком кругу посвященных были не менее известны.
Кажется, взаимоотношения «поэта» и «царя» начинаются летом 1816 года: именно тогда, встречаясь с Пушкиным у Карамзиных (Пушкин, как указывает А.О. Смирнова-Россет, при этих встречах «всегда смущался»), Александр стал «выделять» лицеиста-поэта из группы его сокурсников. Тогда же императору пришлось вмешиваться в разрешение его «шалостей». В известном (описанном И.И. Пущиным) случае, когда Пушкин, 17-летний лицеист, приняв в темном дворцовом коридоре фрейлину княжну В.М. Волконскую за ее горничную, поцеловал ее, разразился скандал и, соответственно принятой при дворе этике, поэту угрожало суровое наказание (вплоть до ссылки «солдатом в Финляндию»), Александр, взявший на себя «адвокатство» за молодого шалопая, выручил Пушкина. Затем начались неблагодарные «подсвистывания».
В 1817-1818 гг. Пушкин в Царскосельском саду передразнивал походку царя; встретившись с царем на «бульваре» Невского проспекта, намекал на то, что государь готов посадить его в Петропавловскую крепость; пустил остроту по поводу встречи Александра с медведем, сорвавшимся с цепи, и т.д.. Все эти шуточки на уровне «бытового поведения» поначалу не очень тревожили Александра, тем более, что к «вольнолюбивым» стихам молодого шалопая он относился с несомненным сочувствием. По свидетельству П.А. Вяземского, государь даже высказал желание князю И.В. Васильчикову познакомиться с одним из таких стихов; Васильчиков представил ему «Деревню», которая «отменно полюбилась государю» и он даже просил передать благодарность молодому автору.
Но когда дело о «возмутительных стихах» приняло официальный оборот, Александр сам оказался поставлен в такие условия, в которых уже не мог ограничиться какой-либо реакцией «частного» человека. Когда министр внутренних дел В.П. Кочубей, с подачи В.Н. Каразина, доложил Александру об «армии вольнодумцев» и о Пушкине как об их «глашатае», тому поневоле пришлось принимать меры. Отношения Поэта и Царя переросли уровень отношений двоих людей: царю пришлось оглядываться на мнение окружающих. Показательно, что и здесь Александр обратил преимущественное внимание на «международный» резонанс: из представленных ему пушкинских стихов его заинтересовала разве что эпиграмма «На Стурдзу» («Холоп венчанного солдата...»), метившая на внешнеполитические действия правительства.
К этому примешивалось и достаточно «вольное» поведение самого Пушкина, который, для упрочения «биографии-легенды», совершил несколько поступков, выходящих за рамки политического приличия. Весной 1820 г. по Петербургу поползли слухи, будто «повеса Пушкин» был за свои шалости отведен в тайную канцелярию и высечен - на поэта это произвело тягостное впечатление. Как он позднее признавался в неотправленном письме к Александру 1 (от июля-сентября 1825 г.), он «впал в отчаяние, дрался на дуэли <...> размышлял, не следует ли мне покончить с собой» - и решил вести себя предельно дерзко: публично читал политические эпиграммы, бегал по театру с портретом Лувеля и т.д. Цель этих «дерзостей» Пушкин указал в том же письме: «...я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести» (XIII, 227-228). Возникла парадоксальная ситуация: если бы Пушкина, повелением царя, действительно выслали бы в Сибирь или заточили в крепость, его дворянская честь (о которой поэт заботился более всего) пострадала бы меньше, чем в истории с «южной ссылкой».
Александр I применил в данном случае политику «противочувствия» - ту, которую Пушкин не мог простить своему «порфирородному тезке» до конца жизни. Он отдал должное «чувствам» императора, не желавшего терпеть «выходок» молодого шалопая (отсюда многочисленные свидетельства, что поэту «готовилась участь гораздо более тяжкая той, которой он подвергся»). Одновременно государь выслушал и многочисленных ходатаев за поэта (Карамзин, Жуковский, Оленин, Милорадович, граф Каподистрия, Васильчиков, императрица Елизавета Алексеевна и др.) - и обставил высылку Пушкина из Петербурга (всего-то и требовалось!) как выражение высочайшего великодушия. 
Формально это была никакая не ссылка: просто Пушкин был по службе послан «курьером», дабы известить генерала И.Н. Инзова о предстоящем его назначении наместником Бессарабии. Царское «великодушие» простерлось до того, что император (в соответствии с нашим предположением) не только представил ссылку поэта как просто перевод по службе, но и сопроводил ее рядом «милостей»: дал высочайшее соизволение на издание «Руслана и Людмилы» (а позднее рекомендовал Николая Павловичу эту поэму для чтения), выделил автору поэмы в качестве гонорара тысячу рублей, разрешил генералу Раевскому взять Пушкина для совместного путешествия по Кавказу и Крыму и даже намекнул ходатаям за поэта, что ссылка его продлится не более двух лет...
Все эти «милости» привели к тому, что Пушкин оказался «на коротком поводке» у «властителя слабого и лукавого». Внешне, в глазах света, Александр мог выступать не только «почитателем», но и своеобразным «воспитателем» пушкинского таланта, - но роль «почитателя» не мешала ему постоянно, под разными предлогами, ухудшать положение ссыльного (сначала - не дозволить отпуска для поездки в столицу, а потом и вовсе перевести в родовую деревню «за дурное поведение»). При этом все «формальные» показатели «великодушия» были соблюдены - что особенно бесило Пушкина, который рассматривал это «великодушие» как покушение на свою «честь»: эту ситуацию он раскрыл в известном наброске «Воображаемый разговор с Александром I» (XI, 23-24).
В.С. Листов выдвинул убедительную гипотезу о том, что в этом произведении Пушкин «проиграл в воображении» свою будущую встречу с новым царем: «В сентябре 1826 года по дороге из Псковской губернии в Москву Пушкин, сопровождаемый фельдъегерем, имел время для того, чтобы всесторонне обдумать свое положение. Он понимал, что смертная казнь или каторга по делу о возмущении 14 декабря ему не угрожают <…>. В случае новой ссоры с властями Пушкин мог получить, допустим, ссылку в Сибирь. Но это был бы как раз тот самый приговор, который поэт устами Александра I вынес себе сам в “Воображаемом разговоре...”. <…> Реальный разговор с императором был непрост, даже опасен. Но все же диалог, по-видимому, не достиг той остроты, которую Пушкин придал воображаемой беседе с царем. Естественно: в биографии Пушкина жизненная реальность, при всей своей драматичности, не отличается той трагической высотой, на которую восходит воображение поэта. Вымышленная биография снова художественно сильнее, чем то, что произошло или может произойти в действительности. Слова поэта воистину обернулись его делами; созданное в воображении стало, хоть и не в полной мере, фактом биографии. Словесный поединок с царем, вымышленный когда-то в Михайловском, привел не просто к реальному событию, но к памятной странице жизни…»
Ситуация неудавшегося противостояния «порфирородному тезке» мучила Пушкина всю жизнь - и во всю жизнь он относился к этому самому «тезке» неизменно отрицательно, задним числом уточняя «неудачные» главы своей «воображенной» биографии. Не случайно, например, Пушкин, судя по одному из сохранившихся списков произведений, предполагал напечатать свою эпиграмму «К бюсту завоевателя» (1829), прямо обличающую «противочувствия» Александра. Такую же установку на демонстрацию нравственного бессилия этой политики «противочувствия» имело, например, эпизодическое появление «покойного царя» в поэме «Медный всадник».

						*
Весьма непростыми были и личные чувства Пушкина к Николаю I. Часто в основе этого комплекса личных отношений видят отражение отношений поэта к сосланным в Сибирь «декабристам». Но кажется, что такого рода соотнесение: Николай - декабристы, - не было для Пушкина в 1830-е годы особенно существенным и уж никак не стояло «за скобками» взаимоотношений его с царем. Более уместно разобрать антиномию «Пушкин - Николай I» с точки зрения странного нежелания поэта вступать в ту систему отношений, которая провоцировалась административной практикой императора.
По поводу отношения Пушкину к Николаю I существуют две крайние, взаимоисключающие точки зрения. 
Согласно первой из них, Пушкин до конца жизни оставался по убеждениям «декабристом» и, естественно, не мог простить императору уничтожения этих «сочувственных личностей» и гонений, предпринятых против них. Аргументы, высказывавшиеся сторонниками этой версии, - сожаление поэта о загубленных декабристах (рисунки повешенных в рукописях, запись «И я бы мог...», послание «Во глубине сибирских руд...», истолковывавшееся едва ли не как предчувствие грядущей революции и т.д.); кроме этого, естественного, сожаления - построенные, подчас, весьма изощренно домыслы о «тайнописи» Пушкина («зашифрованная» «десятая глава»), о многочисленных вольномысленных «намеках» в стихотворениях «Анчар», «Стамбул гяуры нынче славят...», «Пир Петра Первого» и т.п.), указания на цензурные и бытовые «гонения» на поэта («не приведи Бог родиться в России с душой и талантом»); наконец, на историю его последней дуэли, «виновниками» которой оказываются, помимо абстрактного «светского общества», и царь, и Бенкендорф, и канцлер Нессельроде...
Другая точка зрения, часто высказываемая в последние годы, тоже никак не нова и сводится к тому, что Пушкин искренне принял Николая Павловича в роли «сильного» властителя, почитая, что именно такой государь и нужен России в настоящий момент - и потому в последние годы был поэтом и публицистом, преданным престолу. Аргументов и в этой версии достаточно: «Стансы» и «Нет, я не льстец, когда царю...»; периодически вытаскиваемая на свет Божий выдумка Гоголя о послании «С Гомером долго ты беседовал один...», посвященном будто бы не Гнедичу, а царю; высказывания Пушкина в частных письмах о «самодержавном» могуществе России, о личной «привязанности» к государю и, кажется, искренние монархические лозунги в заявлениях официальных; декларированное несогласие с «революционной» позицией Радищева; наконец, последняя просьба к царю о «прощении» и ответный «жест» Николая I, распорядившегося оплатить долги Пушкина...
В этих «крайних» версиях отношений царь, подчас, в одних и тех же эпизодах выступает в противоположных ролях. Так, в детально изученной «преддуэльной» истории Николай I как бы одновременно и «провоцировал» размолвку Пушкина и Геккернов (не говоря уж о популярной в 20-х годах «массовой» версии о прямом любовном соперничестве поэта и царя) - и «примирял» Пушкина, взяв с него слово не стреляться с Дантесом... Пушкин же, напротив, во всех случаях предстает этаким «монолитом» с изначально «правильной» («правильной», потому что - Пушкин!) житейской и общественной позицией.
Если же и в данном случае попробовать представить Пушкина «живым человеком», то обе эти точки зрения равно не выдерживают критики.
Взаимоотношения Пушкина и декабристов и связанные с ними действия и идеология Пушкина в 1830-е годы детально изучены Н.Я. Эйдельманом. Но к собственно историческим выкладкам в данном случае необходимо приложить серию собственно «человеческих» наблюдений.
Вот известная фраза в письме Пушкина к Вяземскому от 14 августа 1826 г. из Михайловского - отклик на полученное известие о приговоре суда: «Еще таки я всё надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (ХIII, 291). Обыкновенно обращается внимание на то, что декабристы здесь именуются «друзьями» и «братьями», - но за умилениями по этому поводу пропадает сам смысл фразы: «повешенные повешены, но каторга ужасна». Собственно, это ответ на те намеки, которые высказал Вяземский в своем (отправленном по почте) письме от 31 июля о неблагополучии «нынешних времен», о том, «что на сердце тоска и смерть, частное и общее горе», о том, что сам Пушкин «остался неприкосновен в общей буре» (но необходимо еще сделать кое-какие шаги для перемены официального статуса ссыльного, для «спасения»), о «несчастии» братьев Тургеневых, которые сильно беспокоятся о Николае и т.п. (ХIII, 289). Пушкин останавливает приятеля и замечает: бессмысленно сожалеть о «повешенных», потому что ничего изменить нельзя (при том, что со всеми «повешенными» он был знаком, а с некоторыми активно общался непосредственно перед событиями), а с предстоящей «коронацией» могут быть связаны какие-то шаги по облегчению участи тех, кому это действительно необходимо... То есть рассуждает «по-житейски»: как трезвый практик.
Он был вполне готов к предстоящей встрече с царем - понимая внешнюю и внутреннюю необходимость для нового царя такой встречи. Знаменитая фраза, сказанная Пушкиным в сослагательном наклонении («Стал бы в ряды мятежников»), имеет отношение не столько к «взглядам» Пушкина, сколько к обдуманной тактике его поведения - ведь, согласно одному из пушкинских мифов, только михайловский «заяц» спас его от того, чтобы он на самом деле оказался на Сенатской площади. А поскольку Пушкин «остался неприкосновен в общей буре» - то с позиций этой «неприкосновенности» он имеет право указать царю, что и другие его «друзья, братья, товарищи» оказались «прикосновенны» к этому событию достаточно случайно - и их участь может быть пересмотрена!
Не забудем, что в 1826 году декабристы (большинство - из пушкинского поколения) подходили к самому деятельному «возрастному» рубежу: времени самого активного «делания». Они, как и сам Пушкин, могли быть полезны на службе государству, ибо были лучшей, самой образованной частью дворянства (эту же мысль Пушкин проводит в писавшейся для царя записке «О народном воспитании»). Кстати, многие люди из «пушкинского» поколения, собственно, и стали в эту эпоху видными государственными деятелями: рекомендованные покойным Карамзиным Д.Н. Блудов и Д.В. Дашков, отличались от большинства деятелей николаевской эпохи именно тем, что, будучи приближены к престолу, не стали «рабами и льстецами»...
Пушкин вообще-то вряд ли бы стал действительно «в ряды мятежников», если бы оказался 14 декабря 1825 г. в Петербурге: слишком уж далеко к этому времени он отошел от иллюзий своих вольнолюбивых товарищей и явно приблизился к карамзинской позиции либерального консерватизма и представления об этически ограниченном монархическом правлении. Но в диалоге с царем tête-à-tête – предпочел ответить однозначно положительно. В.С. Листов объясняет этот ответ так:
«Самый вопрос, заданный императором: “Что сделал бы ты, если бы 14 декабря был в Петербурге?” – носил не реальный, а условный характер, явился плодом царского воображения. Поэтому и ответ Пушкина – “встал бы в ряды мятежников” – тоже мог бы тяготеть к вымыслу, к мечтательной сфере. <…> Ответ царю, подсказанный воображением, оказался достойнее и даже благополучнее, чем сложная, противоречивая и трудно умопостигаемая правда. В свою очередь вообразим и мы, что Пушкин в кабинете у императора говорит всю правду: как он в молодости был близок к будущим мятежникам, как писал вольнолюбивые и похабные стихи; как потом раскаялся, изменил свои взгляды и как теперь предстает пред Его Величеством законопослушным и нравственно чистым подданным. Умный царь, конечно, не наказал бы Пушкина, но и не уважал бы его. И уж конечно, не назвал бы умнейшим человеком России».
То есть Пушкин выбрал для ответа самый «поэтический» вариант (впоследствии проработанный в «Капитанской дочке» - ведь и разговор Гринева с «мужицким» царем Пугачевым происходит в повести наедине). Николай I в реальном диалоге принял этот поэтический «уровень» разговора. И, следовательно, продемонстрировал себя в глазах поэта отнюдь не «двоедушным», привычным к «противочувствиям» властителем. Этим объясняется, в частности, доверие поэта к новому царю, выраженное им в первых публичных высказываниях. Царь и поэт заключили некое «джентльменское соглашение». Николай освобождал Пушкина из ссылки: продолжение ее невыгодно царю. И – выступал «гарантом» в возможных будущих его преследованиях (подобных делу о «Гавриилиаде»). А Пушкин обещал царю «поэтическое» и «политическое» сотрудничество.
При этом поэт «выговорил» себе дополнительное условие: прикосновение к «высочайшей» цензуре («я сам буду твоим цензором»). Обратим внимание: не освобождение от цензуры, а именно высочайшую (то есть «конечную» и «непререкаемую») цензуру. Обыкновенной глупости и недальновидности цензоров противопоставлялись в этом случае природный ум и дальновидность «царственного» недреманного ока...
Пушкин как будто претендовал на ту роль царского «советника», какую прежде занимал Н.М. Карамзин. В последние месяцы жизни Карамзин, как известно, выступил «наставником и интимным советником» Николая Павловича. Во время известного «междуцарствия» (в ноябре-декабре 1825 г.) «Карамзин по собственному побуждению ежедневно являлся во дворец и там специально проповедовал Николаю, стараясь передать ему свои воззрения на роль самодержавного монарха в России и на государственные задачи данного момента. Речи Карамзина производили на Николая Павловича огромное впечатление».
В существе своем политическая программа Карамзина была «утопия, но утопией, не лишенной известного подъема и искреннего, благородного чувства. Она стремилась придать политическому абсолютизму известную идейность и красоту и давала возможность самовластию, к которому Николай был склонен по натуре, опираться на возвышенную идеологию» . Пушкин, собственно, только несколько модернизировал политические основы системы Карамзина - и был готов заменить покойного историографа. Формально - даже и заменил. Но дальше этой «формальности» его предпочли «не пускать»...
Один раз Пушкин оказался очень близок к «властителям и судиям»: летом 1831 г., когда с молодой женой выехал отдыхать в Царское Село. Там он неожиданно смог запросто общаться с членами царской фамилии, несколько раз беседовал с государем. Ему полагалось бы выступить в роли «потентата духа», - но, застигнутый врасплох, Пушкин с самого начала не выдержал этой роли. И.С. Аксаков, со слов А.О. Смирновой, передал в одном из позднейших писем ее любопытный рассказ:
«Однажды Пушкин, гуляя по Царскому Селу, встретил коляску, вмещавшую в себя ни более, ни менее, как Николая Павловича. Царь приказал остановиться и, подозвав к себе Пушкина, потолковал с ним о том о сем очень ласково. Пушкин прямо с прогулки приходит к Смирновой. “Что с вами?”, - спросила Смирнова, всматриваясь в его лицо. Пушкин рассказал ей про встречу и прибавил: “Черт возьми, почувствовал подлость во всех жилах”. Я это слышал от самой Смирновой».
Пушкин вдруг ощутил себя «верноподданным»: на какое-либо «противостояние» попросту не стало сил.

						*
В рассматриваемом нами письме к жене Пушкин высказывает по отношению к Николаю I единственную претензию: «упек меня в камер-пажи под старость лет». Но эта претензия как будто не очень состоятельна: царское пожалование, последовавшее через полтора года на государственной службе (31 декабря 1833 г.), не было для Пушкина столь уж неожиданным. 
Вопрос о его возможном «камер-юнкерстве» давно обсуждался в кругу близких друзей. Еще в мае 1830 г. дочь Кутузова Е.М. Хитрово, приятельница поэта, пользовавшаяся значительным влиянием при дворе, стала хлопотать о придворном чине для Пушкина. По ее представлениям, поэт, стремившийся обзавестись семейством, должен был иметь более прочное положение в обществе. И поэт вежливо поблагодарил «Элизу» за заботу: «С вашей стороны очень любезно, сударыня, принимать участие в моем положении по отношению к хозяину. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Не вижу ни одного подходящего» (XIV, 94; оригинал по-французски). Пушкин сознавал, что может рассчитывать не больше, как на чин камер-юнкера.
По свидетельству многочисленных друзей поэта (П.В. Нащокин, С.А. Соболевский, Л.С. Пушкин), тот был взбешен милостью царя и даже собирался нагрубить самодержцу. Считается, что особенно неприятно ему было пребывать в малом чине в солидном уже возрасте. Но возраст, кажется, был не основной причиной обиды: «Среди камер-юнкеров Николая I шестьдесят девять лиц были моложе, зато двадцать три старше Пушкина». 
При этом Пушкин рассказывал Нащокину, что еще до «камер-юнкерства», в 1832 г., А.Х. Бенкендорф предлагал ему звание камергера. Шеф жандармов был доверенным советником императора и, видимо, рассчитывал на то, что сможет осуществить свое обещание в обход правил. Но он не пожелал воспользоваться покровительством главы секретной полиции и отказал ему, заметив: «Вы хотите, чтобы меня так же упрекали, как Вольтера!». Пушкин не сомневался в том, что в свете его назначение будет воспринято с насмешкой, уронит его человеческое достоинство. 
Он был недалек от истины. По словам Л.С. Пушкина, в высшем свете тотчас же пронесся слух, будто «Пушкин интригами и лестью добился этого звания». Н.М. Смирнов вспоминал, будто «на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателен, малодушен». Ситуация усугублялась тем, что Пушкин получил чин камер-юнкера в тот момент, когда ухаживания царя за его женой стали приобретать все более откровенный характер. В столице толковали, что придворный чин дан Пушкину, чтобы «иметь повод приглашать ко двору его жену».
Пушкин всё это понимал – и в соответствии с этим выстраивал собственное поведение. Так, его реакция на царскую милость была бурной, но запись, сделанная в дневнике, выдержана в спокойных тонах: «1 янв<аря>. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Н<аталья> Н<иколаевна> танцевала в Аничкове. <...> Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, – а по мне хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике» (XIII, 318). 
Аничков дворец упомянут в пушкинском дневнике отнюдь не случайно. Аничков был личной собственностью Николая еще до его восшествия на престол. С тех пор у него в обычае было устраивать в Аничкове небольшие танцевальные вечера, на которые он приглашал лишь немногих близких лиц. В своем дворце царь от души веселился и даже шалил. По свидетельству М.А. Корфа,  «аничковское общество» было малочисленным и его состав менялся очень редко.  Принадлежность к нему определялась не столько служебной карьерой, сколько близостью к царской семье. Любимыми дамами на вечерах в Аничкове были Бутурлина, княгиня Долгорукова, а затем и Натали Пушкина.
Последней очень нравилось это ее положение. К тому же, она была стройной и высокой женщиной, а царь был под стать ей ростом и тоже любил танцевать. Красавица стала постоянной партнершей царя на танцевальных вечерах в Аничковом дворце. А в свете – не замедлили распространиться слухи, что поэт сам домогался придворного чина, использовал то, что его жена в фаворе. Ну и, соответственно, что-то «имел» от этого «фавора». В декабре 1833 г. Николай I разрешил издать «Историю Пугачевского бунта» - даже распорядился напечатать книгу на казенный счет. А в марте 1834 г. Пушкину был выдан казенный заём в 20 тысяч рублей на условиях погашения его в течение двух лет. Естественно, свет заговорил о «романе» царя и Натальи Николаевны. 
Осенью 1833 г. Пушкин был обеспокоен увлечением царя – но не настолько, чтобы бояться оставить жену в одиночестве. Он уехал в Болдино – и в письмах оттуда постоянно напоминает Натали: «Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с ц<арем>» (11 октября – XV, 87), «…кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности – не говорю уже о беспорочности поведения» (21 октября – XV, 87); «Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона» (30 октября – XV, 88); «…кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения» (6 ноября – XV, 93). 
«Кокетство» Натали и флирт ее с царем продолжались с осени 1833 до начала марта 1834 г., после чего Пушкин просто отправил жену в деревню, не убоявшись возможного гнева императора. Впрочем, кажется, и у Николая Павловича хватило ума и такта не доводить «кокетство» молоденькой супруги первого поэта России, опьяненной приглашением «в Аничков», до опасных пределов. И пушкинская обида на «камер-юнкерство» заключалась отнюдь не в этих «приглашениях».
Естественно, что, как свидетельствует тот же дневник, поэт дал понять членам императорской фамилии, что он не в восторге от царской милости. За этой претензией - огромный «подтекст», имеющий прямое отношение к политической идеологии Карамзина. Существо его публицистических выступлений этого порядка сводится к «античиновничьей» оценке политического движения России. Бюрократия, по мнению автора «Записки о древней и новой России...» — это главное зло современных государственных отношений, и спасение от нее историк искал (как позднее и Пушкин) в опоре на родовитое дворянство: «Права благородных суть не отдел монаршей власти, но ее главное, необходимое орудие, двигающее состав государственный»
Между тем, Николай Павлович относился к бюрократии своеобразно. «Замечательный исторический парадокс, - отмечает Н.Н. Скатов в недавней книге о Пушкине, - заключался в том, что ненавидевший чиновников Николай оказался, так сказать, самым чиновничьим русским царем». Вряд ли стоит видеть здесь «парадокс» - он мог быть разве что в восприятии Пушкина. Союз Николая Павловича и чиновничества был вполне естественным следствием заботы об упрочении, доведении до «совершенства» механизма государственного управления. «Настоящими двигателями этого порядка», как выразился В.О.Ключевский, могли стать только чиновники, и в конце концов сам Николай признавал, «что Россией правит не император, а столоначальники».
Этот же «закон Паркинсона» рождал особенную логику восприятия человека, для Пушкина непонятную. Пушкинская логика предполагала явление человека как полноценной личности, внеположной я - неважно, кто эта личность, пусть даже и сам царь («Когда б я был царь...»). В системе бюрократической логики между я и царь - «дистанция огромного размера», ибо «законом» для нее оказывается исключительно табель о рангах и соответствующая лестница чинов. Пушкину - поэту - надобно «для порядка» определить «чин»: какой? А какой он сейчас имеет? Титулярный советник? Так не «камергера» же ему давать (чин камергера традиционно приравнивался к генеральскому) — достаточно и «камер-юнкера» (достойное повышение: этот придворный чин формально соответствовал армейскому подполковнику, надворному советнику!), А там уж - «поди-тка послужи!» - Николай Павлович, ревнитель «службы», ненавидел «фрачников».
В структуре мышления Пушкина поэт (равно как и историк, и государев советник) не существует в качестве носителя чина. Чин камергера не менее оскорбителен для него, чем чин камер-юнкера - ибо предполагает включение в чиновную лестницу и обязательную «зависимость» от высших. А для Пушкина величайшее благо, декларируемое в стихотворении «Из Пиндемонти», это именно независимость, возможность поступать «по прихоти своей». Но эта система идеальных отношений с самодержцем была возможна только внутри «биографии-легенды» - и Пушкин весьма охотно ее представлял.
В некий определенный момент (около 1833 г.) Пушкин осознал, что в системе правления Николая I для его внутренней «независимости» нет места. И по существу «изъял» себя из этой системы, сталкиваясь с нею только по необходимости. И особенно «ощетинивался» в тех именно случаях, когда эта система начинала заявлять свои на него какие-то свои права (как, к примеру, в истории с Уваровым). Что же касается Николая I, то он тоже в определенный момент понял, что от Пушкина для него проку мало - и тихо оставил его в покое, сохранив видимость соблюдения былого «джентльменского соглашения».		
То, что это была лишь «видимость», видно хотя бы из судьбы приведенного выше высказывания в пушкинском письме. Через две с половиной недели Пушкин узнал, что «московская почта» распечатала его письмо к жене – и, как он записал в дневнике, «нашед в нем отчет о присяге в<еликого> кн<язя>, писанный видно слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Ж<уковскому>, который и объяснил его. Всё успокоилось. Г<осударю> неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. – Но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства!» (XII, 328-329)
Пушкин в этой дневниковой записи оскорблен и раздражен – и, между тем, чем-то доволен. Конечно же, он возмущен вторжением царя и высшей полиции в его частную переписку – о чем не преминул заметить в письме к жене от 18 мая 1834 г.: «Я тебе не писал, потому что был зол – не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции и так далее. Смотри, жёнка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не дашь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно: тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами, никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни» (XV, 150). Та же тема развивается и в письме от 3 июня: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство á la lettre. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilité de la famille) невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…» (XV, 154).
В последней фразе Пушкин как будто «поддразнивает» высочайших перлюстраторов. Следы «поддразнивания» видим и в дальнейших его письмах. Пушкин, естественно, постарался, чтобы история «любопытных почтмейстеров» получила огласку в свете. И внутренне был доволен, что рассказанная им история его запутанных отношений с власть имущими дошла – хотя бы таким «незаконным» образом – до этих самых «властей».

						*
В финале того драматического сюжета, который излагался в интересующем нас письме – апелляция к своему наследнику, которому суждено будет налаживать отношения уже с будущим носителем «мирской власти»: «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тёзкой…». Примечательно, что поэт разделяет своего «порфирородного тёзку», Александра I, и «порфирородного тёзку» своего старшего сына, государя-наследника Александра Николаевича. Кажется, что последний был ему просто не интересен. 
Впервые поэт увидел его (и, наверное, был представлен ему) всё тем же летом 1831 года. Он много общался тогда с царским семейством и даже обсуждал с ними оду «Клеветникам России» (об этом сохранилось свидетельство Александра II). В июне 1832 г. он провожал Жуковского, уезжавшего вместе с наследником (в качестве воспитателя) в чужие краи. Но когда «по должности» оказался обязанным присутствовать при «семейных» императорских церемониях, стал избегать этих церемоний. И отзывы Александра II о Пушкине оказались весьма прохладны. Вот как вспоминал новый царь покойного поэта в 1870-е годы (в передаче А.А. Пушкина и А.Л. Пушкина):
«Будучи наследником престола, я имел встречи с Пушкиным, но каждая встреча отдаляла поэта от двора. Казалось, что поэт не скрывает своего пренебрежительного отношения и ко двору, и к окружавшим поэта верноподданным государя. Никто не может отрицать, что поэзия Пушкина плохо действовала на поведение молодежи».
Встречи поэта с «наследником-цесаревичем» не были частыми. Пушкин, как мы видели, нарочно сказался больным, чтобы не присутствовать на дворцовых торжествах по случаю совершеннолетия наследника. Он не посетил также ни грандиозного бала, данного в честь того же события дворянством Петербургской губернии, ни парада, на котором Николай I «посадил наследника под арест на дворцовую обвахту за то, что он проскакал галопом вместо рыси» (XII, 329). 
Торжественная церемония совершеннолетия наследника и его присяги «в присутствии членов синода, придворных чинов, знатных обоего пола особ и чужестранных особ и министров» была назначена на Светлое Воскресение 22 апреля 1834 г. (чуть позднее действительного совершеннолетия Александра Николаевича). В этот самый день Пушкин отписал жене: «Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что репортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров. <…> Наследник был очень тронут; государь также. Вообще, говорят, всё это произвело сильное действие. С одной стороны, я очень жалею, что не видал сцены исторической и под старость нельзя мне будет говорить об ней как свидетелю» (XV, 130).
Эту церемонию он, однако, не забыл упомянуть и в дневнике – уже откровенно иронически: «Праздник совершеннолетия совершился. Я не был свидетелем. Это было вместе торжество государственное и семейственное. В<еликий> кн<язь> был чрезвычайно тронут. Присягу произнес он твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться — и залился слезами. Государь и государыня плакали также. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щеки – и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялися в слезах. Присяга в Георгиевской зале под знаменами была повторением первой — и охолодила действие. Все были в восхищении от необыкновенного зрелища — многие плакали; а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез» (XII, 327).
Пушкину и не надо было становиться свидетелем «сцены исторической»: он гораздо раньше ясно вообразил ее. Д.П. Якубович сопоставил описание торжественной присяги наследника престола со сценой из «Бориса Годунова». Там поэт представил момент провозглашения Бориса царем: торжественную сцену умиления народа на Девичьем поле. Он выбрал не авансцену, а задние ряды толпы, где происходит диалог:
Один. 
Все плачут, 
Заплачем, брат, и мы. 
Другой. 
Я силюсь, брат, 
Да не могу.
Первый. 
Я также. Нет ли луку? 
Потрем глаза.
Второй.
Нет, я слюней помажу. (VII, 14)
Эти «народные сцены», к великому сожалению Пушкина, были убраны по соображениям цензуры – о них поэт весьма сожалел (XIV, 139). Они, в сущности, подходили к любому событию такого рода: отрежиссированное слезное умиление народа в день провозглашения Бориса Годунова (21 февраля 1598) напоминало слезное умиление «придворных чинов, знатных обоего пола особ и чужестранных особ и министров» в день торжественной присяги будущего императора Александра II (22 апреля 1834). И сколько еще таких вот «выжатых» слез еще прольется на будущих торжествах следующих коронованных особ.
Но – увы! Борису Годунову эти слезы не позволили уйти «от суда людского» - не минует этот «суд» и государя-наследника. «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» (VII, 49) - признался в трудную минуту царь Борис. «Что ни говори, мудрено быть самодержавным» (XII, 329) – констатировал в дневнике Пушкин по поводу очередной гнусности, с которой довелось столкнуться…

«Не продается вдохновенье…»

В «болдинском» отрывке 1830 г. Пушкин наметил почти автобиографическую возможность «идеального» бытия поэта посреди окружающего общества:
«Мой приятель был самый простой и обыкновенный человек, хотя и стихотворец. Когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), то он запирался в своей комнате и писал в постеле с утра до позднего вечера, одевался наскоро, чтоб пообедать в ресторации, выезжал часа на три, возвратившись, опять ложился в постелю и писал до петухов. Это продолжалось у него недели 2, 3 – много месяц, и случалось единожды в год, всегда осенью. Приятель мой уверял меня, что он только тогда и знал истинное счастие. Остальное время года он гулял, читая мало и не сочиняя ничего, и слыша поминутно неизбежимый вопрос: скоро ли вы нас подарите новым произведением пера вашего? Долго дожидалась бы почтеннейшая публика подарков от моего приятеля, если б книгопродавцы не платили ему довольно дорого за его стихи. Имея поминутную нужду в деньгах, приятель мой печатал свои сочинения и имел удовольствие потом читать о них печатные суждения…»(VIII, 410; выделено мной – В.К.)
Это идеальное бытие – парадоксально. Странным образом явление «почтеннейшей публике» нового творения литератора, живущего особенной, несложной, но недоступной для обыкновенных смертных, внутренней жизнью, зависит от щедрот «книгопродавцев», которые платят «ему довольно дорого за его стихи». Не было бы «книгопродавцев» – не явилось бы и новых шедевров: ничто другое так не способствует творчеству, как получаемые за него деньги. 
«Корнилович славный малый и много обещает, – замечает Пушкин в письме к А.А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г. по поводу нового очерка, напечатанного в «Полярной звезде», – но зачем пишет он для снисходительного внимания милостивой государыни NN. и ожидает ободрительной улыбки прекрасного пола для продолжения любопытных своих трудов? Всё это старо, ненужно и слишком уж пахнет Шаликовскою невинностию» (XIII, 87). Позиция Корниловича не противоречила ранним лозунгам самого Пушкина (ср. посвящение к первой его поэме: «Для вас, души моей царицы, / Красавицы, для вас одних <…> я писал…» (IV, 3). Но к 1824 году он выбирает принципиально иное credo: писать «единственно для себя», – а печатать, «потому, что деньги нужны».
Пушкин заостренно и иронически ставит серьезнейшую проблему русского литературного профессионализма. Он понимает, что поэзия не может оставаться уделом дилетантов – поэт вынужден поневоле получать за свои стихи достаточный доход, соответствующий той жизни, какую привык вести. Это простое правило, между тем, не становилось понятным публике, которая заваливала поэта просьбами «подарить новым произведением». А поэт не собирается ничего дарить – новые произведения должны давать ему способ материально обустроиться в мире, только и всего.
В соответствии с этой установкой Пушкину требовалось определить некую систему отношений с публикой в смысле оплаты за свой труд. Подобная система отношений изначально приняла в его представлении именно драматические контуры – некое театрализованное действо со многими исполнителями.

						*
В пушкинские времена книжный рынок еще только формировался. Представления об авторском праве находились на зачаточном уровне. Но это был уже рынок, и, в качестве такового, имел свои законы, одним из которых было распределение дохода. Поэт поставлял литературную продукцию, – читатель ее покупал. Если при этом поэт не получал причитающегося ему дохода, – значит, его получал кто-то другой. Этим «другим», как водится, был литературный посредник: книгопродавец, журналист, «альманашник» и т.п. Или литературный «друг», принявший на себя роль посредника. Он, по принятой еще в XVIII веке традиции, не очень охотно платил поэту, забирая возникший доход себе. 
«До «Руслана и Людмилы» Пушкин печатался 47 раз, не получив за это ни гроша». Первые две книги («Руслан и Людмила» и «Кавказский пленник») были изданы находившимся в ссылке Пушкиным тоже в соответствии с этой традицией: Н.И. Гнедич, посредник в издании этих книг, заплатил поэту символическую (в сравнении с собственным доходом) сумму. За третью свою книгу Пушкин (с помощью П.А. Вяземского) получил первый приличный гонорар.
Этому гонорару посредник Вяземский посвятил специальную заметку «О «Бахчичсарайском фонтане» не в литературном отношении» («Новости литературы». 1824. № 13. С.10-12). Главным в заметке был сообщенный факт: «Рукопись маленькой поэмы Пушкина была заплачена три тысячи рублей; в ней нет шести сот стихов; итак, стих (и еще какой же? заметим для биржевых оценщиков – мелкий четырехстопный стих) обошелся в пять рублей с излишком». (В ходе полемики цифра была уточнена: не в пять, а в восемь рублей!) Это был прецедент, – и Вяземский комментировал позицию «идеального» книгопродавца: «Пускай опыт его послужит примером ободрительным и законом для прочих его товарищей. Собственная выгода от того зависит, не говоря уже, что для образованного книгопродавца должно быть приятно способствовать пользе писателей и действовать с ними заодно, а не про себя исключительно. Ибо нет сомнения, что при других обстоятельствах писатели отличные перестанут к ним прибегать и начнут промышлять сами своим товаром, а на часть книгопродавцев останутся одни наемники и книжные поденщики».
Здесь, между прочим, заключалась нравственная проблема, которую поэту надо было решить для себя. С.Е. Раич уже после гибели Пушкина, в 1839 г., передал одно из его признаний: «Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, - сказал он мне однажды в откровенном со мною разговоре, - когда вспоминаю, что я, и может быть, первый из русских, я начал торговать поэзиею. Я, конечно, выгодно продал свой «Бахчисарайский фонтан» и «Евгения Онегина»; но к чему это поведет нашу поэзию, а, может быть, и всю нашу литературу? Уж конечно, не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я!» Тут он тяжело воздохнул и замолчал».
Высказывалось суждение о том, что Раич попросту придумал пушкинский «тяжелый вздох». Сам переводчик «Освобожденного Иерусалима» был убежденным сторонником романтизированного идеала «чистого поэта», избегал получать  литературные гонорары, заявляя: «Я – поэт, и не продаю своих вдохновений». И Пушкина представлял таким же. Приведенное им пушкинское признание предваряется характерной «нотацией»: «поэт должен быть выше <…> житейских потребностей, если эти потребности не вопиющий глас нужды, а прихоть, которой нельзя насытить ни всем золотом Сибири». Но, кажется, дело заключается не только в «передёргивании» Раича-мемуариста.
«Манифестная» фраза Раича, якобы заявленная им в ответ на предложение А.Ф. Смирдина о гонораре: «Я поэт и не продаю своих вдохновений», - прямо противостоит знаменитому пушкинскому лозунгу из «Разговора Книгопродавца с Поэтом» (1824): «Не продается вдохновенье, / Но можно рукопись продать» (II, 330). Но, во-первых, пушкинская «формула» появилась раньше: за несколько лет до наступления «смирдинского периода русской словесности» - почему Раич ее «обошёл»? Во-вторых, это ведь не собственно «пушкинская» формула: в «Разговоре…» она присутствует не в речах Поэта, а среди сентенций Книгопродавца и знаменует объективную «книгопродавческую» истину. Вдохновение – не более чем субъективное ощущение творца: как радость, как смех или печаль, или как, выражаясь пушкинскими словами «дрянь». И в этом смысле оно не включено в товарно-денежные отношения. Другое дело – рукопись: материально воплощенный результат посещения «вдохновения». Её действительно можно «продать». Но ведь можно и не продавать?..
«Разговор Книгопродавца с Поэтом» датирован в рукописи 26 сентября 1824 г. Посылая его в печать, Пушкин просил брата «под Разговором поставить число 1823 год» (XIII, 126), – эта передатировка очевидно была продиктована стремлением согласовать характер романтических речений Поэта с юношескими творениями самого Пушкина. Некоторые комментаторы на этом основании (приведя к тому же длинный список параллелей из «южных» пушкинских стихотворений) утверждали, что написанный в Михайловском манифест был задуман еще на юге. На этом же основании Б.В. Томашевский указал, что «Разговор…» в эволюции Пушкина «представляет такое же прощание с романтизмом, как и стихотворение «К морю»».
В последнее время появилось несколько обстоятельных работ, в которых были выявлены многочисленные, «бесспорные» и «небесспорные», реминисценции из ряда современных произведений, отразившиеся в пушкинском «Разговоре…». Построенный по модели «высокого» литературного образца – «Пролога в театре», предпосланного «Фаусту» Гете, – пушкинский диалог аккумулирует в себе самые разные влияния, большинство из которых укладывается в старое понятие «литературный быт».
Но в данном случае важно представить в «оголенном» виде исходную биографически-драматическую ситуацию создания символического диалога. Весна-осень 1824 года. Пушкин в это время живет в атмосфере стремительно меняющихся событий. Он в постоянных разъездах: то в Кишинев, то в командировку по поводу «саранчи». Из Одессы, где он преимущественно живет, разом уезжают, как отметила В.Ф. Вяземская, «три его любимых женщины», а губернатор Воронцов затевает интригу с целью «избавиться» от поэта. В Москве, между тем, выпущен «Бахчисарайский фонтан», изданный «не ради славы <…> а ради Мамона» (XIII, 82). Коммерческий успех поэмы (по поводу которого шумят журналы и газеты) заставляет Пушкина задуматься о том, как закрепить свою «не литературную» удачу: «…обязан я за всё про всё – друзьям моей славы – чорт их возьми и с нею; тут смотри, как бы с голоду не околеть, а они кричат слава!» (из письма к брату от 1 апреля 1824: XIII, 90). Чуть раньше рождается формула взаимоотношений с посредниками на книжном рынке: «Благо я не принадлежу к нашим писателям 18 века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть не для улыбки прекрасного пола» (XIII, 89).
В качестве «новой поэмы», которая должна закрепить финансовый успех «Бахчисарайского фонтана», назначается первая глава «Евгения Онегина»: именно с ней Пушкин собирается «толкнуться к вратам цензуры» (XIII, 98) и еще в Одессе набрасывает предисловие для будущего издания. Тогда же, вероятно, была начата работа над «Разговором…», изначально предназначавшимся в качестве поэтического «предварения» первой главы «Онегина». Пушкин задумал «Разговор…» как только решил издавать «Онегина».
В первой публикации «Разговор…» предварял текст первой главы «Онегина», – и здесь сопровождался двумя примечаниями уточняющего характера. Первое – подстрочное замечание, предварявшее начальную реплику Книгопродавца: «Заметим для щекотливых блюстителей приличий, что Книгопродавец и Поэт оба лица вымышленные. Похвалы первого не что иное, как светская вежливость, притворство, необходимое в разговоре, если не в журнале» (II, 847). В черновом автографе – ещё точнее: «светская вежливость, т.е. необходимое притворство» (II, 846). Пушкин предупреждает: не стоит относиться к похвалам Книгопродавца в адрес стихотворений Поэта «на полном серьёзе»…
Второе пушкинское уточнение вариативно. Оно содержалось в составе предисловия, предпосланного первой главе. Это предисловие открывало том: оно шло сразу же после посвящения (Л.С. Пушкину) и начиналось так:
«Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено.
Несколько песен или глав Евгения Онегина уже готовы. Писанные под влиянием благоприятных обстоятельств, они носят на себе…» и т.д. (VI, 638). После предисловия следовал «Разговор…», а затем текст первой главы.
Принято считать, что первая фраза предисловия, отделенная абзацем от обширного предварения первой главы, относится к замыслу «Онегина». Но это не безусловно: она может с равным успехом относиться и к «Разговору…». Более того: такое отнесение оказывается более основательным. В самом деле: подходит ли к роману в стихах определение «большое стихотворение»? не слишком ли вызывающе оно выглядит? В черновике предисловия сказано иначе: «Вот начало поэмы…» (VI, 527) – почему-то Пушкин заменил определение поэма на стихотворение. Между тем, «Разговор Книгопродавца с поэтом» – обширный поэтический диалог в 192 стиха – это именно «большое стихотворение»… Подходит ли для уведомления о романе в стихах указание, что перед читателем только его начало, а «целого здания» он никогда не увидит? Точно так же нелогична ранняя ориентация замысла романа в стихах на «бесконечность»; да и видимая «незаконченность» «Онегина» – явление чисто внешнего порядка: «…пока Онегин жив / Дотоль роман не кончен…».
Напротив, представление о «Разговоре…» как о стихотворении, «которое, вероятно, не будет окончено», оказывается естественным. Перед нами диалог о возможностях претворения некоего духовного ощущения (обозначенного как «явление Музы», «грёзы чудные», «ночное вдохновенье» и т.п.) во вполне материальный предмет (рукопись), который можно продать и взамен получить злато, которое, в свою очередь, обеспечивает возможность свободной жизни в этом мире. Этот диалог завершается двусмысленной репликой Книгопродавца: «И признаюсь – от вашей лиры / Предвижу много я добра» (II, 330). «Традиционное представление о добре как о цели поэзии «заземляется» в устах Книгопродавца, на деле ожидающего от новой поэмы «добра» несколько иного – хорошей коммерческой выручки». Но стремление к «добру» такого рода – в принципе нескончаемое, что тот же персонаж декларирует чуть раньше: «Нам нужно злата, злата, злата: / Копите злато до конца!» (II, 329). 
И заключительная реплика Поэта – тоже неожиданна и открывает новые возможности. Во-первых, Поэт, только что воспевавший «любви блаженство», неожиданно переходит на деловую прозу и во всём соглашается с Книгопродавцем, с которым прежде пытался спорить: «Вы совершенно правы». Во-вторых, она обрывается на самом интересном слове: «Условимся». Но всё дело ведь и заключается как раз в тех условиях, на которых рукопись отдается в печать и кто именно получит от нее наибольшее количество обозначенного Книгопродавцем «добра». Пушкин еще не ставит вопроса об «условиях»: ему важно доказать, что Поэт имеет нравственное право продать рукопись – хотя бы для того, чтобы получить вожделенную свободу: «Наш век – торгаш; в сей век железный / Без денег и свободы нет». Утрачены идеальные представления о поэтическом творчестве – не Поэт в этом виной, а «сей век железный». А рассуждения о подобных материях тоже в принципе бесконечны…
В примечании к первой публикации Пушкин настаивал: персонажи «Разговора…» – «оба лица вымышленные». Это важно не только в отношении Поэта, в котором публика привыкла искать «портрет» автора, – но и в отношении Книгопродавца с его «светской вежливостью», выгодно отличающейся от привычек «журнальной критики». Вместе с тем, Книгопродавец несет в себе типические черты представителя «века-торгаша»: он равнодушен к тем «стишкам», что сочиняет Поэт – ему важно, что эти «стишки» кем-то покупаются. Такой подход, между прочим, соответствовал действительной психологии даже лучших книгопродавцев пушкинской эпохи. Вот свидетельство о знаменитом А.Ф. Смирдине: «Писал он довольно неправильно, с большими орфографическими ошибками; во внутреннее содержание книг, предлагаемых ему для издания, никогда не входил, довольствуясь объяснением автора…» Но именно такой Книгопродавец оказывается увереннее Поэта в споре с ним: его аргументы весомее. И в тех случаях, когда Поэт ограничивается риторическими вопросами:
			Что слава? шепот ли чтеца?
			Гоненье ль низкого невежды?
			Иль восхищение глупца? –
Там Книгопродавец предпочитает точный и афористичный ответ:
			Что Слава? – Яркая заплата
			На ветхом рубище певца.
Но этот ответ он дает не сразу: лишь тогда, когда другие аргументы исчерпаны.
Между Книгопродавцем и Поэтом действительно возникает спор – о чем? Начинает его Книгопродавец, обращаясь к Поэту с просьбой продать ему рукопись. При этом изначальные условия «продажи» для обоих как будто выгодны: Поэт уже далеко не Стихотворец, он достаточно популярен и иметь с ним дело Книгопродавцу выгодно. Цена, как будто, тоже не вопрос: «Назначьте сами цену ей» (II, 324). Постановка вопроса вполне «европейская», что констатировал Пушкин в письме к Вяземскому от начала апреля 1824: «Слёнин предлагает мне за Онегина, сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе, – а я думал, что это ошибка географов» (XIII, 92). Речь, таким образом, идет лишь о нравственных установках «продажи» литературного произведения.

						*
Модель литературного рынка, однако, предполагает драматический диалог о цене. Поэт поставлен в непривычные для него условия продавца – Книгопродавец в столь же непривычные условия покупателя (точнее: перекупщика). Соответственно, задача первого: продать дороже; задача второго: заплатить дешевле. Об этом, собственно, и спорят, прикрываясь исходной «высокой» установкой. Диалог заключает в себя шесть реплик Книгопродавца – и столько же реплик Поэта. 
1. Книгопродавец начинает с самого простого и старого аргумента: «Стишки для вас одна забава…». Если «забава» («плод новый умственных затей»), если нетрудно даются, – то, соответственно, недорого и стоят. В черновой редакции стихотворения Поэт с жаром отвергал эту посылку, доказывал, что его стихи «Написаны слезами, кровью, / И непритворною <тоской>» (II, 836). Позднее Пушкин отказался от подобных «оправданий»: судить о поэтическом труде – не дело Книгопродавца. Стихи суть дело интимное, и пишутся «из вдохновенья, не из платы». При подобной постановке вопроса он готов совсем не приступать к «постыдному торгу»:
			Так точно, в гордости немой,
			От взоров черни лицемерной
			Дары любовницы младой
			Хранит любовник суеверный (II, 325).
2. Книгопродавец боится такого решения и изменяет аргументацию, апеллируя к поэтической «славе»: «Вы разошлися по рукам». Новая поэма, «разойдясь» по тем же «рукам», прибавит Поэту славы: следственно, плата за нее должна как-то соотноситься с будущей «славой». Поэт не видит в «желании славы» особых стимулов писать: «Блажен, кто молча был поэт…» (II, 326) 
3. Книгопродавец пускает в ход еще один старый аргумент: «Но сердце женщин славы просит: / Для них пишите…» Поэт отмахивается: «Пускай их юноша поет…». В ранней редакции было ещё определеннее: «Пускай их Шаликов поет» (II, 847). Пушкин уже давно усвоил, что литературный труд не эквивалентен восторгам «красавицы»: «Поэма никогда не стоит / Улыбки сладострастных уст» («Тургеневу», 1817: II, 41).
4. Книгопродавец еще усложняет аргументацию «соблазнения»: пусть восторги всех «милых дам» на Поэта не действуют – но есть ведь и одна? Не для нее ли он пишет? Не ей ли хочет понравиться, напечатав свое произведение? Это уже личная проблема Поэта, и со стороны Книгопродавца не очень вежливо её касаться. Но у Книгопродавца не остается других «стимулов», чтобы доказать Поэту важность обнародования созданной им новой поэмы. Увы! – Поэт и здесь отвечает отрицательно: «Земных восторгов излиянья, / Как божеству, не нужно ей!» То есть и она не может стать для Поэта тем дополнительным стимулом, который заставит его продать готовую рукопись.
5. Поэт исчерпал все ранние аргументы Книгопродавца, с помощью которых тот собирался «соблазнить» его отдать рукопись. Никаких побуждений для этого не осталось, кроме одного: деньги. Но деньги сами по себе ничего не стоят, – и Книгопродавец поневоле задает вопрос о ценностях бытия для Поэта. «Что ж изберете вы?» Поэт отвечает одним словом: «Свободу». Это единственная безусловно значимая и сберегаемая ценность.
6. В заключительном обмене репликами Книгопродавец, вполне согласный с Поэтом, приводит целый каскад «современных» афоризмов, посвященных деньгам, которые, становясь всеобщим ценностным эквивалентом, обеспечивают и внутреннюю человеческую свободу. Тут же он отметает и обыкновенное «возраженье», подобное приведенным выше заявлениям С.Е. Раича:
			Предвижу ваше возраженье;
			Но вас я знаю, господа:
			Вам ваше дорого творенье,
			Пока на пламени Труда
			Кипит, бурлит воображенье;
			Оно застынет, и тогда
			Постыло вам и сочиненье (II, 329-330).
Это, собственно, обоснование «продажи рукописи» без «торговли вдохновением». Первые два стиха в этом высказывании у Пушкина долго не получались; в рукописи сохранилось пять вариантов их, – однако в первой публикации второй стих звучал: «Но тут не вижу я стыда» (II, 845, 847). Нравственное понятие «стыд» показалось настолько неуместным, что в том же первом издании «Онегина» Пушкин вставил соответствующую «поправку», выключавшую это понятие из тех категорий, которыми оперируют Поэт и Книгопродавец.
Вместе с тем, наблюдение Книгопродавца соответствовало художественной и деловой практике Пушкина. Несмотря на постоянную нехватку в деньгах, преодолевая желание поскорее создать «деревеньку на Парнассе», Пушкин вовсе не торопился с отдачей в печать новых сочинений. «Кавказский пленник был закончен в феврале 1821 г. – и только в мае 1822-го Пушкин решился его напечатать; «Цыганы» пролежали в рукописи три года; между завершением и публикацией отдельных глав «Онегина» нередко проходили год-два и более… Поэт действительно ждал, когда конкретное «сочиненье» ему «постынет».
Только исключив для себя это понятие и разделив категории вдохновенье и рукопись, Поэт может перейти к «деловой» прозе и к разговору о продаже. Дополнительным стимулом к продаже «постывшего» для самого Поэта сочинения становится нарисованная Книгопродавцем картинка: нетерпеливая публика бродит вокруг книжной лавки, стремясь поскорее прочитать поэтическую новинку…
Собственно, эта картинка и оказывается самым важным для самоощущения Поэта и осознания себя как поэта. Именно толпа «нетерпеливых чтецов» создает поэта, отделяя его и от «неизвестного поэта» (поэта «для себя»), и от Стихотворца. С другой стороны, именно это осознание обеспечивает Поэту победу в споре с более убедительным и красноречивым Книгопродавцем.

						*
Но, помимо Книгопродавца, на пути между Поэтом и публикой оказывался поставлен еще и Цензор, с которым тоже надлежало определить некий modus vivendi. Цензор обладал правом допустить к печати плоды вдохновений поэта – но с тем же правом мог и запретить их тиснение. В той драматической коллизии, которую намечал для себя Пушкин, Цензор становился крайне важным лицом.
Два пушкинских «Послания к Цензору», писавшиеся в 1822 и 1824 гг., были опубликованы только в 1857 г. в составе седьмого (дополнительного) тома пушкинского собрания сочинений, подготовленного П.В. Анненковым. Они были, соответственно, сокращены, «приглажены» – начиная с заглавий, в которых цензор стыдливо именовался «Аристархом». Осторожный И.А. Гончаров, цензуровавший том, в специальном докладе Петербургскому цензурному комитету отметил, что эти послания «заключают в себе сатиру на тупоумие не понимающего своей обязанности цензора и вместе с тем представляют идеал умного и благородного цензора, ревнителя просвещения».
Эти пушкинские послания многократно перепечатывались, – но общая характеристика их, данная Гончаровым, в сущности, не претерпела изменений. Более того: исследователи продолжают смотреть на эти послания как на нечто неясное и случайное, «боком» проходящее в эволюции поэта. Б.В. Томашевский вообще усомнился, к примеру, в искренности первого послания: «Как стихотворение полулегальное, “Послание” не вполне отражает мнения Пушкина. В действительности он гораздо решительнее смотрел на вредоносную политику реакционной цензуры. В письме Гнедичу 13 мая 1823 г., перефразируя изречение Катона, он сделал приписку: “Vale, sed delenda est censura”. Здесь же, в “Послании”, он шел на уступки и примирялся с цензурой умеренной и благоразумной». Согласно традиционным представлениям, Пушкин был безусловным противником всякой цензуры и, соответственно, сторонником абсолютной свободы печати. Но зачем тогда он сочинял послания к Цензору?
Пушкинские жалобы на цензурные притеснения обыкновенно преувеличиваются: он, в сущности, к 1822 году имел не много оснований для того, чтобы рассматривать Цензора как своего «гонителя давнего». 
В лицейский период для Пушкина проблемы цензуры не стояло. В Петербурге в 1817-1820 гг. он прославился как раз «вольными», «потаенными» сочинениями – то же, что печаталось и подавалось в цензуру, – как правило, проходило без особенных «потерь». Первая поэма – «Руслан и Людмила», – весьма уязвимая в цензурном отношении, была, как представляется, напечатана по указанию императора: цензор И.А. Тимковский подписал ее цензурное разрешение 15 мая 1820 г., на другой день после того, как Жуковский подал рукопись поэмы в Цензурный комитет. Первое «неудобство» от цензуры Пушкин ощутил, когда издавал «Кавказского пленника», – да и эти глупые придирки не заставили его серьезно страдать: «Но какова наша цензура? – замечает он в письме к Гнедичу от 27 июня 1822, – признаюсь, не ожидал от нее таких больших успехов в эстетике. Ее критика приносит честь ее вкусу» (XIII, 39). Приведенный вслед за тем список предложенных изменений свидетельствует, что это замечание не было только шуткой. И, напротив, сетования в письме к Вяземскому о том, что цензура «зарезала» автора, переменив «много радостных ночей» на «ей дней», кажутся комическим преувеличением: «…чем же ночь неблагопристойнее дня, которые из 24 часов имянно противны духу нашей цензуры?» (XIII, 69).
Но «вдохновленный» этими комическими замечаниями, Пушкин сочиняет не предназначенное для печати первое «Послание Цензору» (1822). Какова была его задача?
Одной из тем разговора Пушкина с Николаем I в Москве 8 сентября 1826 г. была тема цензурных притеснений. «Император Николай <…> спросил его между прочим: «Что же ты теперь пишешь?» – «Почти ничего, ваше величество: цензура очень строга» – «Зачем же ты пишешь такое, чего не пропускает цензура?» – «Цензура не пропускает и самых невинных вещей: она действует крайне нерассудительно» – «Ну, так я сам буду твоим цензором, – сказал государь. – Присылай мне всё, что напишешь».
«Пушкин не знал, - пишет Р.Г. Скрынников, - как воспринимать слова царя: как любезность или как повеление монарха. Он был сочинителем плодовитым и не мог обойтись без частых обращений в цензуру. При всем том его муза всегда была не в ладах с цензорами. Со своей стороны монарх был завален всевозможными государственными делами и не мог реально исполнять функции цензора, что бы там ни говорилось. Надо заметить, что в представлении современников решение царя означало величайшую милость,  неслыханную привилегию. Личная цензура царя означала возможность постоянного доступа сочинителя к августейшей особе, на что могли претендовать лишь немногие высшие сановники империи. Все наводило на мысль о том, что речь шла скорее о любезности, чем о реальном распоряжении царя» .
В конечном итоге, заявление царя, высказанное как «благое намерение», при его реализации неизбежно должно было потребовать посредничества «специалистов», которые значительно пополнили список действующих лиц намеченной драмы – и даже совершенно запутали ход разумного действия. Пушкин в результате оказался в тисках сложной и многоступенчатой системы цензурного разрешения своих рукописей, усложнившей положение его как литератора. Он был удостоен особой цензуры, которая оказалась гораздо дальше от идеала, чем прежняя. Но каков же был сам идеал?
Ни в 1820-х, ни в 1830-х годах Пушкин не был противником цензуры как таковой: «…долгом почитаю сказать, что я убежден в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось» (XI, 235). В том, что под этой сентенцией повествователя из «Путешествия из Москвы в Петербург» (1834) мог бы подписаться сам Пушкин, нет оснований сомневаться. Воззрение Пушкина на задачи цензуры вполне оригинально.
В беловой редакции «Путешествия…» главка «О ценсуре» значительно сокращена и организована как памфлет к главе «Торжок» «Путешествия из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. У Радищева путешественник «на почтовом дворе» в Торжке читает «небольшую тетрадку», подаренную неким «порицателем ценсуры». Та же ситуация представлена и у Пушкина; только путешественник читает рассуждения самого Радищева: «Расположась обедать в славном трактире Пожарского, я прочёл статью под заглавием Торжок» (XI, 263). В черновой редакции глава обширнее и серьёзнее по тональности. 
Радищев на серии исторических примеров доказывал «вредоносность» всякой цензуры для государства. Пушкин полемически отталкивается от обратного. Радищев приводил «свежий» для него пример: одной из причин «перемены 1789 года во Франции» (то есть Великой Французской революции) явилось «стеснение» книгопечатания. Пушкин отвечает противоположным примером из своего времени: «Людовик Филипп, воцарившийся милостию свободного книгопечатания, принужден уже обуздывать сию свободу, несмотря на отчаянные крики оппозиции» (XI, 236). Радищев настаивал: «ценсура с инквизициею принадлежат к одному корню»; Пушкин уточняет: «инквизиция была потребностию века» и далеко не всё в ней было так ужасно и неприемлемо сейчас (XI, 238). Утверждение Радищева о том, что отсутствие цензуры есть признак зрелости общества, Пушкин проводит через серию видимых парадоксов.
В самом деле, под действие цензуры подпадает лишь малая часть реализованного в слове общественного сознания: печатное, тиражированное слово. Если быть последовательным, надобно «установить цензуру и на язык» – но это невозможно и противоестественно, ибо язык есть «общая принадлежность всего человеческого рода». Хорошо бы установить цензуру на мысль, ибо мысль, «как скоро она родилась и выразилась», «уже стала гражданином, уже ответствует за себя», - но как это осуществить практически? Между тем, это необходимо: «Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда» (XI, 264). 
Радищев ратовал за отмену предварительной цензуры вообще: «Пускай печатают все, кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме». Пушкин искренне не принимает этого тезиса: обещание «суда по форме» означает, что закон в этом случае обречен выполнять исключительно карательные функции. «Благодетельная сторона» цензуры проявляется прежде всего в ее прямом воздействии на мысль, – то есть в возникновении «самоцензуры»: «Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом» (XI, 264). Гармоничная же реализация этой внутренней свободы мысли возможна лишь при правильной постановке предварительной цензуры.
«Высший присудственный приказ в государстве есть тот, который ведает дела Ума человеческого». Это и есть цензурное ведомство, которое, в принципе, может и должно «предупреждать» и «пресекать зло». В идеале цензура, в соответствии с рассуждениями Пушкина, должна удовлетворять трем условиям:
1. Цензура – это разработанный устав, который «должен быть священ и непреложен». Такой устав разработать крайне сложно, ибо невозможно учесть все государственные, религиозные, нравственные возможности, которые можно употребить во зло «гражданскому обществу».
2. Цензура – это цензоры. «Цензор есть важное лицо в государстве, сан его имеет нечто священное. Место сие должен занимать гражданин честный и нравственный, известный уже своим умом и познаниями, а не первый коллежский асессор, который, по свидетельству формуляра, учился в университете». Должность цензора требует личной смелости – и потому он должен быть независим от частных требований властей предержащих: не следует «придираться к нему за мелочи», делая из него «грубого буточника, поставленного на перекрестке с тем, чтобы не пропускать народа за веревку».
3. Цезура – это не наказание, а «научение»: голое «запрещение» в ведомстве «дел Ума человеческого» не эффективно: «Если запретительною системою будете вы мешать словесности в ее торговой промышленности, то она предастся в глухую рукописную оппозицию, всегда заманчивую, и успехами тщеславия легко утешится о денежных убытках» (XI, 236-237).
Представления Пушкина и Радищева о месте цензуры в общественном бытии различны, – но очень похожи конкретные наблюдения над цензурными глупостями, вызывающими улыбку. Радищев вспоминает, как цензор вымарал фразу «лукавое божество» (о любви), – «неприлично божество называть лукавым». Пушкин пишет о том, как цензор вычеркивал «небесные глаза» и «свидание накануне Иванова дня». Радищев вспоминает, как цензор усмотрел «личности» в упоминании слова «князь» или «граф»; Пушкин – как цензор требовал смягчить литературные оценки «соображаясь с мнением публики». В подобных конкретных фрагментах Пушкин даже готов примириться с «бунтарством» Радищева: «Если бы вся книга была так написана, как этот отрывок, то, вероятно, она бы не навлекла грозы на автора» (XI, 238).
«Путешествие из Москвы в Петербург» писалось в 1834 г. Но и в 1822 г. проблема цензуры и Цензора стояла для Пушкина примерно так же. Получив вышедший из печати экземпляр «Кавказского пленника» и осознав смехотворную глупость исправлений А.С. Бирукова, он тотчас же задумался над этой проблемой и попробовал откликнуться на нее в духе XVIII столетия: в жанре классицистической сатирической эпистолы, писанной традиционным александрийским стихом (шестистопный ямб с парной рифмовкой). Эпистола эта была сочинением не «полулегальным», а нелегальным: проблемы цензуры не подлежали обсуждению в подцензурном сочинении.
В центре ее находилось пушкинское представление об идеальном цензоре. Эта картина апеллировала к античности: в древнем Риме цензорами избирались самые почетные граждане (из числа бывших консулов), которые при проведении ценза (переписи всех свободных граждан) периодически составляли престижные списки всадников и сенаторов. Цензоры в этом случае брали на себя функцию блюстителей нравственности граждан – и сами должны были быть образцами нравственности. Портрет идеального цензора, представленный в «Послании…» 1822 г., вполне соответствовал портрету, представленному в публицистическом тексте 1834 г.:
		Но цензор гражданин, и сан его священный:
		Он должен ум иметь прямой и просвещенный;
		Он сердцем почитать привык алтарь и трон;
		Но мнений не теснит, и разум терпит он.
		Блюститель тишины, приличия и нравов,
		Не преступает сам начертанных уставов.
		Закону преданный, отечество любя,
		Принять ответственность умеет на себя;
		Полезной Истине пути не заграждает,
		Живой поэзии резвиться не мешает.
		Он друг писателю, пред знатью не труслив,
		Благоразумен, тверд, свободен, справедлив (II, 268).
Нынешний русский цензор, копеечный чиновник на жаловании, исполняющий должность «угрюмого сторожа муз», не только не соответствует античному идеалу, но и в малой степени не соотносится с ним. Он принужден вести жалкую «судьбу», представленную в начале послания. Он, например, является «единственным читателем» творений графоманов, в которых не может быть ничего крамольного, поскольку нет ничего живого. И единственная «работа» цензора в этом случае: «Зевай, сто раз засни, – а после подпишися». Да и та «площадная брань учтивых остряков», которую приходится «вымарывать из тощего журнала», тоже не много интереса представляет. Лишенный на подобной работе вкуса, цензор принимается заодно «марать и драть» настоящих писателей…
		О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры,
		Не проклинал твоей губительной секиры?
Есть, констатирует Пушкин, два способа «обойти» недалекого цензора. Один возникает при прямой апелляции к власти (тут имеется в виду, конечно, «История…» Карамзина и, вероятно, первая книга самого Пушкина, «поневоле» пропущенная цензором):
		И если говорить задумают о деле,
		То, славу русскую и здравый ум любя,
		Сам государь велит печатать без тебя (II, 268).
Другой способ еще действеннее: рукописное или прямо «бесцензурное» распространение того или иного талантливого сочинения, окруженное ореолом «запрещенности», читается еще с большим интересом – как всякий «запретный плод»:
		Барков шутливых од тебе не посылал,
		Радищев, рабства враг, цензуры убежал,
		И Пушкина стихи в печати не бывали;
		Что нужды? их и так иные прочитали (II, 269).
Приводимые «образцы» бесцензурной литературы взяты из трех различных рядов. «Оды вздорные» И.С. Баркова – образец абсолютно «безнравственных» сочинений, «кои целию имеют распаление чувственности прияпическими изображениями» (XI, 237-238). «Опасный сосед» В.Л. Пушкина – образец вполне «светски» представленной бытовой картинки с литературно-полемическим подтекстом, – таковые Пушкин не только принимает, но гордится ими: «Мой брат двоюродный, Буянов / В пуху, в картузе с козырьком / (Как вам, конечно, он знаком)…» (VI, 109). «Путешествие…» Радищева – политическое сочинение, исполненное «сетований на несчастное состояние народа» (XII, 35), интересное ныне разве что как «типографическая редкость» (XI, 245). В сознании цензора эти три разные явления оказываются едиными образчиками преступной «потаенности» (ср. в письме Пушкина к Вяземскому от 10 июля 1826: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные под именем Баркова» – XIII, 286). 
Цензор – по должности своей – привык отыскивать «запретное» и «пресекать»… А где границы «запретного»? У разумных властителей взгляд на пределы «запретного» оказывается более широким и определенным – Пушкин сопоставляет «государственную» и «цензурную» оценки наследия Д.И. Фонвизина:
		В глазах монархини сатирик превосходный
		Невежество казнил в комедии народной,
		Хоть в узкой голове придворного глупца
		Кутейкин и Христос два равные лица (II, 269).
Мировосприятие цензора неизбежно должно учитывать прежде всего оценки «придворного глупца» – и даже множества «глупцов»! Находясь в необходимости угождать всем этим «глупцам», цензор поневоле обрекает себя на роль дурака, призванного «читать да креститься», и ожидать, с какой стороны на него гром грянет… Поэт приводит ему серию исторических прецедентов: «Наказ Екатерины» и свобода печати в ее время, «дней Александровых прекрасное начало», пришедшее на смену мраку царствования Павла I, «когда никто не смел Отечество назвать», и т.д. И приходит к выводу:
		Где славный Карамзин снискал себе венец,
		Там цензором уже не может быть глупец… (II, 270)
Но аргумент Цензора сильнее и против него трудно возразить: «Я бедный человек; к тому ж жена и дети…» Поэт в сердцах произносит фразу: «Жена и дети, друг, поверь – большое зло: / От них всё скверное у нас произошло». Но – вполне бессилен в этой ситуации: как бороться с дураком поневоле?..
В сочинениях Пушкина часты жалобы на глупость цензоров. Тимковский, затем Бируков, Красовский («Ну, право, их умней покойный был Тимковский!» - II, 370), наконец, Снегирев, Никитенко («Никитенко глупее Бирукова» - XII, 337). Но дурак – это не личное качество конкретных персонажей; это – необходимая принадлежность должности. И тут рождается действительно «крамольный» вопрос: зачем в современном государстве существует должность, непременно предполагающая дурака в качестве исполнителя? На этой проблеме он и останавливается, не в силах решить судьбу цензорских жены и детей:
		Но делать нечего; так если невозможно
		Тебе скорей домой убраться осторожно,
		И службою своей ты нужен для царя,
		Хоть умного возьми себе секретаря (II, 270).
Впрочем, что может здесь поделать умный секретарь? – ведь для «царёвой службы» нужен совсем не он… Этим грустным аккордом заканчивается «Послание цензору».
«Второе послание к цензору» (1824) приоткрывало уже несколько иную ситуацию. В Министерстве просвещения, ведавшем цензурой, произошла перемена: на место мистика А.Н. Голицына был назначен А.С. Шишков, с приходом которого наступило некоторое смягчение цензуры и появилась надежда, чтобы назначенный к печатанию «Онегин» «протекся сквозь цензуру» (XIII, 135). В качестве тактического хода Поэт пустил по рукам очередное нелегальное «Послание…», содержавшее откровенную похвалу Шишкову… «В подлостях нужно некоторое благородство» (XIII, 136, – ее Пушкин выписал в письме к Вяземскому от 25 января 1825). Это было тем более естественно, что цензор первой главы «Онегина» был тот же, что и у «Кавказского пленника» – А.С. Бируков.
Соответственно замыслу, «Второе послание…» начинается с изящного извинения цензору, что прежде Поэт «потешил дерзости бранчивую свербежь». Затем с удовлетворением констатируются те изменения в цензуре, которые наступили в последнее время: «ты разрешил по милости чудесной / Заветные слова божественный, небесный». В этих изменениях сказалось прежде всего влияние А.С. Шишкова («Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа / Он славен славою двенадцатого года…»). После комплимента новому министру шло напоминание о мрачных временах, когда прежний министр «усердно задушить старался просвещенье», и, что самое важное, назывались имена «придворных глупцов» недавнего прошлого («мрачной годины»), от которых зависело, в частности, и благодеяние «жены и детей» цензора. Тут и Голицын, и В.Н. Бантыш-Каменский, и М.Л. Магницкий, и Д.А. Кавелин и профессора, участники университетской истории 1821 г. Пушкин прямо называет лиц, не столь давно водивших «запретительной» рукой цензора…
На фоне этой истории «высокопарная» фразеология «Второго послания…» – «намеренья благие», «наш добрый царь», «светильник просвещенья» и т.д. – звучит, как отметил Б.В. Томашевский, иронически и прямо «эпиграмматически». Не менее ироничен и заключительный «совет на память» цензору:
И если ты в плодах досужего пера
Порою не найдешь великого добра,
Когда не видишь в них безумного разврата,
Престолов, алтарей и нравов супостата,
То, славы автору желая от души,
Махни, мой друг, рукой и смело подпиши (II, 368-369).
Пушкин, в сущности, «советует» своему гонителю-цензору строго соблюдать действующий цензурный устав. В 1824 г. был в ходу либеральный цензурный устав 1804 г., составленный академиками Н.Я. Озерецковским и Е.Б. Фуксом и вполне отражавший «дней Александровых прекрасное начало». Это был самый мягкий из всех русских уставов предварительной цензуры, в котором, например, наличествовало следующее утверждение (п.22): «Скромное и благоразумное исследование всякой истины, относящейся до веры, человечества, гражданского состояния, законодательства, государственного управления или какой бы то ни было отрасли правительства не только не подлежит и самой умеренной строгости цензуры, но пользуется совершенною свободою печати, возвышающею успехи просвещения». Этот устав требовал от цензора совершенного беспристрастия и снисхождения даже и в «сомнительных» случаях (п.21): «Когда место, подверженное сомнению, имеет двоякий смысл, в таком случае лучше истолковывать оное выгоднейшим для сочинителя образом, нежели его преследовать». В заменившем его «чугунном» уставе 1826 г. (который был разработан как раз министерством адмирала Шишкова) был рекомендован прямо противоположный подход цензора к «сомнительным» местам.
«Совет» Поэта, обращенный к Цензору, – соблюдать действующий закон – означал, помимо всего прочего, что закон в этом случае ничего не значит и ничего не решает. Сочинитель оказывается в полной зависимости от должностного дурака, который, в свою очередь, зависит от меняющихся мнений «придворных глупцов» и того, что называется модой («На всё есть мода, вкус…» – признавался Цензор в первом «Послании…»; II, 270). Сталкиваясь с произволом, Поэт оказывается в противостоянии с этой цензорской «практикой». А это противостояние приводило к осознанию «самостоянья человека».
«Ты царь, живи один…» – такую «модель» бытия Поэта внутри государства вывел для себя Пушкин. Она прямо касалась и цензуры, оглядываться на которую было бессмысленно, ибо цензура представляла не государство и не закон, а очередное мнение, «моду». Цензор, дозволявший рукопись к печати, оказывался лишь цербером на страже этой «моды» и поэтому играл роль необходимого дурака. А Поэт, поскольку он «царь», не должен оглядываться на «дураков», – даже и в том случае, если они наделены столь же «царственными» полномочиями, как Николай I, вызвавшийся быть его «цензором».
Пушкин понимал необходимость цензуры – систему обязательных запретов – в цивилизованном государстве; в первом «Послании…» он прямо декларировал эту необходимость: «Сегодня разреши свободу нам тисненья / Так завтра выйдут в свет Баркова сочиненья» (II, 783). Но российская цензурная система демонстрировала свою очевидную бессмысленность и гарантировала, что идеал Поэта так и останется непонятым.
Изначальная коллизия «продающейся» рукописи разрешалась гораздо сложнее, чем коллизия «не продающегося» вдохновенья.
Но в этих раздумьях возникал еще один, самый коварный, «персонаж» драмы пушкинского творчества – публика.

						*
«В семи произведениях, – замечал Владимир Соловьев в статье, написанной к пушкинскому юбилею, – открывает нам Пушкин свои мысли или свои внутренние опыты относительно существенного характера и значения поэзии, художественного гения вообще и настоящего призвания поэта.<…> Все они принадлежат зрелой поре в жизни поэта: три первые, именно «Пророк», «Поэт» («Пока не требует поэта…») и «Чернь» явились на пороге между отходящей юностью и наступающею возмужалостью (1826-1828), а остальные четыре, именно: «Поэту» («Поэт, не дорожи любовию народной…»), драматическая сцена «Моцарт и Сальери», «Эхо» («Ревет ли зверь в лесу глухом…») и «Памятник» – принадлежат последнему семилетию пушкинской поэзии (1830-1836). Само собою понятно, что такая поэзия о поэзии могла явиться только во вторую половину жизни поэта: для того, чтобы в его душе могло сложиться хотя бы самое поэтическое, самое вдохновенное и, следовательно, независимое от умственной преднамеренности выражение для существенного смысла пережитых творческих опытов, прежде всего нужно было их пережить».
При этом поэтическое переживание в данном случае не могло не звучать как вызов. Считается, что это был вызов тем критикам, которые толкали его «на подчинение поэзии внешним, дидактическим и утилитарным, в том числе и политическим, целям, ложно понятой пользе». Но, например, самое острое в этом отношении стихотворение «Чернь» («Поэт и толпа»), которое датируется 1828 г. (и было опубликовано в начале 1829 г.), не могло быть таким «ответом» критикам по простой причине: критики еще не высказали (во всяком случае, в печати) тех претензий, на которые Пушкин должен был отвечать.
«Чернь» была опубликована в 1-м номере «Московского вестника» за 1829 г., а первое по времени пожелание Пушкину обратиться к «существенным» предметам для поэзии было напечатано в том же журнале ровно год спустя. В 1-м номере за 1830 г. С.П. Шевырев, рассуждая о победах русского оружия в турецкой кампании 1828-29 гг., воскликнул: «Пушкину надо бы воспеть наши подвиги…». Позднее появились обвинения Ф.В. Булгарина, что-де Пушкин не желает прославлять «нашу победу, нашу славу, геройскую войну и знаменитый мир», не стремится «напитаться высокими чувствами поэзии», дабы «в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев». То есть те претензии толпы, ждущей от поэта утилитарной пользы, на которые Пушкин вроде бы отвечает, были высказаны годом позже…
В данном случае Пушкин высказал свои эстетические представления о цели поэзии прежде, чем возник повод для этого. Зачем ему это понадобилось?
Стихотворение «Чернь» явилось настоящей находкой для будущей «утилитарной» критики Д.И. Писарева, который разобрал его «пословно», сопроводив язвительными комментариями каждое выражение. Очень уж оно подходило к его критическому «заданию». «Критика Писарева, – отметил Вл. Соловьев, – может быть сведена к такому силлогизму: Maj.: Великий поэт должен быть провозвестником радикальных идей; Min.: Пушкин не был таким провозвестником; С.: Ergo – Пушкин был никуда не годным пошляком. Здесь в заключении высказывается субъективная оценка, грубо неверная, но логически вытекающего из приложения к действительному Пушкину произвольного мерила, взятого критиком, указывающим фактически верно, хотя совершенно некстати, на то, чего в самом деле не было у нашего поэта».
Но при этом Писарев, в своем пристрастном анализе, язвительно пересказывает действительные пушкинские выражения. Он делает два «допущения», во-первых, ставя знак равенства между Пушкиным и Поэтом как персонажем стихотворения, а во-вторых, представляя «чернь» как действительных представителей «черного народа». 
Адепт «бессознательного творчества», «усерднейший адвокат рассеянного бряцания», произносящий «ругательные слова» в отношении к «бессмысленному народу» (причем, те эпитеты, которыми Поэт награждает «чернь тупую», замечает Писарев, «совершенно противоречат тем чертам, которыми сам же Пушкин обрисовывает народ в том же стихотворении»), Поэт в конце концов выглядит «безнадежным кретином», явно не выдерживающим логики критических уроков. «Спрашивается: может ли действительно волновать и мучить сердца такой поэт, который ничему не учит своих читателей, не ведет их ни к какой определенной цели и не приносит им никакой пользы?»
«Тупая чернь, очевидно, требует от поэта плодотворных мыслей; а поэт, не способный мыслить, дает ей яркое описание мелких ощущений<…> Я рассмотрел теперь этот вопрос и пришел к тому заключению, что бесполезная поэзия всегда бывает в то же время бессильною поэзиею…» Пушкин, констатирует критик, проповедует в этом стихотворном манифесте «одинокое созерцание чистой красоты, понятной только для посвященных»: «Мирному поэту нет дела до умственных и нравственных потребностей народа <…> Спрашивается в таком случае, до кого и до чего же ему есть дело?» При таком понимании задач и целей поэзии последняя превращается в «забаву частных кружков» – но много ли дает подобная «забава» для нужд России?
Для «заключения», безапелляционно сделанного Писаревым, пушкинские стихи как будто дают основания. Почему поэт так не любит «чернь»: «Душе противны вы, как гробы»? Чем, собственно, она ему помешала? И кто такая, наконец, эта «чернь тупая»?
Писарев исходил из предположения, что те, кто поименован в стихотворении словом чернь – это простой народ. Вл. Соловьев показал, что понятие «чернь» невозможно интерпретировать в буквальном смысле. Во-первых, утрачивают смысл эпитеты, примененные Пушкиным к этому слою общества: «Что могло бы значит такое сочетание слов: “хладные земледельцы”, “надменные водовозы”, “непосвященные извозчики” <…>?». Во-вторых, тогда бы пришлось признать Пушкина (что, впрочем, Писарев и делает) безвкусным или слабоумным человеком, ибо «какая высокая степень безвкусия нужна была бы для того, чтобы бранить “поденщиками” действительных поденщиков и укорять людей, материально нуждающихся, за эту их нужду, и какая высочайшая степень слабоумия потребовалась бы для того, чтобы изобразить поэта, пререкающимся с действительными поденщиками о статуе Аполлона Бельведерского!» 
Невозможным оказывается и сочетание «светская чернь»: «если поэт не мог иметь враждебного столкновения с простым народом из-за поэзии, этому народу неизвестной, то он не мог враждовать и против того общественного слоя, к которому принадлежали его лучшие друзья и самые восторженные ценители его поэзии». В сущности, воображенная «чернь» не имеет «сословных или вообще социальных признаков».
Исходя из этих наблюдений, Соловьев приходит к предположению, что «пушкинская «чернь» могла набираться только из людей среднего и высшего общества<…> и набираться, очевидно, не в силу общественного положения, а в силу того внутреннего личного свойства, которое немцы окрестили филистерством, а римляне обозначили: profanum vulgus (непосвященная толпа – лат.)». То есть Поэт обращает свои речи к «самодовольным и непроницаемым филистерам», которым «противополагаются юные, внутренно девственные души» .
Эти рассуждения русского философа, столь симпатичные на фоне писаревского «погрома», нуждаются, однако, в некотором уточнении. Во-первых, здесь совершенно напрасно сопряжены два понятия из разных рядов: profanum vulgus и «филистер»: к последнему понятию Пушкин вообще применял нетрадиционную семантику. Во-вторых, если обратить внимание на те эпитеты, которыми Соловьев в своем анализе награждает «пушкинскую чернь»: самодовольная, непроницаемая, – то нельзя не заметить, что они плохо соотносятся с собственно пушкинскими «бранными словами», обращенными к «непосвященному народу»: хладный, надменный, бессмысленный, тупой. Ведь если вообразить некую возможную «реальность» нарисованной Пушкиным ситуации диалога Поэта и Черни, то изначально оказывается непонятным, откуда Поэт знает, что перед ним «самодовольные и непроницаемые филистеры», а не «внутренно девственные души»? И с чего, собственно, он так ругается?
Пушкинское выражение «народ непосвященный» является калькой выражения, представленного в первом стихе первой оды Горация из III книги: «Odi profanum vulgus et arceo» – «Презираю и прочь гоню толпу профанов». Profanus в древнем Риме – это не собственно человек плебейского происхождения, но человек, не имеющий права входа в храм («непосвященный»). С этим понятием неразрывно связано другое, которое в пушкинскую эпоху только начинало входить в русский язык, – понятие «профанация». Оно тоже произошло от латинского profanatio – осквернение святыни. Границы значения этого понятия (опошление, извращение чего-либо: памяти человека, научной концепции, произведения искусства и т.д.) соответствовали его изначальной семантике.
Писарев, человек образованный, естественно, знал Горация, но, в соответствии с эпохой, воспринимал понятие «profanum vulgus» как «простой народ», который «не гуманно» «отгонять от храма науки». Более того, в своем разборе стихотворения он сразу же «осовременивает» пушкинскую ситуацию, тем самым обессмысливая ее. Он отмечает, что поэтические обращения к лире и пению являются обломками «мифологического балласта», что «современный поэт – не певец, а писатель и продавец исписанной бумаги».
Между тем, для Пушкина принципиально важным было в данном случае представить ситуацию поэтического творчества в ее «оголенном» виде, возвратясь к тем временам, когда поэт был именно певец – и в мире не существовало еще ни типографий, ни книжных лавок, ни даже представления о том, что плоды поэтического творчества можно продавать. Инвективы Поэта определяются именно такой «оголенной» картинкой. Поэт с «вдохновенной лирой» в руках находится в ситуации художественного творчества. Он, по определению, должен быть один, бежать от всех влияний, и прежде всего, «народа» и «народного кумира». И вот, неожиданно, кругом себя он обнаруживает этот самый «народ» – толпу «непосвященных» профанов, которые уже своим присутствием оскверняют святыню поэтического творчества. Отсюда и изначальные «ругательные эпитеты».
«Чернь» дважды мешает Поэту – и оба раза эгоистично. Она бессмысленно внимает его «звукам» – то есть не может понять их смысла. И задает естественный с ее точки зрения вопрос: зачем же он поет, «напрасно ухо поражая», если его песни остаются непонятны? Чернь подчеркивает: нам непонятны! «К какой он цели нас ведет?» «Чему нас учит?» «Какая польза нам» от его песен? Возможности пользы понимаются опять-таки крайне своеобразно: человеческая деятельность должна приносить плоды, а эта –
			Как ветер, песнь его свободна,
			Зато как ветер и бесплодна:
			Какая польза нам от ней? (II, 141)
Логика Черни знакома: если мы не понимаем песен поэта, значит, они не нужны вообще. А если они «бесплодны» для нас, значит, бесполезны для кого бы то ни было. Эту претензию высказывает народ, то есть некий коллектив профанов, не допущенных в храм творчества, «червь земли», а не «сын небес». Не допущен, – но ведь хочется же! Поэт терпеливо объясняет, из-за чего «профаны» не могут войти во храм. 
Для этого объяснения Пушкин использует образ из письма К.Н. Батюшкова к Д.Н. Блудову от 25 апреля 1814 г. из Парижа (письмо это, в сокращении, было опубликовано в 1827 г.). Батюшков описывает свои ощущения от созерцания статуи Аполлона Бельведерского в Лувре: «Он выше описания Винкельманова: это не мрамор – бог! <…> Чтобы восхищаться им, не надо иметь глубоких сведений в искусствах: надобно чувствовать. Странное дело! Я видел простых солдат, которые с изумлением смотрели на Аполлона. Такова сила гения! Я часто захожу в музеум единственно затем, чтобы взглянуть на Аполлона, и, как от беседы мудрого мужа и милой, умной женщины, по словам нашего поэта, “лучшим возвращаюсь”».
Пушкин цитирует это рассуждение («Но мрамор сей ведь бог!..»), наиболее подходящее для объяснения, почему Чернь не вхожа в храм искусства. Если ты не способен увидеть в очертаниях мрамора контуры бога, – а для того, чтобы восхититься им, не нужно «глубоких сведений», «надобно чувствовать», – то и нечего претендовать на творения Поэта. Дорожи «печным горшком»: в нем, по крайней мере, можешь сварить пищу, и потому он в глазах Черни не «бесплоден». В первоначальной редакции стихотворения апелляция к «мрамору» содержалась и в предшествующей реплике: «Как мрамор, песнь его бесплодна» (III, 708); имелся в виду тот же «кумир Бельведерский». Этот символ становился в пушкинском прочтении открыто полемичен, ибо оказывался утверждением «высшей» пользы по видимости «бесполезного» произведения искусства. Эта высшая польза недоступна пониманию «бессмысленного народа»:
				Тебе бы пользы всё – на вес
				Кумир ты ценишь Бельведерской,
				Ты пользы, пользы в нем не зришь.
				Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?
				Печной горшок тебе дороже:
				Ты пищу в нем себе варишь (III, 141-142)
Известен полемический выпад Н.А. Некрасова в стихотворении «Железная дорога» (1864). Там к этому пушкинскому парадоксу апеллирует откровенно отрицательный персонаж – генерал, «папаша в пальто на красной подкладке». На вопрос мальчика: «Кто строил эту дорогу?» - он отвечает: «Инженеры, душенька» (а в раннем варианте и вовсе называл одно имя главноуправляющего путей сообщения П.А. Клейнмихеля). И «захохотал» при упоминании «тысяч пять мужиков», трудившихся на этом строительстве:
				- Был я недавно в стенах Ватикана,
				По Колизею две ночи бродил,
				Видел я в Вене святого Стефана,
			Что же… всё это народ сотворил?

			Вы извините мне смех этот дерзкий,
			Логика ваша немножко дика.
			Или для вас Аполлон Бельведерский
			Хуже печного горшка?.. 	
Три с половиной десятилетия, разделяющие стихи Пушкина и Некрасова, резко разделили границы поэтической «логики». Если пушкинскому Поэту противна логика непосвященной Черни, то некрасовский «генерал» (из разряда тех же «непосвященных») использует пушкинский символ для отрицания всякого участия народа в создании жизненных благ. Ведь спор в данном случае ведется не о произведении «чистого» искусства собственно, а о «полезном» изобретении, вошедшем в народный быт. 
Показательно, что генерал в качестве «сопоставимых» аргументов приводит те произведения искусства, которые поневоле явились плодом «коллективного» творчества многих людей. Его рассуждения по-своему логичны: ведь сколько бы «масс народных» ни трудилось на строительстве, они исполняли то, что придумали талантливые «инженеры». Генерал в данном случае неправомерно применяет пушкинский символ, который, как и всё стихотворение, «оголен» и «условен». И весь смысл его в том, что Поэт – перед лицом Черни – непременно оказывается одинок и не понят.
Чернь, между тем, не унимается: «незаконно» оказавшись у врат храма искусства, она собирается заставить служить Поэта «во благо нам», - то есть заставить его приблизиться к «народу», «пожалеть» эту самую Чернь во имя христианской «любви к ближнему». Ее обращение к Поэту действительно выглядит, как указал Соловьев, «холодно надменным, лицемерно наглым издевательством». Оно еще более эгоистично – и всё построено на местоимении мы. Так себя именует Чернь, – и Поэт, по ее разумению, должен соответствовать прежде всего этому «мы»:
			Мы малодушны, мы коварны,
			Бесстыдны, злы, неблагодарны;
			Мы сердцем хладные скопцы,
			Клеветники, рабы, глупцы;
			Гнездятся клубом в нас пороки:
			Ты можешь, ближнего любя,
			Давать нам смелые уроки,
			А мы послушаем тебя (III, 142).
«Последний стих, - отмечает Соловьев, - даже и по форме выражения, есть явная ирония и насмешка: ты, мол, поговори, а мы тебя послушаем». Но дело не только в насмешке. Чернь, в сущности, обращается к Поэту с предложением соответствовать «массовой культуре». Поэт, «ближнего любя», должен, по ее разумению, снизойти до уровня Черни и создать образцы «смелых уроков», которые будут ей понятны и, соответственно, «полезны». Тогда будет «гармония»: народ поймет, «послушает» и полюбит Поэта… 
Эпитеты, которыми награждает себя Чернь в этом обращении («малодушны», «коварны», «бесстыдны» и т.д.), гораздо сильнее тех «ругательств», которые применяет к ней Поэт. Это показатель, прежде всего, лицемерия Черни: людям вообще не свойственно воспринимать себя в однозначно «отрицательном» обличии. Но дело и не в лицемерии.
Обращение Черни восстанавливает устойчивый миф об извечном призвании поэзии – воспитывать народ и «исправлять» его недостатки. Этот миф прошел через всю классическую русскую литературу. Пушкин в 1814 г. употребил его в поэтическом обращении к Батюшкову: «Рази, осмеивай порок<…> / И, естьли можно, нас исправь» (I, 74), - но уже в этом обращении юноши Пушкина чувствовалось ироническое кокетство. В «писаревские» времена этот миф воспринимался как безусловный – даже и в заявлениях тех мыслителей, которые выступали против утилитарного представления о «пользе» поэзии. Ф.М. Достоевский, решая эту проблему на примере стихотворения Фета «Шепот, робкое дыханье…», приходил к выводу, что его цель – возбуждать «эстетический восторг и чувство красоты» и тем самым ложиться «благотворной росой на души молодого поколения».
В данном же случае Поэт решительно заявляет: такой цели у поэзии нет и быть не может. Те, кто «не допущен» в храм искусства, потому что не чувствуют искусства (а это – единственное условие «посвящения»), не должны рассчитывать, что Поэт их специально «очистит». «Сметать сор» («полезный труд!») – не дело поэта, как и не дело жреца: у него другое «служенье».
Здесь Пушкин, между прочим, идет дальше Горация, который в той же оде противопоставлял «толпе профанов» («profanum vulgus») «дев и юношей», посвящаемых на служение его идеалам. Пушкинский Поэт никого не собирается «посвящать», его ответ на предложение Черни однозначен и жёсток: «Подите прочь, – какое дело / Поэту мирному до вас!». Этот же ответ «закреплен» эпиграфом, взятым из VI песни «Энеиды» Вергилия: «Procul este, profani» («Прочь удалитесь, непосвященные»). В поэме Вергилия эти слова произносит пророчица Сивилла, отправляя Энея в подземное царство для встречи с отцом: такое путешествие «непосвященным» («профанам») противопоказано. В восприятии «массовой культуры» Пушкин остается предельно бескомпромиссен: участвовать в «воспитании» Черни («определять уроки нравственности») – не удел Поэта.
Эта семантическая бескомпромиссность и установка на предельную смысловую «оголённость» представленного диалога определяет и броское заглавие. В двух первоначальных беловых автографах стихотворение имело заглавие «Ямб» (III, 713, 714); в двух прижизненных публикациях (в «Московском вестнике» и во второй части «Стихотворений…») – «Чернь» (III, 715). В подготовленной для нового издания писарской копии заглавие было исправлено и несколько смягчено: «Поэт и толпа» (III, 1174). Принятое в Большом Академическом издании, это заглавие вошло в современные издания сочинений Пушкина. Такая конъектура не кажется обоснованной и вряд ли была устойчивой «последней авторской волей» Пушкина.
Как бы то ни было, в этом стихотворении, как вообще в зрелой пушкинской лирике, Поэт, воспринятый в качестве «персонажа», предстает фигурой абсолютно трагической. Он окружен «толпой холодной», приносящей Поэту «равнодушные хвалы» (III, 707), – но совершенно чуждой ему. Одиночество и непонятость Поэта и его творений становятся оборотной стороной лелеемой им свободы, – и уйти от этого противоречия невозможно. Какие бы персонажи ни возникали на его пути, – Книгопродавец или Цензор, – они, в сущности, оказываются слугами той же «непосвященной» Черни.
Именно к такому неутешительному итогу привели Пушкина его «построения» драмы собственного творчества.

«Бес-Арабский»

Этим прозвищем – Бес-Арабский - поименовал Пушкина, находившегося в южной ссылке, его старший приятель П.А. Вяземский в своей переписке с А.И. Тургеневым. Вот, например (из письма от 30 апреля 1823):
«На днях получил я письмо от Беса-Арабского Пушкина. Он скучает своим безнадежным положением, но, по словам приезжего, пишет новую пьесу Гарем о Потоцкой, похищенной каким-то ханом, событие историческое; а что еще лучше, сказывают, что он остепенился и становится рассудителен».
Поэма, о которой сообщает Вяземский Тургеневу, через несколько месяцев будет окончательно отделана – и получит название «Бахчисарайский фонтан». А Вяземский выступит в роли ее издателя.
Тургеневу придуманная Вяземским «кличка» понравилась – и он стал пользоваться ею в своих письмах. Кажется, что шутка дошла и до самого Пушкина – и тот ее принял.
Поэма «Бахчисарайский фонтан» была навеяна крымскими впечатлениями поэта начала сентября 1820 г. Покинув Крым, Пушкин направился (через Одессу) в Кишинев - и оказался в крайне интересном месте: в недавно образованной Бессарабской губернии (отсюда и «Бес-Арабский»!). 

						*
Бессарабская губерния составила крайний юго-западный угол России, между реками Прутом и Днестром. Дунай (собственно, северный, Килийский рукав его) обозначал границу на юге, Черное море на юго-востоке. Прут и Дунай отделяли Бессарабию от Румынского королевства… Земля эта - Бессарабия, или Цара бессарабска (Земля бессараба), - была известна еще в античности.
«Отец истории» Геродот застал здесь город Тирас (в пушкинские времена - Аккерман), главный город тиритов. Еще раньше здесь жили кимвры и скифы. Уже тогда здесь была значительная торговля, отпускались в Грецию хлеб и лес. В 106 г. император Траян предпринял поход в землю живших здесь гетов, покорил ее, и затем Бессарабия с Молдавией, Валахией и Трансильванией вошла в состав Дакии, где были поселены римские колонисты. В III столетии сюда пришли готы и частью приняли христианство, в конце V в. обры (авары), потом болгары (еще не ославянившиеся), наконец, упоминаемые в Несторовой летописи славянские племена — лутичи и тиверцы, имевшие свои города, между прочим, Белгород (тот же Аккерман). 
Но страна не могла успокоиться, так как постоянно подвергалась нашествиям кочевников. Ее разоряли угры в IX в., печенеги в X-м, куманы и половцы в XII-м. Не пощадили ее и орды Батыя, которые более чем на сто лет превратили богатую страну в дикую пустыню. В половине XIV в. Бессарабия вошла в состав Молдавского княжества, в следующем столетии Молдавия стала платить дань Турции, которая в 1503 г. присоединила южную степную часть Бессарабии (Буджак). Здесь были построены мощные крепости - Аккерман, Бендеры и Измаил. По степям кочевали ногайцы, опять же разорявшие цветущую страну. Северная часть Бессарабии также составляла непосредственное владение Турции под названием Хотинской райи и управлялась пашой – комендантом сильной Хотинской крепости, которая имела особенное значение во время войн Польши с Турцией в XVI и XVII вв. Через Бессарабию пролегала сухопутная дорога из России в Турцию; русские войска захватывали ее в период между 1711 и 1812 годами пять раз. После побед М.И. Кутузова дорога эта (по Бухарестскому трактату 1812 г.) присоединялась к России. Тогда и была образована Бессарабская губерния.
Бессарабию Пушкин не случайно называл «сия пустынная страна» и «глушь степей». Она не имеет гор в собственном смысле, однако поверхность северной и особенно средней ее части неровна и изрыта глубокими речными долинами и оврагами. Значительные высоты встречаются разве что возле Кишинева: эта местность прорезана цепями холмов с разделяющими их долинами и называется Кодрянами. Собственно «Бессарабией», впрочем, принято называть три южных уезда губернии, расположенные гораздо ниже, чем ее средняя часть. У берегов же Дуная и Черного моря располагается настоящая равнина. Граница между более ровной южной и холмистой частью проходит приблизительно по верхнему Траянову валу, который идет от местечка Леово на Пруте до впадения реки Ботни в Днестр, немного южнее Бендер. Эта южная часть губернии – помянутая выше Буджакская степь. 
Бессарабия уже в пушкинские времена была уникальной «смесью одежд и лиц, племен, наречий, состояний». Старейшими поселенцами ее считались «русняки» - галицийские украинцы, переселившиеся во время униатских притеснений православных христиан. Они назывались еще «райляне», ибо во времена турецкого владычества составляли «райю», христианскую провинцию турецких владений. Рядом с ними оказались и выходцы из собственно Украины, поселявшиеся в Бессарабии в XVIII столетии, со времени введения крепостного права и уничтожения Запорожской сечи. Великороссы, за исключением военных и чиновников, - по большей части раскольники-староверы и сектанты, предки которых бежали из России и натурализовались в дельте Дуная под именем «липован». Немецкие колонисты стали селиться с 1814 г. в Аккерманском уезде, болгарские колонисты – возле Бендер и Измаила. Немцы и болгары занимались земледелием, садоводством и виноделием и благодаря большим наделам, долгому пользованию правами и привилегиями достигли большого благосостояния. Цыгане, которые явились в Бессарабии с XV века, оказались многочисленнее, чем в других частях России. Это – только коренные жители.
Вообще же население этих мест являло собою странный и непривычный для европейца калейдоскоп самого разнообразного люда. В.И. Даль, побывавший в Молдавии и Валахии во время похода 1828-1829 гг., так передавал (в первой своей повести «Цыганка») впечатление путешественника от Ясс, «главного города Молдавии». Впечатление оказывалось похожим на восприятие любого из этих мест: «Население довольно пестро и разнообразно, наши солдаты, жители – молдаване, бояре в шапках с пивной котел, греки, армяне, сербы, албанцы, или так называемые арнауты, которые одеваются совершенно по-турецки и всегда при полном вооружении – это почетная стража, придворный штат бояр и полиция. <…> Кой-где появляется фрак или сюртучишко иностранца-ремесленника, белокурого немца или смуглого итальянца, жиды в народном польском одеянии своем, полунагие цыганы – все это придает городу вид пестрый и живой». Национальная разношерстность населения усугублялась социальной разделенностью на традиционно «неравные» группы: «бояринаши», «мазыли», «рупташи», «неране», «резеши» и т.д. 
Цыгане оказывались внизу социальной лестницы – Пушкин отметил это в специальном примечании, сохранившемся среди черновиков поэмы «Цыганы» (во «второй масонской» тетради - ПД 835, л.29) и не включенном в опубликованный текст:
«Долго не знали в Европе происхождения цыганов; считали их выходцами из Египта – доныне в некоторых землях и называют их египтянами. Англ<ийские> путешественники разрешили наконец все недоумения – доказано, что цыгане принадлежат отверженной касте индейцев, называемых Париа. – Язык и то, что можно назвать их верою, - даже черты лица и образ жизни тому свидетельства. – Их привязанность к дикой вольности, обеспеченной бедностию, везде утомила меры, принятые правительством для преобразования праздной жизни сих бродяг – они кочуют в России, как и в Англии; мужчины занимаются ремеслами, необходимыми для первых потребностей, торгуют лошадьми, водят медведей, обманывают и крадут, женщины промышляют ворожбой, пеньем и плясками.
В Молдавии цыгане составляют большую часть народонаселения; но всего замечательнее то, что в Бессарабии и Молдавии крепостное состояние есть только между сих смиренных приверженцев первобытной свободы. Это не мешает им однако же вести дикую кочевую жизнь, довольно верно описанную в сей повести. Они отличаются перед прочими большей нравственной чистотой. Они не промышляют ни кражей, ни обманом. В прочем они так же дики, так же бедны, так же любят музыку и занимаются теми же грубыми ремеслами» (XI, 22; выделено нами – В.К.).
Подобное же наблюдение поражает и Даля: «Надобно знать, что в княжествах цыгане исключительно составляют сословие рабов, крепостных людей. Молдаван крепостных не бывает. <…> Проезжая проселочными дорогами, вы встречаете эти жилища полудиких <цыган – В.К.>  и не доверяете глазам своим. Вся деревня, стар и мал, ходят лето и зиму голые, да не сочтут выражения этого преувеличенным: ссылаюсь на всякого, кто проезжал, например, из Букареста в Плойешти за разлитием рек проселочною дорогою. <…> Когда в этой глуши раздается бич ямщика, то они, как звери, выставляют всклокоченные черные головы и, прикрывая наготу свою руками, выглядывают из-за углов землянок. Изумленный путник глядит – верит и не верит – ужели он перенесен в Африку под знойные тропики? И, не успев опомниться, он уже промчался, и облака густой пыли скрывают лесные берлоги диких получеловеков, разительно бытом своим доказывающих, до чего может унизиться превозносимое человечество наше, упасть высокомерное животное – человек!»
И Пушкин, и Даль, констатируют странный парадокс этой земли: местные «бояринаши», традиционно «высшее» сословие Бессарабских княжеств, оказываются менее духовно свободны, чем самые «низшие», самые бедные и забитые парии этого общества – цыгане. И почему-то именно цыгане, оказавшиеся в положении «рабов», оказываются призваны играть в общественном сознании роль «смиренных приверженцев первобытной свободы».
Между тем. Пушкин, явившийся в Бессарабии как раз на положении пария - изгнанника и ссыльного – охотно сопоставлял собственную судьбу с бытием цыгана. И даже наградил главного героя этой поэмы, приставшего к цыганам, своим собственным именем – Алеко. Правда, он тут же декларировал важное отличие: Алеко – не цыган и никогда не сможет стать действительно цыганом (=«приверженцем первобытной свободы»), сколько бы он ни «водил медведей». 
Кроме того, для Пушкина принципиально важно положение «добровольного» беглеца (от «неволи душных городов») – и «изгнанника самовольного» (как определил он собственное положение в послании «К Овидию»). Это определение не соответствовало действительному положению вещей (Пушкин всей душой стремился в «душный» Петербург и страдал от невозможности прекратить «изгнание»), – но для поэта оказалась принципиально важной именно эта принятая им роль, не соответствовавшая «предлагаемым обстоятельствам».

						*
Показательно, что петербургская молва «поселила» Пушкина в Бессарабии еще раньше, чем он действительно там оказался. 11 сентября 1820 г., за десять дней до приезда Пушкина из Крыма в Кишинев, А.И. Тургенев писал брату Сергею, служившему при русской миссии в Константинополе: «Посылаю тебе перемены в поэме Пушкина и эпилог, написанный им на Кавказе. Теперь он в Бессарабии с Инзовым, след<овательно>, может быть в сношении с вами». Действительно, Константинополь оказывался от Бессарабии ближе, чем Петербург. Тем более, что Пушкин оказался там в тот критический момент, когда между Россией и Турцией назревал очередной дипломатический конфликт.
Он искренне поддержал движение гетеристов и Александра Ипсиланти, – а когда пронесся слух, что русские войска, стоявшие в Бессарабии, будут брошены на войну с Турцией, стал серьезно подумывать о вступлении в армию. Характеризуя душевное состояние Пушкина этого времени, П.В. Анненков заметил: «Совокупное действие известий о торжестве враждебных ему начал в Петербурге, вызывающих и возбудительных подробностей тогдашней кишиневской жизни, и наконец слухов о греческом восстании в Молдавии, которое ознаменовало себя на первых порах неимоверными жестокостями и предательствами, придало особый характер беседам Пушкина с самим собой. Тетради его каждой своей страницей говорят уже о необычайном состоянии его фантазии, возбужденной до крайней, высочайшей степени. Рисунки, которыми он любил досказывать все недоговоренное или неудобно высказываемое, теперь умножаются. Одной стороной они примыкают к прежним упражнениям этого рода, представляя, на подобие их, цепь мужских и женских головок, вероятно портретов, иногда целые фигуры, а иногда и полные картинки, содержание которым давали теперь или анекдоты из жизни самого поэта, или скандалезная хроника города Кишинева. Пушкин как будто сам занялся приготовлением “иллюстраций” для собственной биографии».
Собственно, даже не столько «иллюстраций», сколько самой «биографии», которая применительно к бессарабскому периоду его жизни предстает в двух как будто противоположных ипостасях. Она кажется весьма противоречивой и «напряженной» - и одновременно необычайно целостной и гармоничной по внутренним потенциям.
В основе этой биографии – то представление, которое ярчайшим образом отразилось в каламбуре Вяземского: «Бес-Арабский».
Первая часть этого каламбура – бес. Именно это обозначение демонологического существа Пушкин особенно часто употреблял в своем творчестве. И очень точно указывал – «бесы разны».
Православно-народное представление о бесах, отразившее характерные черты русского демонологического сознания, зафиксировано еще в «Повести временных лет…». Под 6523 (1015) годом летописец подробно рассказывает об убиении первых русских святых, Бориса и Глеба, и сравнивает их убийц, княжеских тиунов «Святополка окаянного», «законопреступников» - с бесами: «Сици бо слугы беси бывають, беси бо на злое посылаеми бывають, ангели на благое посылаеми. Ангели бо человеку зла не творять, но благое мыслять <…>; а беси на злое всегда ловять, завидяще ему, понеже видять человека Богом почтена, и завидяще ему, на зло слеми скори суть. Золъ бо человек, тщася на злое, хуже есть беса; беси бо Бога боятся, а золъ человекъ ни Бога боится, ни человекъ ся стыдить; беси бо креста ся боять Господня, а человекъ золъ ни креста ся боить». 
В представлении летописца бесы - существа, в чем-то похожие на ангелов, но противопоставленные им по нравственным параметрам: если ангелы – носители «доброго», то бесы посылаются на «злое» и на этом зле «ловят» человека. И тут же – показательное уточнение: злой человек «хуже беса» – и спастись от него гораздо сложнее, чем от беса, который боится Бога и креста Господня… Бес – то же, что ангел, но, что называется, «с обратным знаком», и поскольку он служит не Богу, а Дьяволу, то его действия объективно злонамеренны и противопоставлены естественным человеческим устремлениям. 
В народных поверьях бесы – очень широкое понятие. Чаще всего бес – родовое, обобщающее название нечистой силы вообще; иногда его воспринимают равнозначным чёрту-дьяволу (именно так его представляют, например, Ф.И.Буслаев и С.В.Максимов), хотя эти понятия для русского человека все же различались. Этимология слова бес не вполне прояснена. Современные мифологические словари возводят его к индоевропейскому bhoi-dho-s, «вызывающий страх, ужас»; бес – того же корня, что слово «бояться». «Из языческой терминологии слово попало в христианскую традицию, где было использовано для перевода греч. Daiboles – демоны. В старых церковных поучениях против язычества слово бесы продолжало использоваться в первоначальном значении «злой дух», хотя категория злых духов расширена за счет включения сюда старых славянских языческих богов».
Между тем, в собственно народном употреблении бес, как указал Ф. Рязановский восходит к Библии «не столько логически, сколько творческо-психологически». В Священном Писании демон – образ всепроникающего, двойственного в своих проявлениях духа, не имеющего плотской оболочки; в народном сознании бес наделен «безобразной» материальной внешностью: он обыкновенно бывает хром, крив («об едином глазе»), может ходить в «личинах», то есть оборачивается в жабу, мышь, волка, змея и прочую нечисть. Есть среди нечисти и существа женского пола («бесихи»), и дети («бесенята»). Этот «слитный» образ народной демонологии возник на стыке христианской и языческой, письменной и фольклорной традиций и уточнялся на протяжении столетий.
Образ библейского демона, который в народных представлениях трансформировался в беса, оказался «сниженным», сугубо материальным, сближенным с образами персонажей «низшей» мифологии, а главное – не «страшным», в чем-то даже «домашним» - той исконной «обыкновенностью», с которой проще помириться, чем бороться. Так, Ф.И. Буслаев обратил внимание на изображения бесов в книжных миниатюрах XVII века: «…бес пьянства напоминал обрюзглого силена; бес обжорства протягивал свое свиное рыло; бес лихвы держал мешок с деньгами; блудный бес сладострастничал; бес гнева и ярости грозил дубьем и т.д.». Всё, в конечном счете, сводилось к тому же тезису начальной летописи: бесы как люди…
«Откуда дьяволы разные?» Так назывался доклад Н.И.Толстого на одном из тартуских симпозиумов. В этом докладе, опиравшемся на огромный материал славянских и балтийских языков, ученый точно отвечал на этот, кажущийся случайным и сакраментальным, вопрос. Различение нечистой силы в славянском народном сознании связано не с теми деяниями, которые производит тот или другой «нечистый», а прежде всего с местом их обитания (домовой обитает в доме, леший – в лесу, водяной – в воде и т.д., по этому принципу). «…для древнейших и более поздних дохристианских мифологических представлений славян было характерно ощущение населенности всей окружающей природы духами, основными дифференциальными признаками которых были не столько различия функциональные (они и нам относительно плохо известны), сколько различия по месту обитания. Если подумать о том, что для древнего (и почти для современного нам) славянина небо было также населено духами, то можно предположить, что различие между так называемыми низшими мифологическими существами и высшими <…> следует искать прежде всего в различных местах их обитания <…> Различия среди духов земных, взятых отдельно, и духов небесных, в общем, были не резкими, а их иерархия – очень слабой и потому трудно установимой. Впоследствии духи небесные были почти полностью вытеснены христианскими представлениями, а духи земные на основании тех же представлений перешли в разряд нечистых, но не стерлись из памяти народной. Об исчезавших духах небесных мы можем во многом судить по оставшимся духам земным».
Представления Пушкина о бесе вполне соответствовали образу беса в народной демонологии. Они включали в себя и библейское представление о «Князе Тьмы» (в «Сцене из Фауста» Фауст называет Мефистофеля «бесом» – II, 439), и вполне «домашнее» представление о «шаловливом» бесе (в балладе «Утопленик» отец называет своих детей «бесенята» - III, 117), и представление о бесе как о языческом боге (в стихотворении «В начале жизни школу помню я…» статуи Аполлона и Диониса обозначены как «двух бесов изображенья» – III, 255). 
В ранних произведениях Пушкин, в основном, выводит «блудного беса» – в лицейской поэме «Монах» (1813) и в «Гавриилиаде» (1821). Этот «блудный бес» организован вполне по законам народной демонологии: он, как и положено соблазняет монаха то чтением «усыпляющего» Боброва (1, 12), то видениями женской юбки:
«Проклятый бес! как? и в моих руках
 Осмелился ты думать о женах!..» (1, 20)
Этот «блудный бес» несет героям «гибель» (IV, 121), но остается все же по-своему симпатичным и очень учтивым
И говорит: «Любимица небес!
Не убегай, - я пленник твой послушный…»
Возможно ли? О чудо из чудес!
Кто ж говорил Марии простодушной,
Кто это был? Увы, конечно, бес… (IV, 126)
Представления народной демонологии не были чужды и Пушкину-лицеисту, хотя проявлялись, порой, весьма причудливо и опосредованно. Так, С.А.Фомичев пишет о поэме «Монах»: «Имя пушкинского беса, Молок, как справедливо полагают, пришло в его поэму из «Потерянного рая» Мильтона, но русское ухо неизбежно услышит в нем знак женского начала (молоко). При обнаружении же беса монах называет его Мамоном («Ага, Мамон! дрожишь передо мною») – в церковном словаре слово это означает богатство, пожитки, земное сокровище, которыми бес пытается прельстить монаха («Богатства все польют к тебе рекою»). Но в разговорном языке мамон – брюхо, желудок; мамонить – соблазнять, прельщать; мамоха, мамошка – любовница». 
Эпитеты и сравнения, употребленные Пушкиным при «представлении» каждого из его «бесов», позволяют создать некое подобие «бесовской» типологии: «мрачный бес» (IV, 51, 131), «лукавый бес» (IV, 127), «грешный бес»(IV, 133), «умен как бес» (Черномор в «Руслане и Людмиле»: IV, 47), бес-«вожатый» (в «Царе Никите…» один из гонцов добивается успеха потому, что «видно, вел его сам бес» - II, 251). Можно наметить и определенную эволюцию в восприятии Пушкиным беса. Если в «Гавриилиаде», в соответствии с церковной традицией бес не только противопоставлен ангелу, но и борется с ним (IV, 132-133), то в «Онегине» бес и ангел совмещаются в одной неординарной личности:
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес… (VI, 149)
Но самое интересное то, что у Пушкина, как и в народной демонологии, бес всегда материален, имеет свой «бесовский» облик, вполне соотносящийся с «обликом дьявольским» в народной демонологии. Это представление о материальности беса у Пушкина, подчас, доходит до крайностей. Так, в «Сказке о попе и работнике его Балде», написанной той же болдинской осенью, бесы предстают не только вполне материальными (ср.: «Бедненькой бес/ Под кобылу подлез,/ Понатужился, / Понапружился…» и т.д. -  III, 501), но и весьма симпатичными персонажами. В.С.Непомнящий специально указал, что в их облике «нет никакой инфернальности», а маленький бесенок, состязающийся с Балдой, «больше всех вызывает наше душевное участие».
Пушкинские бесы оказываются «в одном измерении» с людьми – и подчас вступают с ними в неординарные отношения. К началу 1820-х годов относится пушкинский замысел повести (или поэмы) о влюбленном бесе – характерна расстановка действующих лиц в его плане: «Старуха, две дочери, одна невинная другая романтическая – два приятеля к ним ходят. Один развратный; другой В<любленный> б<ес>. В<любленный> б<ес> любит меньшую и хочет погубить молодого человека» - и т.д. (VIII, 429). Бес в этом плане равновелик «молодому человеку» и даже является его «приятелем»…
Точно так же бес способен исполнять и другие человеческие функции. Вот рассуждение о Бесовском болоте в «Истории села Горюхина»: «Рассказывают, будто одна полуумная пастушка стерегла стадо свиней не далече от сего уединенного места. Она сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный обвинил болотного беса…» (VIII, 134-135). Точно так же осмысляется Пушкиным и собственно бытовой обиход жизни бесов. Они живут и действуют вполне по «человеческим» правилам. Любят карты – и играют в те же игры, что и люди, только более увлеченно и бескорыстно:
Ведь мы играем не из денег,
А только б вечность проводить! (II, 382)
Они собираются, как и люди, на балы – и так же суетятся перед балом бесовские слуги. Ср. в набросках к замыслу о Фаусте (1825):
Сегодня бал у Сатаны –
На имянины мы званы –
[Смотри, как эти два бесенка
Усердно жарят поросенка],
А этот бес – как важен он,
Как чинно выметает вон
Опилки, серу, пыль и кости… (II, 381)
Правда, быт людей и бесов отличается в их нравственном существе. Те увлечения, которые оказываются для бесов естественны – карты или «бордель» (VIII, 429) – в кругу людей осуждаются. Бесы изначально живут по нормам «сниженной» морали – и в этом логика их обыденной жизни вполне соответствует характеру тех «соблазнов», которые они устраивают людям:
Не спится графу. Бес не дремлет
И дразнит грешною мечтой
В нем чувства…  (V, 9)
Даже если бес «вселяется» в человека (здесь Пушкин развивает прямые народно-демонологические представления), то и в этом автор не видит ничего особенно противоестественного. «Или бес в тебя ввернулся? / Или ты с ума рехнулся?» - гневно вопрошает царь Дадон из «Сказки о золотом петушке» своего старого мудреца в ответ на естественную просьбу выполнить данное им обещание. Царь Дадон в этом случае не менее аморален, чем «ввернувшийся» бес. При этом сам Пушкин даже предполагает, что «вселение» беса может быть вполне благодетельным для человека и особенно поэта:
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы.
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат… (VI, 56-57)
Нетрудно заметить, что фигура беса в самых разных его ипостасях особенно часто разрабатывается Пушкиным в его «бессарабских» произведениях: в поэта как будто поочередно «вселяются самые неожиданные «бесы». 28 ноября 1820 г. директор Лицея Е.А. Энгельгардт в письме к своему «правильному» воспитаннику А.М. Горчакову сообщает о по дошедшим до него слухам: «…Пушкин в Бессарабии и творит там то, что творил всегда: прелестные стихи и глупости, и непростительные безумства». Тут же посылается «одна из последних пьес», доставившая директору «безграничное удовольствие», - но эта «пьеса» только заставляет вздохнуть: «Когда я думаю о том, чем этот человек мог бы стать, образ прекрасного здания, которое рушится раньше завершения, всегда представляется моему сознанию».
Слухи действительно стали – как раз со времени его южной ссылки – одним из основополагающих фактов пушкинской биографии. П.П. Вяземский, рассуждая о появлении пушкинских и «историй», о которых не уставали писать его биографы, проницательно заметил: «Нет сомнения, что все истории, возбуждаемые раздражительным характером Пушкина, его вспыльчивостью и гордостью, не выходили бы из ряда весьма обыкновенных, если бы не было вокруг него столько людей, горячо заботившихся об его участи. Сведения о каждом его шаге сообщались во все концы России. Пушкин так умел обстанавливать свои выходки, что на первых порах самые лучшие его друзья приходили в ужас и распускали вести под этим первым впечатлением. Нет сомнения, что Пушкин производил и смолоду впечатление на всю Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности, и самая загадочность его характера обращала внимание на человека, от которого всегда можно было ожидать неожиданное».
Пушкин в своей бессарабской жизни «беспрестанно впадал в проступки, как ребенок» - и эти «проступки» модного поэта тотчас же становились достоянием всей России. Воздействие их усиливалось тем, что они были оригинальны и даже остроумны. 
В Кишиневе он волочился по очереди за всеми местными красавицами. «Пушкин любил всех хорошеньких, — рассказывает И.П. Липранди, — всех свободных болтуний». «В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами» - констатирует некий «кишиневский старожил». Но увлечение не были сколь-либо серьезны: кишиневские красавицы вызывали у него только шуточные (иногда весьма бесцеремонные) стихи.
Пушкин повесничал в Кишиневе, пожалуй, не больше, чем в Петербурге. Но в глухом и маленьком городе он, «пугая сонных молдаван» был больше на виду. Провинциальным дамам казался вполне диким его наряд – «что за белиберда такая: фрак на нем, как фрак, а на стриженой голове молдавская шапочка, да так себе и погуливает». А его проказы! То стащит у молдаванской куконицы туфли, пока она, разувшись при гостях, сидит на диване, поджав под себя ноги. То покажется на гулянии, наряженный сербом, молдаванином, евреем. Или, к ужасу чистой публики, пустится плясать на площади джок под кобзу. Раз выскочил на улицу без шляпы: ее пришлось оставить в трактире, в залог за выпитое вино, за которое нечем было заплатить, так как деньги все он проиграл в карты. Другой раз днем Пушкин увидал в окно хорошенькую женскую головку и, недолго думая, въехал верхом в чужой дом. Или научил попугая своего начальника генерала И.Н. Инзова браниться по-румынски (а попугай своей бранью шокировал архиерея, приехавшего к генералу с пасхальным визитом) . 
Шалости, переходившие в озорство, не проходили бесследно. И.И. Пущин, «первый друг» Пушкина, обмолвился в своих мемуарах, почему он не ввел молодого вольнолюбивого поэта в тайное общество: «Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными, пугали меня». А декабрист, И.И. Горбачевский, с Пушкиным лично не знакомый, так прокомментировал это воспоминание (в письме к М.А. Бестужеву):
«Бедный Пущин – он того не знает, что нам от Верховной думы было даже запрещено знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге. И почему: прямо было сказано, что он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества». Далее в том же письме «бичуется» то воспитание, которое Пушкин и Пущин получили в Царскосельском лицее («разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы и патриоты?»). И, наконец, в одной фразе раскрывается существо всех обвинений: «Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют».
А у самого Пушкина – ничего не «краснело»: подобные «шалости» укладывались в сконструированную поэтом парадигму «бесовского» поведения». Ведь любой из «разных» бесов в пушкинском представлении – и влюбчив, и шаловлив, но прежде всего – свободен в выражении своих, изначально нетрадиционных, суждений и поступков. 
В «первой кишиневской» тетради (ПД 831, лл.49 об.-51) , среди черновых набросков к поэме «Бахчисарайский фонтан», находится серия так называемых «адских рисунков» Пушкина, которые Т.Г. Цявловская предложила считать «авторскими иллюстрациями к поэме “Влюбленный бес”», которая «была задумана в южной ссылке, но осталась неосуществленной». Между тем, П.В. Анненков, впервые описавший эти «адские рисунки» и «сатанинские композиции», считал их не «иллюстрациями» к какому-то локальному замыслу, а прямым отражением «пушкинского кощунства и мрачного отрицания» - того «бесовского» настроения, которое охватило поэта в 1821 году:
«Под скрипку маленького беса с хвостиком танцуют четыре мужских и женских бесенят, наделенных тоже хвостиками. На полях картинки составляя рамку ее, видны две виселицы: под одной из них, с повешенным человеком, сидит задумавшись мужчина в большой круглой шляпе; под другой видно колесо и орудия пытки. Картинка имеет еще и соответствующий эпилог: внизу ее распростерт скелет, со стоящей перед ним фигурой на коленях, как будто старающейся отыскать признак жизни в костяке. Через страничку является и достойное “pendant” к этой композиции. “Pendant” изображает большого беса, сидящего в тюрьме, за решеткой, и греющего ноги у огня. Нельзя не обратить внимание на господствующий мотив всех этих рисунков, постоянно вертящихся около представлений тюрьмы, казни, пыток и проч. Мотив не ослабевает, не изнашивается в течении целого года. Так в рисунке, принадлежащем уже к 1821 г., мы еще видим чертика, распростертого на железной решетке, под которую подложен огонь, усердно раздуваемый другим, приникшим к земле, чертиком. Сверху, как бы с неба, летит на помощь пациенту какая-то крылатая женщина, по фигуре принадлежащая к тому же семейству демонических личностей. Для того, чтобы подолгу останавливаться на производстве этого цикла фантастических изображений, надобно было находиться в особенном нравственном и патологическом состоянии».
«Особенное нравственное и патологическое состояние» Пушкина в Бессарабии отмечают все мемуаристы. Странные переходы от уныния к неумеренной веселости. Нашумевшие «бретерские» поступки: не менее десятка раз он попадает в «дуэльную» ситуацию – причем, по самым ничтожным поводам (слава Богу – пронесло!). Или – «страстные» увлечения местными красотками, когда предмет «страсти» оказывается одновременно и предметом насмешки… Одно слово – бес.

						*
И не просто «бес», но – «арабский». Пушкин чаще воспринимал это обозначение в несколько ином написании: арапский. Уже в последний год жизни он (в письме к П.А. Вяземскому), неясно для какой цели, представил целую лексикографическую справку для этого обозначения: «Араб (женского р<ода> не имеет), житель или уроженец Аравии, аравитянин. Караван был разграблен степными арабами. Арап, ж<енский род> арапка, так обыкновенно называют негров и мулатов. Дворцовые арапы, негры, служащие во дворце. Он выезжает с тремя нарядными арапами» (XVI, 208).
В.И. Даль в словаре дает основное значение слова «арап»: «по природе, по племени чернокожий, чернотелый человек жарких стран, особенно Африки; мурин, негр». Дополнительное значение: «при Дворе это должность, занимаемая иногда и белым служителем: придверник, припорожник». То есть попросту швейцар, слуга не очень высокого ранга, но играющий очень важную роль: «придверник» дает приходящим в дом первое представление о крепости и устоях этого дома. Внешность «арапа», взятая из восточных сказок, создавала некую необходимую в этом случае экзотику – в наше время эта экзотика достигается особенной «формой» швейцара при богатых гостиницах: галуны, аксельбанты, фуражка, которых в обычной жизни люди не надевают. В XIX столетии это мог быть не обязательно «арап», а например, «калмык», бывший слугой в доме Никиты Всеволожского (ср. Пушкин: «Желай мне здравия, калмык!» - II, 264). И в этом случае «арап» означает нечто экзотическое, необычное, выходящее из ряда.
Еще одно, фразеологически связанное значение слова «арап» («играть на арапа») – это жулик, «клубный игрок, играющий без денег». И здесь значение этого слова ориентировано на необычность – во всяком случае, «поведенческое» нарушение нормы, - а в нравственном отношении демонстрирует нечто «сниженное», осуждаемое.
Уменьшительное от «арап» обнаруживает еще целый спектр значений. Арапчик – «голландский червонец», порода темно-зеленых яблок, черноголовый голубь, порода голых, чернокожих собак и т.д. И опять-таки во всех случаях – указание на нечто необычное, выходящее из представлений о «норме» (собаки должны быть шерстистыми и светлокожими, голуби – белыми, а спелые яблоки – красными).
Арапский в понимании Пушкина означало ориентацию на «экзотику» восприятия его другими людьми, из среды которых он ярко и неожиданно выделяется. При этом мифологемы арапа и беса в пушкинском представлении странным образом соединялись.
А.М. Букалов подробно описал характерный психологический комплекс, который проявился у Пушкина еще в детском возрасте. Связан он был с характерной для поэта «арапской» («негритянской», «обезьяньей», «африканской», «безобразной») внешностью, которая ему сильно досаждала. А.А. Оленина, которую он хотел видеть своей женой, отозвалась об этой внешности (в дневнике за 1828 год) крайне нелицеприятно: «Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия». А язвительный и бесцеремонный Ф.Ф. Вигель еще отмечал, что Пушкин «гибкостью членов, быстротой телодвижений несколько походил на негров и на человекоподобных жителей Африки» . 
«Зооморфное» (по выражению Ю.М. Лотмана) сравнение с обезьяной преследовало Пушкина еще с лицея. «Страдая от своей наружности, — отметила Т.Г. Цявловская, — Пушкин говорил о ней — в стихах и в прозе, рисовал себя, оставляя свои автопортреты друзьям. Во всем этом сквозит, может быть, некий вызов, бравада». А в стихах он прямо совмещал свою наружность со своим нетрадиционным поведением. Вот – финал его лицейского французского стихотворения «Mon portrait»:
Vrai démon pour l'espièglerie, 
Vrai singe par sa mine, 
Beaucoup et trop d'étourderie. 
Ma foi, voilà Pouchkine (I, 91).
То есть: «Сущий бес и проказник, / Сущая обезьяна лицом, / Много, слишком много ветрености. / Да, таков Пушкин». Бес и обезьяна в этой автохарактеристике стоят, как видим, через запятую. Подобное же «уравнение» внешности и поведения находим и в послании «Юрьеву» (1820):
А я, повеса вечно-праздный, 
Потомок негров безобразный, 
Взрощенный в дикой простоте, 
Любви не ведая страданий, 
Я нравлюсь юной красоте
Бесстыдным бешенством желаний. (II, 139-140)
«Безобразие» и «бесстыдство» опять-таки оказываются неразделимы. А соединение их дает своеобразный тип, который Пушкин назвал «сатаническим уродом» (VI, 126) – этакая «адская смесь», определившая странный и сложный характер, который трудно постигается и едва переносится окружающими.
Именно «арапский» комплекс становится основой тех «дуэльных историй», число которых оказывается особенно впечатляющим именно в кишиневский период его южной ссылки. По подсчетам Владислава Ходасевича, «известно не менее двадцати дуэльных историй, окончившихся для Пушкина благополучно. Роковая дуэль с Дантесом была не менее, чем двадцать первая». Из этих двадцати «историй» (о которых сохранились внятные свидетельства современников) к «бессарабскому» периоду пушкинского бытия – с осени 1820 до лета 1823 гг. – относятся не менее девяти.
При этом виновником почти всех дуэльных вызовов был почти исключительно сам «Бес-Арабский». Особенную нетерпимость он проявлял почему-то в самый начальный период своего пребывания в Кишиневе – осенью 1820 года.
Однажды, находясь в кишиневской биллиардной и выпив лишнее, он до тех пор мешал играть полковнику Ф.Ф. Орлову и штабс-капитану А.И. Алексееву, пока первый не назвал его школьником, а второй присовокупил, что школьников наказывают. Оскорбившись, Пушкин тотчас вызвал обоих, но идя домой из биллиардной, уже сам раскаивался и говорил своему секунданту: «Скверно, гадко; да как же кончить?». Столкновение с молдаванином Тодором Балшем заключалось в том, что Пушкин наговорил дерзостей его жене, за которой перед тем ухаживал, а когда та ответила тем же, – потребовал удовлетворения от ее мужа. Одного кишиневского грека он решил вызвать на дуэль за то, что тот удивился, как мог Пушкин не знать какую-то книгу, о которой случайно зашла речь…
В ноябре 1820 г. в Кишиневе Пушкин едва не сделал вызов на дуэль адъютанту М.Ф. Орлова И.М. Друганову – уже без всяких на то оснований. Вот что рассказывал по этому поводу В.П. Горчаков в своем дневнике: «В это утро много было говорено о так названной Пушкиным Молдавской песне “Черная шаль”, на днях им только написанной. Не зная самой песни, я не мог участвовать в разговоре. Пушкин это заметил и обещал мне прочесть ее; но повторив в разрыв некоторые строфы, вдруг схватил рапиру и начал играть ею; припрыгивал, становился в позу, как бы вызывая противника. В эту минуту вошел Друганов. Пушкин, едва дав ему поздороваться с нами, стал предлагать ему биться. Друганов отказывался,   Пушкин настоятельно требовал и, как резвый ребенок, стал шутя затрогивать его рапирой. Друганов отвел рапиру рукою, Пушкин не унимался. Чтобы предупредить их раздор, я снова попросил Пушкина прочесть мне молдавскую песню. Пушкин охотно согласился, бросил рапиру и начал читать с  большим  одушевлением».  
Пушкиным как будто владеет та озлобленная тоска, под воздействием которой он ищет ссор и дуэлей. Недаром и столкновение с Балшем началось именно с того, что Пушкин заявил его жене: «Экая тоска! Хоть бы кто нанял подраться за себя!».
Впрочем, эти дуэльные вызовы Пушкина не дошли до поединка. Но – были и поединки. Так, Пушкин выходил к барьеру с офицером А.Н. Зубовым (которого, опять же без всяких на то оснований обвинил в нечистой карточной игре). П.И. Бартенев, ссылаясь на рассказы многих лиц, живших тогда в Кишиневе, сообщил, что «на поединок с Зубовым Пушкин явился с черешнями и завтракал ими, пока тот стрелял». (Этот мотив был им позднее использован в повести «Выстрел»). А в противника – стрелять отказался…
Зато он всерьез стрелялся с подполковником С.Н. Старовым, который слыл заправским дуэлянтом и храбрецом. Повод для поединка был такой же ничтожный: Старов вызвал поэта за дерзкое поведение того с молодым офицером, его подчиненным. Этот поединок запомнили и описали многие мемуаристы: В.П. Горчаков, И.П. Липранди, позже – В.И. Даль. Вот как описывает его Липранди: «Погода была ужасная: метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзя было видеть предмета, и к этому довольно морозно. <…> Первый барьер был на шестнадцать шагов; Пушкин стрелял первый и дал промах, Старов тоже и просил зарядить и сдвинуть барьер; Пушкин сказал: "И гораздо лучше, а то холодно". Предложение секундантов прекратить было обоими отвергнуто. <…> Барьер был определен на двенадцать шагов, и опять два промаха. Оба противника хотели продолжать, сдвинув барьер; но секунданты решительно воспротивились, и так как нельзя было примирить их, то поединок отложен до прекращения метели».  В  перерыве между первой и второй встречей  противников удалось примирить,  причем Старов сказал  Пушкину:   «Вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишете».
Тот же Липранди оставил что касается замечательную характеристику поведения Пушкина во время поединков: «Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным, как лед». А другой кишиневский знакомец А.Ф. Вельтман отметил: «Я не был стряпчим, но был свидетелем издали одного “поля”, и признаюсь, что Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время, как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах».
Стоит добавить, что к возможным поединкам Пушкин готовился постоянно. Кишиневский слуга-молдаванин Бади-Тодоре рассказывал, что по утрам, лежа в постели, Пушкин стрелял из пистолета в потолок хлебным мякишем, стараясь выводить на потолке всевозможные узоры. Вельтман подтверждает этот рассказ с маленьким вариантом: «Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постели и стрелял из пистолета в стену». В стрельбе упражнялся Пушкин и в Одессе, и в Михайловском, где, случалось, выпускал до ста пуль в одно утро. Еще в кишиневскую пору завел он себе тяжелую железную палку, с которой не расставался: она должна была помогать сохранять твердость руки во время поединка…
Ю.М. Лотман оценивал подобное поведение «Беса-Арабского» как «средство защиты своего человеческого достоинства» и даже как «средство социальной самозащиты и утверждения своего равенства в обществе»: «В кишиневский период Пушкин оказался в обидном для его самолюбия положении штатского молодого человека в окружении людей в офицерских мундирах, уже доказавших на войне свое несомненное мужество. Так объясняется преувеличенная щепетильность его в этот период в вопросах чести и почти бретерское поведение». И далее: 
«Отношение Пушкина к дуэли противоречиво: как наследник просветителей XVIII века, он видит в ней проявление “светской вражды”, которая “дико… боится ложного стыда”. В “Евгении Онегине” культ дуэли поддерживает Зарецкий – человек сомнительной честности. Однако в то же время дуэль – и средство защиты достоинства оскорбленного человека. Она ставит в один ряд таинственного бедняка Сильвио и любимца судьбы графа Б***. Дуэль – предрассудок, но честь, которая вынуждена обращаться к ее помощи, - не предрассудок».
Это объяснение исследователя, очень точное с точки зрения истории русской культуры, применительно к конкретному поведению Пушкина в Бессарабии кажется всё же недостаточным. Ведь поэт в описанных «дуэльных историях» демонстрировал не просто «бретерское», а «ультрабретерское» поведение! Взять случай в биллиардной: никто из присутствовавших и не думал покушаться на его честь – и, осознав позднее ситуацию, Пушкин задается прежде всего вопросом, «как же кончить» ту «скверную и гадкую» историю, в которую он поставил сам себя исключительно по собственной вине! В своем поступке он ощущает себя неправым: становясь к барьеру, он осознает свою виновность в происшедшем. Поэтому и готов мужественно выстоять под выстрелами, – но сам не стреляет (как на поединке с Зубовым). Не случайно же Липранди отмечал, что «Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью при полном сознании своей запальчивости, виновности». А подобное чувство никак не укладывается в ситуацию отстаивания «чести».
Дело даже не в том, что дуэлянт оказался в положении «штатского» человека в окружении «офицеров» - в канцелярии новообразованной Бессарабской губернии было немало и штатских чиновников! И Пушкин, проходивший по ведомству «иностранных дел», был далеко не последним человеком в кишиневском свете: для чего ему нужно было что-то доказывать молдавскому «бояринашу» Балшу или какому-то «кишиневскому греку»? С точки зрения «чести» дуэль с этими господами немногого стоила…
Другое дело, что молодой чиновник оказался первым представителем русской поэзии в Бессарабии. Как указал А.Ф. Вельтман, до Пушкина «в Кишинев русская поэзия еще не доходила». Среди компании офицеров и чиновников он вдруг оказался единственным поэтом (притом, известным уже поэтом, автором нашумевшей поэмы «Руслан и Людмила»). И, соответственно, должен был определять способ бытия поэта посреди окружающих «не поэтов».
Немаловажно, что он прибыл в Кишинев непосредственно после «счастливейших минут», проведенных «посреди семейства почтенного Раевского» (XIII, 19). Генерал Н.Н. Раевский выработал для себя несколько особенное отношение к поэтам. Лет за 6-7 до Пушкина в его окружение попал известный поэт К.Н. Батюшков. Он служил при Раевском адъютантом и зарекомендовал себя как «исправный офицер» и «храбрый воин». Но в редкие минуты, «в шутку, когда был весел», Раевский называл его «господин Поэт». Одна из таких «редких минут» - когда генерал во время Лейпцигской «битвы народов» был «жестоко ранен». Генерала кладут на носилки, – а он, обратившись к «господину Поэту», «с необыкновенною живостью» произносит выспреннюю цитату из Вольтера…
С Пушкиным Раевский общался не в «жестокие» минуты: «Я не видел в нем героя, славу русского войска, - писал Пушкин брату из Кишинева, - я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества» (XIII, 19). У подобного незаурядного человека особенное отношение к «господину Поэту» выражалось в шутливом подчеркивании его «возвышенных» порывов – и одновременно в осознании, что «господин Поэт» является человеком особенным, что его, рожденного «для блага мира иль хоть для славы», необходимо беречь и лелеять…
В подобном отношении к Пушкину неизбежно проявлялись нотки «патернализма». От генерала Раевского такое отношение казалось поэту даже лестным: все-таки «свидетель Екатерининского века, памятник 12 года» и т.п. Но когда «господин Поэт» стал замечать подобное же отношение к себе со стороны кишиневских офицеров, он не мог не почувствовать обиды. Этим и объясняется его неадекватное поведение в многочисленных «дуэльных историях»: он ведет себя как «увы, конечно, бес»! 
Поневоле оставалось носить маску «Беса-Арабского», которая давала хотя бы видимость поэтической свободы от бытовых условностей:
«Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина и дрался на пистолетах с одним полковником, но без кровопролития. В последнем случае вел от себя, сказывают, хорошо. Написал кучу прелестей: денег у него ни гроша <…> Он, сказывают, пропадает от тоски, скуки и нищеты» (из письма А.И. Тургенева к П.А. Вяземскому, 30 мая 1822).
«Драма жизни» в этом случае сама собой превращалась в «бесовское действо».

«Как Байрон, гордости поэт…»

 В «бессарабскую» пору своей жизни Пушкин-поэт испытал сильнейшее влияние Джорджа Байрона, поэмы которого мог воспринять только поверхностно – в плохом французском прозаическом переводе. Но влияние оказалось чрезвычайно глубоким и плодотворным: оно тотчас же было замечено современниками. Чем его объяснить?
При этом возникал некий парадокс: рядом с величавым и горделивым английским лордом в сознании Пушкина странным образом «возвысился» и изнеженный римский поэт, «певец любви» Публий Овидий Назон. Еще П.В. Анненков удивлялся, «как мог горделивый образ Байрона мирно уживаться в душе Пушкина рядом с образом бедного римского денди, лишенного всякой нравственной энергии, разливавшегося постоянно в лести, жалобах и мольбах к Августу из надежды возвратиться в Рим, к месту своих прежних подвигов?» Действительно: как они «совместились» в пушкинских предпочтениях?

						*
13 мая 1821 г. А.И. Тургенев передавал в письме к И.И. Дмитриеву в Москву новости о Пушкине: «Пушкин написал другую поэму: “Кавказский пленник”; но в поведении не исправился: хочет непременно не одним талантом походить на Байрона». Экстравагантность поступков английского поэта, молва о которых вышла далеко за пределы Англии, не могла нравиться «старшим карамзинистам».
Пушкину, напротив, казалась симпатичной именно «особность» байроновской личности, похожая на его персонажей. Уже после смерти Байрона он определял его личность как принципиально иную, чем личности обыкновенных людей: «он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе» (XIII, 244). В ноябре 1825 г. он возражал Вяземскому, который выразил публичное соболезнование об утрате записок Байрона: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением» (XIII, 243-244). Пушкину интересна правда неординарной личности, логика поступков которой складывается принципиально по-иному, чем привычная логика.
Б.И. Бурсов в книге «Судьба Пушкина» обратил внимание на знаменательную перекличку «нетрадиционных» житейских поступков Байрона и Пушкина. И пришел к весьма интересному выводу: «Байрон стал для Пушкина словно зеркалом, в котором рассматривает самого себя…»
Сначала, впрочем, это «зеркало» увидел тот же Вяземский. Весной 1830 г., когда Пушкин был занят своей предстоящей женитьбой, он принялся за чтение только что вышедших мемуаров Байрона и с удивлением сообщал жене о личности английского поэта: «...В ином нахожу сходство с Пушкиным: разумеется, и с собою. Хромая нога большую роль играла в жизни его. Это оскорбление природы раздражало его... Что же Пушкин? Все еще женится?». В другом письме Вяземский приводил большую выписку из книги Мура о хромоте Байрона и замечал мимоходом: «Я уверен, что Пушкин очень сердится за свой малый рост». И в третьем письме – реакция Пушкина, читавшего те же мемуары: «Ты пишешь, что и у Пушкина сердце сжимается от сходства...».
Под влиянием, вероятно, этого «сжимающегося сердца» Пушкин, уже в конце жизни, попытался разобраться в истоках неожиданного «сходства». 25 июля 1835 г. он, на чернореченской даче, начал некое критическое сочинение – биографию лорда Байрона. Это сочинение не было завершено и осталось в черновике. Издатели первого собрания сочинений поэта озаглавили ее «Байрон», но оно имело авторское заглавие, которое сохранилось на обложке рабочей тетради (ПД № 1111): «О Байроне и о предметах важных» (XI, 519). Это заглавие – слегка переиначенная фраза Репетилова из грибоедовского «Горя от ума», в которой вышучивались предметы разговоров в московских кружках. 
Пушкин, однако, вполне серьезен, и его интересует не столько Байрон, сколько эти самые «предметы важные». Судя по написанному началу работы, перед нами замысел большого произведения, основывавшегося и на изданных Т. Муром мемуарах Байрона, и на ряде уже созданных биографий английского поэта. Я.Л. Левкович отметила: «В том куске, который был написан, показано становление характера Байрона и обстоятельства детства, оказавшие влияние на его формирование. Но, судя по помете в автографе, биография Байрона должна была служить отправной точкой для рассуждений о каких-то общих вопросах, связанных не только с Байроном, но и с бытием поэта в обществе».
Направление размышлений Пушкина о «предметах важных» восстанавливается из финальной части сохранившегося фрагмента статьи. Поведав о предках Байрона, о его врожденной хромоте, о воспитывавших его родственниках, Пушкин переходит к обобщениям: «Первые годы, проведенные л<ордом> Б<айроном> в состоянии бедном, не соответствовавшем его рождению, под надзором пылкой матери, столь же безрассудной в своих ласках, как и в порывах гнева, имели сильное продолжительное влияние на всю его жизнь. Уязвленное самолюбие, поминутно потрясенная чувствительность оставили в сердце его эту горечь, эту раздражительность, которые потом сделались главными признаками его характера. Странности лорда Б<айрона> были частию врожденные, частью им заимствованы. Мур справедливо замечает, что в характере Б<айрона> ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков: с одной стороны смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств — с другой необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению. <…> Обстоятельство, повидимому, маловажное имело столь же сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена — и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей недостаток оскорблял его самолюбие. Ничто не могло сравниться с его бешенством, когда однажды мистрис Байрон выбранила его хромым мальчишкою. Он, будучи собою красавец, воображал себя уродом и дичился общества людей, мало ему знакомых,— опасаясь их насмешливого взгляда. Самый сей недостаток усиливал в нем желание отличиться во всех упражнениях, требующих силы физической и проворства» (XI, 278).
Пушкин явно пытается сформулировать ту идею, которая взволновала его еще в Бессарабии. Б.И. Бурсов увидел в приведенном пушкинском фрагменте «и сближение себя с Байроном, и отмежевание от Байрона. Если Байрон тяготился хромотой, то Пушкин — тем, что он “потомок негров безобразный”. Но, как и в других подобных ситуациях, эту схожую с байроновской коллизию он решает способом, противоположным байроновскому. У Байрона — поиски выхода в принципе поведения, у Пушкина — в творческом преломлении. Байрон делает себя самого прототипом многих своих героев, а свою биографию темой собственного творчества, — в результате противопоставляет своего героя едва ли не всем остальным людям. Пушкин, также художник чрезвычайно субъективный в смысле использования в своих произведениях автобиографического материала, поднимается к вершинам объективного творчества…»
Это наблюдение не совсем точно: Пушкин понимал «объективность» по-своему и, как указал А.А. Долинин, собирался представить прежде всего «необыкновенного человека, характер которого сформировался неповторимым и непредсказуемым сцеплением случайных обстоятельств». Такого рода видение отнюдь не исключало субъективных и даже произвольных наблюдений. Это весьма заметно хотя бы в других пушкинских оценках того же Байрона. Так, в одну из первых своих прозаических публикаций – «Отрывки из писем, мысли и замечания» (1827) – он включил довольно странный фрагмент, демонстрировавший тяготение Байрона к России и, в частности, к Бессарабии:
«Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну, которой не видал бы собственными глазами. Однако ж в “Д<он> Жуане” описывает он Россию, зато приметны некоторые погрешности противу местности. Например, он говорит о грязи улиц Измаила; Д<он> Жуан отправляется в Петербург в кибитке, беспокойной повозке без рессор, по дурной каменистой дороге. Измаил взят был зимою, в жестокий мороз. На улицах неприятельские трупы прикрыты были снегом, и победитель ехал по ним, удивляясь опрятности города: Помилуй Бог, как чисто!.. Зимняя кибитка не беспокойна, а зимняя дорога не камениста. Есть и другие ошибки, более важные. — Байрон много читал и расспрашивал о России. Он, кажется, любил ее и хорошо знал ее новейшую историю. В своих поэмах он часто говорит о России, о наших обычаях. Сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн. В лице Нимврода изобразил он Петра Великого. В 1813 году Байрон намеревался через Персию приехать на Кавказ» (XI, 55).
Вряд ли нужно доказывать, что Пушкин в этой характеристике «лукавит» и «подтасовывает» известные факты. Но какова была цель публикации этой заметки? «Трудно сказать, – заметил М.П. Алексеев, – была ли она помещена <…> для напоминания русскому читателю о запретном для него в этой части “Дон Жуане” Байрона, должна ли была служить свидетельством его хорошего знакомства с этой поэмой, или дана была ради сознательной попытки хоть несколько реабилитировать   Байрона  в  глазах  русских  официальных кругов? (ср. слова Пушкина о хорошем  знакомстве Байрона с Россией и о любви к ней). Последнее, впрочем, было бы в 20-х годах вовсе безнадежный делом: репутация Байрона   как  поэта, и ранее вызывавшая подозрения руcской цензуры его “вольнолюбивыми” и “безбожными” автопризнаниями, весьма скомпрометированная его отзывами о русском императорском доме – от Петра I до Александра I, — стала у нас и вовсе  одиозной с того времени, как Байрон открыто вступил на путь политической деятельности». 
Пушкин действительно придумывает какую-то «любовь» Байрона к России и намерение посетить Россию «в 1813 году» (первоначально он отнес это намерение к 1811 году – XI, 328; но и в этом случае сообщение о нем противоречит всем известным фактам). Он указывает на странные «ошибки» в «Дон Жуане», - но тут же сам выдумывает совсем не исторические факты (вроде снега, укрывшего улицы Измаила во время штурма крепости). Он, наконец, придумывает и аллюзию на Петра Великого в «Сарданапале» Байрона… Зачем всё это Пушкину нужно?
А.А. Долинин попытался представить пушкинскую заметку как произведение с «двойным» смыслом: как изощренную систему пушкинских «применений» художественных открытий и творческих просчетов Байрона к произошедшему в 1825 г. восстанию декабристов. Но опять-таки остается совершенно непонятной прагматика пушкинского выступления – чего он все-таки хотел добиться этой заметкой?
Кажется, что в этой «фантазии» Пушкина и не следует отыскивать какой-либо «прагматики»: она далека от всяких политических деклараций. Более того: он как будто и не очень отчетливо знал те фрагменты из запрещенных в России песен байроновского «Дон Жуана», на которые ссылался: песнь 8, строфа LXIII (взятие Измаила) и песнь 9, строфа ХХХ (поездка героя в Петербург) – отсюда и те «ошибки прочтения», которые находит А. Долинин. Пушкин неоднократно признавался в письмах, что из поэмы Байрона знает «только 5 перв<ых> песен» (XII, 243), «первые 5 пес<ен>, других не читал» (XII, 155) – и даже указывал Вяземскому, что с 5-й песни «Дон Жуан» становится «бледнее»: «Твоя мысль воспеть его смерть в 5-й песни его Героя прелестна…» (XII, 99).
Думается, что Пушкин в этой заметке просто «наложил» на запрещенные в России строфы Байрона свое собственное путешествие в Измаил, совершенное в декабре 1821 г., через 31 год после взятия неприступной крепости войсками Суворова. 
Согласно «Летописи жизни и творчества…», Пушкин был в Измаиле с 17 по 21 декабря. Об этой поездке подробно написал И.П. Липранди в своих «Записках»: «В Измаил, или, правильнее, в Тучков, мы приехали в 10 часов вечера». На другой день «он со Славичем обошел всю береговую часть крепости и, как теперь помню, что он удивлялся, каким образом Де-Рибас, во время суворовского штурма, мог, со стороны Дуная, взобраться на эту каменную стену и пр. Подробности штурма ему были хорошо известны». Спутником поэта был рядовой житель Измаила, «негоциант»
На другой день не чуждый «краеведческих» интересов лейтенант И.П. Гамалей «возил его опять в крепость; потом на место, где зимует флотилия, в карантин; а после обеда хозяин водил их в кассино». И на третий день «Пушкин опять отправился <…> в крепостную церковь, где есть надписи некоторым из убитых на штурме», а еще встретился с «основателем Измаила» генералом С.А. Тучковым: «Пушкин был очарован умом и любезностью Сергея Алексеевича Тучкова, который обещал что-то ему показать, и отправился с ним после обеда к нему. Пушкин возвратился только в 10 часов, но видно было, что он был как-то не в духе. После ужина, когда мы вошли к себе, я его спросил о причине его пасмурности; но он мне отвечал неудовлетворительно, заметив, что если бы можно, то он остался бы здесь на месяц, чтобы просмотреть все то, что ему показывал генерал. “У него все классики и выписки из них” — сказал мне Пушкин».
И.П. Липранди ехал в путешествие по южной Бессарабии по делам («произвести следствие в 31-м и 32-м егерских полках»); Пушкин – ему просто «сопутствовал». Основной его интерес был связан с историей, которую он прежде изучил в «подробностях». Лиранди, например, указывает, что Кагульское поле проезжали глубокой ночью – но остановились возле него в полной темноте: «Тут я опять убедился, что он вычитал все подробности этой битвы, проговорил какие-то стихи и потом заметил, что Ларга должна быть вправо и пр.». К посещению исторических мест Пушкин подходил с полным знанием дела: в измаильской крепости, например, побывал трижды: сначала просто обошел ее, потом – обошел уже целенаправленно и, наконец, познакомился с историческими «надписями». Знакомство же с «основателем Измаила» (в 1810-1811 гг. генерал Тучков основал при Измаильской крепости основан посад, названный его именем) заставило его пожалеть о кратковременности посещения…
В позднейшей заметке об «ошибках» Байрона он, без сомнения, вспоминает это свое посещение знаменитой крепости. Вряд ли он к тому времени был детально знаком с «русскими» эпизодами «Дон Жуана». Те «ошибки», на которые он указывает, весьма сомнительны. Более того: общеизвестно, что эти «русские» эпизоды «весьма далеки от исторической и этнографической достоверности, и если бы Пушкин хотел указать на ошибки и анахронизмы поэмы, он имел возможность без труда выбрать несколько бесспорных примеров». У Байрона, например, написано, что во время взятия крепости
						…Почва боя –
				Клочки замерзшей глины и земли –
				Подтаяла к рассвету, размесилась
				И в липкое болото превратилась.
Но сам Пушкин, побывавший в Измаиле, как и Суворов, в декабре, – увидел совсем иной пейзаж. И запомнил это посещение «зимою, в жестокий мороз» города, «опрятности» которого удивлялся он сам, а не Суворов (при Суворове и города-то не было!): «Помилуй Бог, как чисто!..»
Пушкин просто видит себя самого на месте Байрона. Или – помещает так похожего на него Байрона в Бессарабию: почему бы и нет?
И римского поэта Овидия – определяет туда же.

						*
«Уживались» Байрон и Овидий только в одном отношении: оба они каким-то образом связывались с Бессарабией – с тем пространством, где вынужден был обретаться носитель этих двух мифов. Римский классический поэт Публий Овидий Назон последние восемь лет жизни провел в Бессарабии, на берегах Дуная – этого одного было уже довольно, чтобы о нем вспоминать! Кроме того, по предположениям XVIII столетия, Овидий, «певец любви», был сослан за свою книгу «Наука любви» («Ars amatroria»). 
Как пишет тот же И.П. Липранди, «первая книга, им (Пушкиным – В.К.) у меня взятая, был Овидий, во французском переводе, и книги эти оставались у него с 1820 по 1823 год». Пушкин его много и активно читал – особенно те последние книги, которые были написаны в ссылке – «Скорби» («Trisnia») и «Письма с Понта» («Epistalae ex Ponto»). Позднее он ставил эти его книги «выше всех прочих сочинений Овидия» (XII, 84).
В стихах «бессарабского» периода Овидий поминается беспрестанно:
				В стране, где Юлией венчанный
				И хитрым Августом изгнанный,
				Овидий мрачны дни влачил…
					(«Из письма к Гнедичу»; II, 170)
				В моих руках Овидиева лира,
				Счастливая певица красоты…
					(«Кто видел край…», варианты; II, 670)
			В стране, где я забыл тревоги прежних лет,
			Где прах Овидиев, пустынный мой сосед…
					(«Чедаеву»; II, 187)
			Овидий, я живу близ тихих берегов,
			Которым изгнанных отеческих богов
			Ты некогда принес и пепел свой оставил…
					(«К Овидию»; II, 218)
				Еще доныне тень Назона
				Дунайских ищет берегов…
					(«Баратынскому»; II, 235)
И так далее. Подробный рассказ о жизни Овидия «на брегах Дуная» включен в поэму «Цыганы». И даже в «Евгении Онегине» (в самом начале первой главы, писанной еще в Бессарабии) поминается
				…наука страсти нежной,
				Которую воспел Назон,
				За что страдальцем кончил он
				Свой век блестящий и мятежный
				В Молдавии, в глуши степей,
				Вдали Италии своей (VI, 8)
В первом издании первой главы автор снабдил это упоминание примечанием: «Мнение, будто бы Овидий был сослан в нынешний Акерман, ни на чем не основано. В своих элегиях Ex Ponto он ясно назначает местом своего пребывания город Томы при самом устье Дуная. Столь же несправедливо и мнение Вольтера, полагающего причиной его изгнания тайную благосклонность Юлии, дочери Августа. Овидию было тогда около пятидесяти лет, а развратная Юлия, десять лет тому прежде, была сама изгнана ревнивым своим родителем. Прочие догадки ученых не что иное, как догадки. Поэт сдержал свое слово, и тайна его с ним умерла:
Alterius facti culpa silenda mihi» (VI, 653).
При ближайшем рассмотрении это примечание кажется весьма странным – и даже вызывает недоуменные вопросы:
1. Пушкин включил его в первую главу «Онегина» - в полном же издании романа в стихах оно отсутствует. И таким образом, вопрос об Овидии и Бессарабии автор почему-то предпочел оставить без объяснения. Но почему? Ведь традиционно «маленький Овидий, живущий в маленьких Томах» (Батюшков) «географически» привязывался не к Бессарабии, а к Румынии: Томы располагались на месте современной Констанцы, расположенной у правого рукава Дуная. Пушкин предпочел никак не объяснять этого.
2. Это примечание первоначально предполагалось не для «Онегина», а для стихотворения «К Овидию», беловой автограф которого датирован автором «1821, дек<абря> 26» (II, 728). В составе этого белового автографа (в «третьей кишиневской» тетради, ПД 833, л.14 об.) и сохранилось это примечание, без существенных изменений перенесенное в «Онегина». Пушкин исключил его из текста стихотворения, потом – вставил в «Онегина» и, в конце концов, исключил и из «Онегина». О чем это свидетельствует?
3. В.В. Набоков указал на «странную ошибку» Пушкина в изложении мнения Вольтера (из статьи об Овидии в «Философской энциклопедии»). Вольтер ничего не говорил о «благосклонности Юлии», а, напротив, полагал, что «преступление Овидия, несомненно, заключалось в том, что он был свидетелем чего-то постыдного в семье Октавия». Это обстоятельство, добавим, кажется тем более странным, что в другом месте (экспромт из письма к Гнедичу) Пушкин говорит о «благосклонности Юлии» как о несомненном факте жизни римского поэта: «В стране, где Юлией венчанный / И хитрым Августом изгнанный...». Откуда в этом случае поэт взял эти сведения?
4. Наконец, оказывается непонятной сама логика Пушкина, «поселившего» изгнанного из Рима Овидия в Бессарабию. Примечание открывается полемическим замечанием против утверждения, появившегося в только что вышедшей статье П.П. Свиньина «Воспоминания в степях Бессарабских» («Отечественные записки», 1821, № 9): «Мнение, будто бы Овидий был сослан в нынешний Акерман, ни на чем не основано». Но если не в «нынешний Акерман» (город, расположенный в дельте Днестра, а не Дуная), - то куда именно? Какое «бессарабское» место могло одновременно находиться и на берегу Черного моря («Понта»), и – на берегу Дуная? И на чем основана уверенность поэта, напрямую «географически» связывавшего собственную судьбу с судьбой Овидия?
Уже к 1840-1860-м гг. сложилась биографическая легенда о том, будто бы Пушкин предпринимал специальные поездки по Бессарабии в поисках «могилы Овидия». Липранди, сопровождавший поэта в одной их самых длительных поездок такого рода, уверенно опровергал эту легенду. Он вспоминает, например, беседы в офицерском собрании в Кишиневе, на которых обсуждалась только что появившаяся статья Свиньина: «Пушкин одинаково, как и мы все, смеялся над П.П. Свиньиным, вообразившим Аккерман местом ссылки Овидия и, вопреки географической истории, выводившего, что даже название одного близлежащего от Аккермана озерка сохранило название Овидиева озера, и на этом основании давал волю своему воображению до самых безрассудных границ. Название лежащей против Аккермана (через лиман, 9 верст) крепостцы Овидиополя служило также поводом к заключению, что Овидий был изгнан в Аккерман, но в таком случае почему же он не назван Овидиополем? Конечно, в то время, когда выстроен был Овидиополь, то правый берег Днестра нам еще не принадлежал, но в 1806 году ничто уже не препятствовало назвать Аккерман по принадлежности Овидиополем. Словом, я очень хорошо помню, что Раевский и Пушкин, при чтении записок Свиньина, были неистощимы на остроты. Ничто меня не убедит, чтобы Пушкин колебался минуту в убеждении, что Овидий не мог быть сослан в Аккерман…». Рассказывая о мифологизированной поездке, мемуарист специально подчеркивает: «об Овидии не было и помину», «в эту поездку Пушкин не проводил ночи на Аккерманской башне, смотря на Овидиополь», «Пушкин в Овидиополь не ездил». И наконец: «Александр Сергеевич хотя и поверхностно еще, но и тогда уже знал историю этих мест, чтоб не впасть в ошибку насчет места ссылки Овидия».
Но тот же Липранди, подробно описывающий эту поездку, постоянно отмечает Пушкина, который «что-то писал, по обычаю, на маленьких лоскутках бумаги и как ни попало складывал их по карманам, вынимал опять, просматривал и т.д.», который сидел «на диване с поджатыми ногами», окруженный «множеством лоскутков бумаги», или «держал в руках перо, которым как бы бил такт, читая что-то, то понижал, то подымал голову» и т.п. Тем стихотворением, над которым работал Пушкин, было большое послание «К Овидию»: вечером 24 декабря 1821 г. он вернулся в Кишинев, а 26-м декабря пометил беловую рукопись завершенного уже текста.
В печать он отдал это послание только через полгода – в новый петербургский альманах «Полярная звезда». Посылая его, он отметил в сопроводительном письме к одному из редакторов альманаха, А.А. Бестужеву (21 июня 1822): «Посылаю вам мои бессарабские бредни и желаю, чтоб они вам пригодились. Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице; кажется, голубушка еще поумнела. <…> Предвижу препятствия в напечатании стихов к Овидию, но старушку можно и должно обмануть, ибо она очень глупа – по-видимому, ее настращали моим именем; не называйте меня, а поднесите ей мои стихи под именем кого вам угодно…» (XIII, 58-59) Бестужев последовал указанию Пушкина, и послание было напечатано под двумя звездочками (**). Современный американский исследователь С. Сандлер готова видеть в этом указании поэта «дальний прицел»: «Если бы Пушкин подписал “К Овидию” своим именем, то читатели безусловно по-иному отнеслись бы к жалобам, содержащимся в этом стихотворении…»
Когда же Пушкин получил том «Полярной Звезды» с этим стихотворением, то с удовлетворением писал брату: «Каковы стихи к Овидию? душа моя, и “Руслан”, и “Пленник”, и “Noël”, и всё дрянь в сравнении с ними. Ради Бога, люби две звездочки, они обещают достойного соперника знаменитому Панаеву, знаменитому Рылееву и прочим знаменитым нашим поэтам» (XIII, 57). То ли в шутку, то ли всерьез Пушкин ставит это анонимное стихотворение в один ряд с самыми нашумевшими своими созданиями – и сопоставляет не только с первыми поэмами, но и с откровенно политическими «ноэлями»…
Это стихотворение оказывается вполне условным с точки зрения внешней биографии: Пушкин определенно знает, что Овидий был изгнан в какие-то «другие» места, чем те, в которых ему приходится «жалки дни влачить». Но это «определенное знание» - не мешает развиваться литературной мифологизации. 
24 марта 1821 г. Пушкин послал по почте – в одном конверте – два письма в Петербург; одно – к его лицейскому приятелю А.А. Дельвигу, другое – к первому издателю его произведений Н.И. Гнедичу (оба служили тогда в одном месте – в Императорской публичной библиотеке). Оба письма начинались стихотворными экспромтами. Оба – оказывались противоположны по содержанию и настроению. 
Письмо к Дельвигу (XIII, 24-26) открывается шутливым (и не очень пристойным) экспромтом, в котором Пушкин сообщает, что наскучил «муз бесплодной дружбой» и ничего не пишет нового («От воздержанья Муза чахнет»). В прозаической части сообщает, что скоро покидает «благословенную Бессарабию», а насчет поэзии заявляет, что теперь нужна «поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая». И тут же – в полном противоречии с содержанием экспромта – заявляет, что написал новую поэму «Кавказский пленник» и «что у меня в голове бродят еще поэмы»…
Стихотворная часть письма к Гнедичу (XIII, 27-28) открывает в пушкинском творчестве тему изгнания: впервые возникает тема сосланного Овидия. В прозаической части сообщается: «Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой!». Вслед за благодарностью за присылку вновь вышедшей поэмы «Руслан и Людмила» сообщается о готовности «в скором времени» прислать для издания «Кавказского пленника». В рассказе о содержании будущей поэмы делается упор именно на пленника.
В первом письме Пушкин рассуждает как свободный путешественник по экзотическим местам (в духе Байрона); во втором – прямо выступает в роли «изгнанника».
И.В. Немировский рассматривает это несходство в биографическом применении: по его концепции, в положении Пушкина именно весной 1823 г. произошли существенные перемены. М.Н. Виролайнен в этом же примере видит выражение культурного кода золотого века, которому не было свойственно «стремление к самоотождествлению»: «Готовность внутреннего я к такому несовпадению образов собственной личности, к их множественности была, кроме всего прочего, и мерой свободы личности».
Но в декабре 1821 года, в послании «К Овидию», Пушкин принимает для лирического героя и вовсе парадоксальную формулу: «Изгнанник самовольный».
Всё послание тематически разделяется на две части. Его лирический герой – я - избирает своим собеседником знаменитого «певца любви» древности, Овидия: образ знаменитого «изгнанника» как бы связывает поэта с той «пустынной страной», куда он попал: «Я сердцем следовал, Овидий, за тобою!» 
В первой части разворачивается «мир Овидия» (изнеженного певца южных стран), оказавшегося безвестным и одиноким в суровой стране варваров. Здесь Пушкин опирается на тексты «Скорбных элегий» Овидия – и даже цитирует их. Завершается эта часть серией риторических вопросов:
			Чье сердце хладное, презревшее харит,
			Твое уныние и слезы укорит?
			Кто в грубой гордости прочтет без умиленья
			Сии элегии, последние творенья,
			Где ты свой тщетный сон потомству передал? (II, 63)
Вторая часть (она отделена от первой пробелом, обширной «паузой») – свободна от риторических вопросов. Уже по своему началу она откровенно парадоксальна:
			Суровый славянин, я слез не проливал,
			Но понимаю их.
«Проливать слезы» над «Скорбными элегиями» Овидия, сочувствуя судьбе их творца, – естественное действие для любителя поэзии. Но этих «слез» не проливает ни гонитель поэта Август («песни робкие Октавия не тронут»), ни его «суровый» собеседник из иных, славянских стран. В отличие от Августа, он «понимает» эти слезы, – но «пролить» их (то есть вполне проникнуться страданиями Овидия) он не в состоянии. Да и сам край «изгнания» он оценивает совсем иначе, чем Овидий. Для изнеженного жителя «полуденных стран» это был дикий и холодный Север:
Там нивы без теней, холмы без винограда;
Рожденные в снегах для ужасов войны,
Там хладной Скифии свирепые сыны,
За Истром утаясь, добычи ожидают… (II, 218)
Совсем иначе воспринимает ту же землю «суровый славянин» - в его представлении здесь благодатный Юг:
Здесь долго светится небесная лазурь;
Здесь кратко царствует жестокость зимних бурь.
На скифских берегах переселенец новый,
Сын юга, виноград блистает пурпуровый… (II, 220)
Оппозиция «Север – Юг» определяет и всё остальное. И странную логику поведения лирического героя, который, оказавшись близ «берегов», на которых томился Овидий, тут же бросился не просто «повторять», но и «проверять» «песнопенья» старого поэта: «Но взор обманутым  мечтаньям изменял». И соответственно, систему поведения «изгнанника», в которой «изгнанник самовольный» делает всё не так, как следовало бы.
			О други, Августу мольбы мои несите!
			Карающую длань слезами отклоните!
Вот, в годовщину высылки из Петербурга, 7 мая 1821 г. Пушкин пишет письмо старшему приятелю, тогда влиятельному петербургскому чиновнику А.И. Тургеневу, в котором сообщает, что совершенно истосковался без петербургских друзей, и – просит: «В руце твои предаюся, отче! Вы, который сближены с жителями Каменного острова, не можете ли вы меня вытребовать на несколько дней (однакож не более) с моего острова Пафмоса? Я привезу вам за то сочинение во вкусе Апокалипсиса и посвящу вам, христолюбивому пастырю поэтического нашего стада; но сперва дайте знать минутным друзьям моей минутной младости, чтоб они прислали мне денег, чем они чрезвычайно обяжут искателя новых впечатлений. В нашей Бессарабии в впечатлениях недостатку нет» (XIII, 29). 
Это не очень похоже на униженную «мольбу»: члены царской фамилии поименованы «жителями Каменного острова», Бессарабская ссылка уподоблена библейскому острову Патмосу, на котором апостолу Иоанну явилось знаменитое откровение, а «сочинением во вкусе» этого откровения названо не иное что, как нецензурная поэма «Гавриилиада»! Мог ли после этого Тургенев нести какие-то «мольбы» поэта к нынешнему «Августу»?
Вот в октябре 1822-го – через полтора года – он сообщает в письме к брату о своих просьбах, цитируя уже написанное послание: «Жуковскому я писал, он мне не отвечает; министру я писал — он и в ус не дует — о други, Августу мольбы мои несите! но Август смотрит сентябрем...» (XIII, 51). 
В январе 1823-го в письме к нему же жалуется «на погоду в августе» (XIII, 57). 
Наконец еще через год (в январе 1824-го, уже из Одессы) сердито заявляет: «Ты знаешь, что я дважды просил Ивана Ивановича о своем отпуске чрез его министров — и два раза воспоследовал всемилостивейший отказ. Осталось одно — писать прямо на его имя — такому-то, в Зимнем дворце, что против Петропавловской крепости, не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene ibi patria» (XIII, 85-86). Никакого «трепета» в отношении к нынешнему «Августу» (то, по законам каламбура, именуемому «сентябрем», то травестируемого как «Иван Иванович) изгнанник не испытывает – и потому никаких поэтических «молений» ему не посылает.
Поэтому в первоначальной редакции Пушкин прямо противопоставил себя и свое поведение поведению «изнеженного» Овидия:
			Как ты, враждующей покорствуя судьбе,
			Не славой – участью я равен был тебе,
			Но не унизил ввек изменой беззаконной
			Ни гордой совести, ни лиры непреклонной (II, 728)
В опубликованном тексте вместо последних двух стихов (снятых, вероятно, по цензурным причинам) появились шесть других:
Здесь, лирой северной пустыни оглашая, 
Скитался я в те дни, как на брега Дуная 
Великодушный Грек свободу вызывал: 
И ни единый друг мне в мире не внимал; 
Но чуждые холмы, поля, и рощи сонны, 
И музы мирные мне были благосклонны. (II, 64)
Это новое окончание внесло новые мотивы, достойно завершавшие сопоставление судеб обоих поэтов. Кажется, впервые в пушкинской лирике явился не просто уловный «адресат» (вроде Лициния в юношеском послании «К Лицинию»), а действительный Овидий, «изнеженный певец» сосланный некогда за воспевание «науки страсти нежной» в бессарабские «пустыни». Это – не просто персонаж, обозначенный как он. Овидий выступает как полноценное ты, человек, имеющий свой, отличный от авторского, голос. И – имеющий право на свою, отличную от авторской, точку зрения. 
А Пушкин – имеет право чувствовать и мыслить так, как он чувствует и мыслит. Он, в сущности, писал «стихотворение о том, что это значит – быть безвестным и одиноким в стране варваров, в земле, где его мировосприятие и чувства озвучивает целый хор голосов и где даже опасения, что его слова никто не услышит, можно высказать воображаемому, хотя и далекому слушателю».
Через год с небольшим Пушкин найдет другого такого же «воображаемого слушателя» - им станет его «добрый приятель» и современник Евгений Онегин.
А то, что в глазах нежного римлянина «суровый славянин», «изгнанник самовольный, и светом, и собой, и жизнью недовольный» оказывается похож на диких варваров, «Скифии свирепых сынов», - это обстоятельство тоже весьма красноречиво. 

						*
Пушкину, впрочем, это неожиданное сходство вовсе не казалось особенно страшным. Уже покинув Бессарабию, в декабре 1823 г. в Одессе, он начал – как своеобразное воспоминание о ней – новую поэму «Цыганы», героя которой (как отмечено выше) назвал своим собственным именем – Алеко. «Биографическая драматургия» прямо отложилась в этой поэме: поэт представил собственный несовершённый поступок.
Впервые об этом поступке поведал Лев Пушкин в 1853 г. в биографической заметке о старшем брате: «Однажды Пушкин исчез и пропадал несколько дней. Дни эти он прокочевал с цыганским табором, и это породило впоследствии поэму “Цыганы”. В эпилоге к поэме пропущены были следующие стихи:
За их ленивыми толпами
В пустынях праздный я бродил,
Простую пищу их делил
И засыпал пред их огнями.
В походах медленных любил 
Их песней радостные гулы, 
И долго милой Мариулы 
Я имя нежное твердил».
Пушкинские стихи (выпущенные при публикации поэмы, но вписанные автором в некоторые экземпляры поэмы) служили как бы документальным подтверждением сообщенного братом поэта биографического «случая». П.В. Анненков в «Материалах для биографии…» (1855) принял на веру сообщение  младшего брата и отнес этот «случай» к 1822 году: «В том же году Пушкин на несколько дней пропал из Кишинева. Он отправился в Измаил и на пути пристал к цыганскому табору, ночевал в шатрах его и жил дикой жизнью кочевого племени. Он сохранил воспоминание об этом путешествии в следующей строфе эпилога к “Цыганам”» (далее приводятся те же стихи).
Липранди, мемуары которого (основанные на несохранившемся дневнике) были напечатаны через 10 лет после Анненкова, этот «случай» показался сомнительным: «Здесь нахожу нужным заметить, что в эту поездку из Кишинева, через Аккерман, Измаил и Леово, мы не встречали ни одного цыганского табора. Может быть, если только Пушкин ездил вторично между февралем и июлем 1822 года, когда меня не было в Бессарабии, то он мог их встретить в Буджацких степях, которые, впрочем, редко посещаются таборами; болгарские и немецкие колонии им враждебны. Цыгане снуют более, начиная от Бендер, на север, и их всегда можно было видеть около Кишинева. <…> Но Пушкин их мог очень часто встречать и прежде, нежели был в Бессарабии, а именно в поездку свою с Раевским на Кавказ, в Новороссийском крае: там таборы были часты. Они кочевали от берегов Прута далеко на восток. Не думаю, чтоб Пушкин до прибытия своего в Бессарабию не имел случая, при своей наблюдательности, изучить их. Пылкое воображение и поэтический дар создали остальное».
Соображения Липранди, однако, не останавливают краеведов, которые (используя малодостоверные воспоминания Ралли) рисуют «романическую» историю, как Пушкин, в июле-августе 1821 г., целый месяц провел в цыганском таборе (точнее – среди крепостных цыган помещика И.З. Ралли) – да еще и с цыганкой, которую звали Земфира…
Неприятие подобного наивного «биографизма», однако, не должно заслонять очевидного факта: Алеко действительно-таки похож на Александра Пушкина. Во всяком случае, он оказывается типичным носителем психологии человека пушкинского времени.
Вот он в первый раз появляется у цыган; Земфира, которая его привела, заявляет:
				Его преследует закон,
				Но я ему подругой буду… (IV, 180)
Налицо немыслимая для человека цивилизованного общества оппозиция: закон – я. Полноценное я, противополагаемое закону, то есть «пределу, постановленному свободе воли или действия» (В.И. Даль), – весьма привлекательно. В данном случае, закон суть свод правил, идущий от потребностей общества. Алеко, преследуемый «законом», готов сменить общество: уйти к людям, для которых я действеннее и важнее, чем «закон».
Алеко – весьма образованный человек: в не названном Стариком «полудня жителе» он тут же узнает Овидия:
				Так вот судьба твоих сынов,
				О Рим, о громкая держава!..
				Певец любви, певец богов,
				Скажи мне, что такое слава? (IV, 187)
Он готов расстаться и со «славой» в обычном понимании (славе не место в «беззаконном» обществе) – во имя торжества абсолютной свободы. 
Пушкин изображает бытие цыган как реликт «золотого века», их основные нравственные качества («Мы робки и добры душою») являются основой саморегуляции общества. Им не надо «законов» потому, что где появляются «законы» – там сами собою исчезают робость и душевная доброта. Мир пушкинских цыган существует только в условиях «вечной весны», на такой же доброй и робкой земле, как и они сами. 
Пушкинский Алеко – как и сам Пушкин – живет в смуте «страстей»: «Но Боже! Как играли страсти / Его послушною душой!» (IV, 184). А рядом со «страстями» существует тот же «закон». Руководимый «страстями», пушкинский герой бежит из «неволи душных городов». Но узнав об измене возлюбленной, восклицает: «От прав моих не откажусь! / Или хоть мщеньем наслажусь» ((IV, 195). С точки зрения бытия вольных цыган, само понятие права бессмысленно: какие же «права», когда «мы дики, нет у нас законов» ((IV, 201)? Но на каком тогда основании «дикие люди» изгоняют «цивилизованного» Алеко?
И.В. Киреевский в 1828 г. отметил показательное «противоречие» поэмы «Цыганы». Автор, пишет он, «хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная законов, где страсти никогда не выходят из границ должного», – но тут же усомнился в возможности у цыган этого «золотого века»: «здесь, к несчастию, прекрасный пол разрушает всё очарование» своим непостоянством. И далее: «Совместно ли такое несовершенство женщин с таким совершенством народа? – Либо цыганы не знают вечной, исключительной привязанности, либо они ревнуют непостоянных жен своих, и тогда месть и другие страсти также должны быть им не чужды; тогда Алеко не может уже казаться им странным и непонятным; тогда весь быт европейцев отличается от них только выгодами образованности; тогда, вместо золотого века, они представляют просто полудикий народ, не связанный законами, бедный, несчастный, как действительные цыганы Бессарабии; тогда вся поэма противоречит самой себе».
Да и сама стихия «беззаконного» народа оказывалась чересчур уж идеализированной, что Пушкин почувствовал по указанию тех «недостатков», которые не преминули отметить, например, его приятели. Позднее в «Опровержениях на критики» он указывал:
«О Цыганах одна дама заметила, что во всей поэме один только честный человек и то медведь. Покойный Р<ылеев> негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. В<яземский> повторил то же замечание. (Р<ылеев> просил меня сделать из Алека хоть кузнеца, что было бы не в пример благороднее). Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 к<ласса> или помещика, а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы, ma tanto meglio» (XI, 153).
Совет Рылеева (он был высказан в апрельском письме 1825 г. – XIII, 168-169) Пушкин «проиграл» еще работая над «Цыганами». Старый цыган, разрешая Алеко остаться в таборе, тут же предлагает ему занятие: 
				Примись за промысел любой:
				Железо куй – иль песни пой
				И селы обходи с медведем (IV, 180-181)
Но к роли кузнеца (тяжелая работа, требующая профессионального мастерства!) Алеко, подобный «птичке беззаботной», не очень подходил. К тому же, если бы он стал хорошим кузнецом, собратья по табору, скорее всего, «простили» бы его даже и после «бессудной» расправы с Земфирой…
Изгоняя «беззаботного» Алеко из цыганского табора, Старик произносит ему – как приговор: «Оставь нас, гордый человек» (IV, 201).
В первой главе «Онегина» (писавшейся как раз тогда, когда Пушкин «оставлял» Кишинев и переезжал в Одессу) Пушкин опасался, как бы читатели не заподозрили тождество автора и его героя:
				Что в нем писал я свой портрет,
				Как Байрон, гордости поэт (VI, 255)
«Поэту гордости» свойственно было изображать «гордых людей». Но уже пушкинский Онегин был отделен от авторского сознания – и в этом смысле был отнюдь не «гордым». А в «Цыганах» вышел пушкинский «двойник» - этакая мечта о вольной жизни. Но и тут возникает трагедия: Алеко так и остается гордым человеком без места. Из цивилизованного общества его изгнал «закон» (для которого его «гордыня» - один из семи смертных грехов! – не позволила подчиниться). А робкие и смиренные цыганы тоже не захотели смиряться с его «гордой» индивидуальностью: «Ты зол и смел – оставь же нас» (IV, 202). Для гордого пушкинского героя в этом мире попросту не осталось места.
И для живого Пушкина – в этом не приемлющем «байронической гордыни» мире тоже не оказывалось места. И он как будто обречен был оставаться вечным скитальцем и «изгнанником самовольным» даже и в том обществе «ненастоящих» вольных цыган, которое он воссоздал в своей поэме. Он «прикинул» на себя возможность «вольного» цыганского бытия (не в жизни, а в литературном произведении!) – и понял, что эта возможность не для него. Да и в рамках «беззаконного» бытия – тоже страсти кипят: куда же от них денешься?
				И ваши сени кочевые
				В пустынях не спаслись от бед,
				И всюду страсти роковые,
				И от судеб защиты нет (IV, 204)
Пушкин-художник, представший «изгнанником самовольным», как будто ищет свое место в том окружающем мире, который предстает в его воображении. И находит его где-то между позицией обуянного страстной гордыней Байрона – и «беззаботного» изнеженного Овидия. Но вот беда: Земфиры, готовой противопоставить собственное я неправедному закону, в его бессарабском окружении не нашлось.
Да и долго ли проживешь – между?.

«Воспоминания исторические…»

Этот любопытный «спектакль» был разыгран Пушкиным, когда в печати появилась поэма «Бахчисарайский фонтан», получившая огромную популярность у современников.
5 сентября 1820 года Пушкин вместе с Н.Н. Раевским-старшим и Н.Н. Раевским-младшим верхами отправились из Гурзуфа в Симферополь. Путь был избран не прямой и весьма экзотический. Через Ай-Данильский лес до Никитского сада и далее до Ялты (тогда – маленькая деревушка на берегу моря); потом через Аутку, Ореанду, Кореиз, Мисхор до Алупки, где ночевали в татарском дворе. Из Алупки двинулись до Симеиза, обошли гору Кошка со стороны моря и поднялись через Кикинеизы по Чертовой лестнице в Байдарскую долину. Второй раз ночевали в Георгиевском монастыре, где, по преданию, находились развалины храма Артемиды и памятника дружбы, храма Орестеонов. 
Созерцание этих развалин взбудоражило воображение Пушкина – и позднее он яростно доказывал право поэзии на предание: «Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне очень сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы. Видно, мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы. Я думал стихами» (VIII, 438). Стихи (написанные пятью годами позднее) он тоже воспроизвел – это так называемое «третье» послание к П.Я.Чаадаеву («К чему холодные сомненья?..»), декларирующие как раз уязвимость всякого скепсиса при создании произведения поэтического.
…Оставив слева Севастополь, направились Балаклавской дорогой (мимо Черкес-Кериена) в Бахчисарай, где опять ночевали, а наутро осмотрели ханский дворец и в нем фонтан «Сельсибийль» («Райский источник»). Из Бахчисарая поехали в Симферополь, куда прибыли 8 сентября…
Почти год спустя, в конце августа 1821 г., Пушкин начал работу над новой поэмой о наложницах ханского гарема, - но лишь к марту 1822 г. отыскал ее художественный символ – образ «плачущего» фонтана. К февралю 1823 г. поэма была вчерне написана. В апреле об ее существовании стало известно петербургским друзьям: П.А.Вяземский сообщил А.И.Тургеневу, что «Пушкин пишет новую поэму Гарем о Потоцкой, похищенной которым-то ханом, событие историческое». Историческим событием легенда о Марии Потоцкой могла быть названа лишь с большой долей условности – впрочем, Пушкин не придавал большого значения вопросу о ее достоверности…
В нашу задачу не входит ни уяснение степени историчности легенды, ни определение того, от кого именно услышал ее поэт, ни очередная версия «утаенной любви», с этой легендой связанной. Для нашей темы важны три обстоятельства:
1. Первоначальные впечатления Пушкина от пребывания в Бахчисарае и в ханском дворце, затерянные в потоке экзотических впечатлений пребывания поэта в Крыму, не были особенно яркими. Показательно, что в письме к брату от 24 сентября 1820 г., где подробно описываются крымские впечатления, Пушкин даже не упомянул о Бахчисарае. Эпизоды пребывания в нем были «восстановлены» поэтом через год, уже в ходе работы над поэмой.
2. Легенда о Потоцкой была довольно известна в столицах: Вяземский, узнав о пушкинской поэме «по словам приезжего» и даже не зная ее названия (и, соответственно, не подозревая ни о каком «фонтане»), сразу же соотнес ее со знакомым ему «историческим» преданием.
3. Эта легенда о Потоцкой, соответственно, никак первоначально не соотносилась с необычным фонтаном в Бахчисарае. Сам Пушкин в тексте поэмы связал название «мрачного памятника» с некими «младыми девами», своими ровесницами:
Младые девы в той стране
Преданье старины узнали
И мрачный памятник оне
Фонтаном слез именовали. (IV,169)
4 ноября 1823 г. Пушкин отослал свою «последнюю поэму» Вяземскому – для издания. При этом он попросил: «…припиши к Бахчисараю предисловие или послесловие» – и приложил в качестве материала для «предисловия» какое-то «полицейское послание». И далее: «Посмотри также в Путешествии Апостола-Муравьева статью Бахчи-сарай, выпиши из нее что посноснее – да заворожи все это своею прозою, богатой наследницею твоей прелестной поэзии, по которой ношу траур» (XIII, 73). Цель планируемых «дополнений» к «бессвязным отрывкам» (как Пушкин уничижительно именовал новую поэму - XIII, 73) была очевидной: «Бахчисарайский фонтан» по объему никак «не тянул» на отдельную книжку: в первом издании сам текст поэмы занимает всего 35 страничек, а текст «приложений» (предисловия Вяземского и отрывка из книги Муравьева-Апостола) – 36. В замысле эти «приложения» должны были иметь характер реального комментария к поэме, включив описание ханского дворца, пересказ исходной «легенды» и т.п.
При этом Пушкин сам еще не читал книги И.М. Муравьева-Апостола «Путешествие по Тавриде в 1820 году» (вышедшей в Петербурге в конце мая 1823 г.), а только слышал о ней. Не читал ее и Вяземский: получив пушкинский «заказ» на предисловие, он срочно просит петербуржца А.И.Тургенева ее прислать – и ищет еще какой-то документальный источник с пересказом исходной легенды: «Да, расспроси, не упоминается ли где-нибудь о предании похищенной Потоцкой татарским ханом и наведи меня на след. Спроси хоть у Сенатора Северина Потоцкого или у архивиста Булгарина». Тургенев, как видно из его ответного письма, искал, но ничего путного не нашел, отметив лишь: «…происшествие, о котором пишешь, не графини Потоцкой, а другой, которой имя не пришло мне на память». При этом Тургенев не подозревает о том символе, который лег в основу пушкинского повествования, - и в письмах к Вяземскому упорно называет новую поэму «Бахчисарайский ключ», предполагая, видимо, что раз в названии фонтан, то он непременно должен «быть ключом». «Что за ключ? – недовольно спрашивает Вяземский – Во дворце – фонтан, а ключа быть не может, разве в замке».  
«Путешествие по Тавриде…», полученное Вяземским, содержало не пересказ легенды о Потоцкой, а, напротив, решительное сомнение в истинности этой легенды. Описав мавзолей жены хана Керим-Гирея, Муравьев-Апостол замечал: «Странно очень, что все здешние жители непременно хотят, чтобы эта красавица была не грузинка, а полячка, именно какая-то Потоцкая, будто бы похищенная Керим-Гиреем. Сколько я ни спорил с ними, сколько ни уверял их, что предание сие не имеет никакого исторического основания и что во второй половине XVIII века не так легко было татарам похищать полячек, все доводы мои остались бесполезны: они стоят в одном: красавица была Потоцкая; и я другой причины упорству сему не нахожу, как разве принятое и справедливое мнение, что красота женская есть, так сказать, принадлежность рода Потоцких» (IV, 175). Тут же возникала характерная странность: автор нигде не упоминал ни о каком фонтане, а описывал совсем другой памятник: «здание с круглым куполом», «мавзолей прекрасной грузинки»…
В ноябре-декабре 1823 г. между Вяземским и Пушкиным завязалась переписка, касающаяся приложений к изданию поэмы. Из нее сохранилось лишь письмо Пушкина от 20 декабря: «Ты, кажется, сбираешься сделать заочное описание Бахчисарая? брось это. Мадригалы Софье Потоцкой, это дело другое» (XIII,83). В том же письме примечательное указание: «Рисунок с фонтана оставим до другого издания» (XIII,82). Известно, что Вяземский, не вполне довольный приложенным фрагментом из Муравьева-Апостола, предлагал его заменить либо своим «заочным описанием», либо тем, которое хотел поручить Анне Петровне Зонтаг (проживавшей тогда в Одессе и имевшей в Крыму дачу). Пушкин решительно отказался от обоих предложений, как и от «рисунка с фонтана», который, заметим, не появился и во втором, иллюстрированном издании поэмы. С.Галактионов на четырех приложенных к поэме гравюрах умудрился так и не изобразить фонтана…
Вяземскому ничего не оставалось, как, сохранив фрагмент из «Путешествия…» Муравьева-Апостола, написать предисловие «манифестного» характера: «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова». Здесь он, однако, не преминул предупредить читателя относительно фактической стороны поэмы: «Предание сие сомнительно, и г. Муравьев-Апостол в Путешествии своем по Тавриде, недавно изданном, восстает и, кажется, довольно основательно, против вероятия сего рассказа. Как бы то ни было – сие предание есть достояние поэзии <…> История не должна быть легковерна; поэзия – напротив. Она часто дорожит тем, что первая отвергает с презрением, и наш поэт очень хорошо сделал, присвоив поэзии бахчисарайское предание и обогатив его правдоподобными вымыслами…».

						*
10 марта 1824 г. «Бахчисарайский фонтан» вышел в свет. Пушкин получил книгу в начале апреля – и в письме к Вяземскому благожелательно, хотя и не без полемики, отозвался о предисловии, охарактеризовав его как «чудо ловкости и дело партийное» (XIII,91). Поэма скоро приобрела широкую популярность, удостоилась полемики… О приложениях к поэме критика не поминала, разве что в 1827 г. Кс. Полевой посоветовал перенести отрывок из Муравьева-Апостола «вперед, перед самим стихотворением».
В ноябре 1824 г., уже находясь в Михайловском, Пушкин, наконец, сообразил, что он не читал еще «Путешествия…» Муравьева-Апостола, и попросил брата его прислать (XIII,119). Получив и прочтя его в декабре, он набрасывает в рабочей тетради ПД №835 («второй масонской»), после черновиков 4-й главы «Онегина», черновой вариант «Отрывка из письма», который через несколько лет станет вторым послетекстовым приложением к «Бахчисарайскому фонтану» (IV,175-176).
С какой целью был написан этот «Отрывок из письма»? в пушкинских текстах он занимает «промежуточное» положение – и в академическом собрании сочинений печатается трижды- в разных редакциях. Оно входит в корпус писем Пушкина,- ибо это было и в самом деле письмо, отправленное Дельвигу (XIII, 250- 252). Вместе с тем, это письмо является, как отметил Д.Д. Благой, «чисто литературным произведением, написанным с заведомой целью отправить его в печать» ( XIII, 487- комментарий). Оно было напечатано Дельвигом в «Северных цветах на 1826 г.»- и таким образом вошло в состав пушкинской прозы (VIII, 435- 440). А ставши приложением к «Бахчисарайскому фонтану», оно естественно вошло в состав художественного текста поэмы…
Я.Л.Левкович предложила следующее истолкование этого произведения: «Вначале оно несомненно имело утилитарный характер. Пушкин, недовольный предисловием Вяземского к первому изданию «Бахчисарайского фонтана», в 1824 г. решил вдогонку к этому изданию напечатать свое «послесловие» в альманахе Дельвига «Северные цветы» на 1825 г., но текст, очевидно, был утерян или не дошел до Дельвига, и Пушкин послал ему его второй раз. В качестве приложения к поэме оно вошло во все издания после 1826 г.». 
Это истолкование не вполне соответствует фактам. Пушкин, как мы видели, познакомился с предисловием Вяземского еще в апреле – почему же он ждал до декабря? Он был, в целом, доволен статьей Вяземского, хотя и полемизировал с его эстетическими установками – но в «Отрывке из письма» нет и упоминаний об этих установках! «Отрывок…» был благополучно напечатан в «Северных цветах на 1826 год», но во второе издание «Бахчисарайского фонтана», предпринятое через полтора года (ценз. разр. 20 октября 1827) он, вопреки утверждению Я.Л. Левкович, не вошел; более того, это издание, как и первое, открывалось «Разговором…» Вяземского… Так что вряд ли «недовольство предисловием Вяземского» могло стать побудительной причиной создания «Отрывка из письма к Д*». Да и «очевидная» история с двукратно предпринятой попыткой отослать этот текст Дельвигу представляется сомнительной и не подтверждается никакими фактами. Почему бы не предположить, например, что черновой вариант письма к Дельвигу перебеливался позднее и просто не успел попасть в выпуск «Северных цветов» 1825 г., а Дельвиг, решив, что торопиться некуда, отложил его публикацию на год?..
И.Л. Фейнберг предложил считать «Отрывок…» «автобиографическим письмом» и одновременно «готовой сохранившейся частью» автобиографических записок Пушкина 1821-1826 гг., уничтоженных накануне отъезда в Москву с фельдъегерем. Б.В. Томашевский, а вслед за ним еще ряд исследователей, оспорил это утверждение, сославшись на историю текста «Отрывка…». Вкратце аргументы противников отнесения «Отрывка…» к уничтоженным запискам сводятся к следующему: 
«Это описание поездки в Крым, состоявшейся в 1820 г., содержит элементы мистификации, не соответствующие реальным обстоятельствам и поэтому несовместимые с жанром подлинной “биографии”. Такое несоответствие особенно проявляется при сопоставлении “Отрывка” с описанием той же поездки в письме к брату от 24 сентября 1820 г., большая часть которого посвящена характеристике семейства Раевского, вместе с которым совершалась поездка. В “Отрывке” спутники Пушкина отсутствуют. Это противоречит тому, что мы знаем о сожженных “Записках”, где поэт, по его собственному признанию, собирался говорить о лицах, “достойных замечания”. К таким лицам несомненно относились и члены семьи Раевских».
Аргументы эти, однако, не выглядят «безусловными». Так, характер черновика (ПД  № 835, лл. 42 об.-44), в котором сравнительно немного исправлений и зачеркиваний, позволяет предположить, что Пушкин, работая над ним, уже имел какой-то «исходный» текст, подвергшийся смысловой, композиционной и стилистической обработке. Это вполне мог быть текст «крымской главы «Записок», существование которого предположил И.Л. Фейнберг. В этом черновом тексте зачеркнута, между прочим, отсылка к упомянутому письму 1820 года : «Кажется, я писал тебе из К<ишинева> о Кавказе и Тавриде – как говорится сгоряча – если письмо мое сохранилось дост<авь>…”(XIII, 998). 
Здесь были и упоминания о спутниках авторских путешествий: указание на их личности «зашифровано» для печати («Холодность моя посреди прелестей природы досаждала ** и смешила…»- VIII, 999). Очень показательна замена мужского рода на женский. Ср. в черновике: К*** поэтически описал мне…»(VIII, 1000) – и в напечатанном тексте: «К*** поэтически описывала мне…» (VIII, 438). Пушкин легко меняет исходные биографические данности ( кто такой К***- мужчина или женщина?) именно вследствие изначальной «литературности» «Отрывка…».
Но вернемся к главному: что побудило Пушкина написать этот странный комментарий к своей поэме в самый разгар ее читательского успеха? Эту побудительную причину Пушкин назвал в самом начале произведения, однако это начало не попало ни в публикацию «Северных Цветов», ни в текст авторского приложения к поэме. Вот оно: 
«Путешествие по Тавриде прочел я с чрезвычайным удовольствием. Я был на полуострове в тот же год и почти в то же время, как и И.М. <Муравьев- Апостол>. Очень жалею, что мы не встретились. Оставляю в стороне остроумные его изыскания; для проверки оных потребны обширные сведения самого автора. Но знаешь ли, что более всего поразило меня в этой книге? различие наших впечатлений. Посуди сам» ( XIII, 250). И лишь после этого «вступления» (которое еще более детально проработано в черновике) начиналось то описание «путешествия», которым открывается «Отрывок…» в его печатных вариантах: «Из Азии мы переехали в Европу…»
Именно «Путешествие по Тавриде» чем-то взволновало Пушкина: сначала он познакомился с фрагментом из него (впервые прочитав этот фрагмент в уже вышедшей из печати собственной книжке), а через полгода заказал ее целиком – вероятно, чтобы что-то перепроверить... Эта книга, построенная как свод исторических разысканий, как описание крымских «древностей», стала исходной посылкой для пушкинских личных воспоминаний. В психологическом смысле эта ситуация вполне объяснима. Прочитав четыре года спустя рассказ о путешествии, предпринятом тогда же, когда сам Пушкин совершал путешествие по тем же местам, он удивился «различию впечатлений» и счел нужным откомментировать это различие, приведя комплекс собственных воспоминаний. Впечатления поэта как бы противостояли впечатлениям прозаика (каковым в глазах Пушкина был Муравьев-Апостол, прославленный публицист, автор цикла «Писем из Москвы в Нижний Новгород») – и Пушкин в «Отрывке…» демонстрирует это «противостояние».
Однако ради простой демонстрации подобного противостояния вряд ли стоило сочинять дополнительное «приложение» к поэме: Пушкина взволновала какая-то конкретная деталь, которую необходимо было, по крайней мере, оговорить… 

						*
Обратимся к тексту «Отрывка…»
Жанровая принадлежность его обозначена уже заглавием: «Отрывок из письма» (в публикации «Северных цветов»: «Отрывок из письма А.С. Пушкина к Д.»). Это был популярный жанр «журнальной словесности» 1810- 20-х годов, ставший своеобразным «зерном», из которого вырастали и русская критика, и публицистика, и новеллистика. «Отрывок» противостоял формам «большого повествования (от «Писем русского путешественника Карамзина до «Путешествия в Малороссию» Шаликова): не предполагавший воссоздания «целого», он представлял «эпизод», в котором предмет, по излюбленной мысли Ф. Шлегеля, выражается ярче и полнее, чем в «целом». При этом ценность личности определялась не системой деяний и воззрений, а фрагментами ее действительного и созерцательного облика. Будучи неустойчивыми и «текучими», эти фрагменты глубже определяют человека, не сводя к одному знаменателю его противоречий и недоговоренности. Поэтому характер художественного биографизма, проявившийся в пределах «отрывка», оказывался глубоко своеобразен. 
К.Н. Батюшков совершил следующий шаг, объединив ряд разнородных и разновременных «отрывков» в том «Опытов в прозе» (1817), представившем сложные душевные стороны человеческой личности и произведшем в свое время на читателя не меньшее впечатление, чем том стихотворный. Эти отрывки явились результатом особого рода творческого «упражнения» - «писать набело impromptu» о неких сиюминутных впечатлениях или о мыслях, пришедших в голову в данный момент. Такого рода прозаическое «упражнение» соотносилось прежде всего с эпистолярной культурой – поэтому аналогичные «отрывки», напечатанные Батюшковым, были, судя по названиям, ориентированы на жанр письма. При этом их внешне «эпистолярный» характер осложнялся причудливой литературной «игрой», оттенявшей скрытые смыслы повествовательной непосредственности.
Пушкинский «Отрывок из письма к Д*» показательно рассмотреть на фоне одного из признанных образцов этого жанра – «отрывка-путешествия» Батюшкова «Путешествие в замок Сирей. Письмо из Франции к г.Д.». По тону и характеру повествования этот очерк Батюшкова – «воспоминания о прошедшем». Он создавался во второй половине 1815 г., через полтора года после описанного путешествия. Однако датирован он временем посещения автором замка – «26 февраля 1814». При этом смысл хронологического переноса заключен не столько в подчеркивании внутренней близости характера повествования к реальному «письму», сколько в том, что иллюзия теперешнего восприятия оказывается несовместимой с художественным вымыслом.
Показательно, что перебелив «Отрывок…», Пушкин зачеркнул в нем первый и последний абзацы: в первом (приведенном выше) содержалось «отправное» указание на «Путешествие по Тавриде» (вышедшее три года спустя после события); в последнем прямо указывалось на стихию «воспоминания»… Дельвиг в «Северных цветах», выпустив первый абзац, оставил последний; сам Пушкин, помещая «Отрывок…» в приложения к третьему изданию «Бахчисарайского фонтана», этот абзац убрал: он явно стремился, как и Батюшков, сохранить иллюзию теперешнего восприятия.
Начальные фразы обоих «отрывков» претендуют на документальность и абсолютную точность повествования. У Батюшкова: «Из деревни Болонь, лежащей близ города Шомона, я прискакал верхом в Сонкур…» У Пушкина: «Из Азии переехали мы в Европу на корабле» (Тут же авторское примечание: «Из Тамани в Керчь» – IV,175). 
И то, и другое путешествия расписаны детально, даже «избыточно». Так, Батюшков подробно описывает путь к замку, его современных обитателей, хотя это вроде бы не нужно для основной темы (рассказать о мемориальном месте Вольтера). А Пушкин, желающий передать впечатления от ханского дворца в Бахчисарае, подробно описывает весь свой предыдущий крымский маршрут. В то же время эта нарочитая детализация достаточно условна. Батюшков, указавший в начале очерка, что был вместе с конкретными спутниками, и даже назвавший их по именам, в конце очерка почему-то остается один. Пушкин тоже создает иллюзию «уединенного» путешествия; лишь в самом конце появляется некий спутник, обозначенный инкогнитонимом «NN». Нарочитая документальность в обоих случаях прерывается намеренной же литературностью и внедрением неожиданных стихотворных аллюзий.
У Батюшкова: «На дворе ожидал меня козак с верховой лошадью. «Поздно мы пустились в путь!» – сказал он, как мертвец в балладе. – Что нужды? – отвечал я – дорога известна. Притом же…
Вот и месяц величавой
Встал над тихою дубравой»
У Пушкина: «NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище,
                  но не тем
В то время сердце полно было:
лихорадка меня мучила» (IV,176).
Выделенные литературные перебивы становятся сигналами соответствующих аллюзий. Батюшков вслед за цитатой из «Людмилы» Жуковского рисует ряд неких «рыцарских похождений», включающих все атрибуты занимательного путешествия: «…избавь какую-нибудь красавицу от разбойников или заезжай в древний замок». В повествовании являются и «зала трубадуров, украшенная фамильными гербами, ржавыми мечами и шлемами», и «прелестная томная Агнесса», и «древний романс о рыцаре»… Но этот «балладный» мотив тут же снимается «документальным» замечанием: «Напрасно, милый друг! Со мной ничего подобного не случилось…». Батюшков открыто демонстрирует новые художественные возможности литературы, основанной на «правде факта»: факт оказывается ярче и предпочтительнее красивого вымысла. С точки зрения поэтики сентиментальной повести само представленное путешествие могло быть лишь «вводным» эпизодом к основной, вымышленной истории, которая так и просится («Бога ради, сбейся с пути своего…»). Но обнажив условность приема, повествователь заканчивает ироническим вздохом: «Напрасно, милый друг…»
На этом «пародическом» пути Пушкин делает следующий шаг: предметом усмешки становится не чужое, а свое собственное поэтическое создание. Приведенный выше стихотворный «перебив» (перед упоминанием «лихорадки») отправляет читателя к тексту «Бахчисарайского фонтана», где стихотворная фраза тоже посвящена описанию ощущений автора при посещении дворца, - но относилась она вовсе не к «лихорадке», а к гораздо более возвышенным предметам:
 Где скрылись ханы? Где гарем?
Кругом всё тихо, всё уныло,
Всё изменилось… но не тем
В то время сердце полно было:
Дыханье роз, фонтанов шум
Влекли к невольному забвенью,
Невольно предавался ум
Неизъяснимому волненью,
И по дворцу летучей тенью
Мелькала дева предо мной	! (IV, 170)
Обращаясь к «Отрывку…», читатель ждал отыскать прежде всего описание Бахчисарая и ханского дворца, которое бы согласовалось с вдохновенным поэтическим описанием. И, естественно, описание «мраморного фонтана»:
 Есть надпись: едкими годами
Еще не сгладилась она.
За чуждыми ее чертами
Журчит во мраморе вода
И каплет хладными слезами, 
Не умолкая никогда. (IV, 169)
«Фонтан слез», фонтан любви» (так именовал его Пушкин в известном лирическом стихотворении) стал устойчивым символом и Бахчисарая, и пушкинского пребывания в Крыму, и пушкинской романтической поэзии. Читатель ожидает прозаического представления знаменитого фонтана, столь замечательно выписанного в поэме. Но Пушкин неожиданно краток и сдержан - и «самое главное» излагает в нескольких строках:
«В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слышал о странном памятнике влюбленного хана. К*** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям капала вода. Я обошел дворец с большой досадой на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат» (IV,176).
Вода уже не «журчит во мраморе», а просто каплет «из заржавой трубки», не вызывая никаких ассоциаций со «слезами»… Но и этого Пушкину мало. Еще более затейливо «Отрывок…» соотносится с непосредственно предшествующей ему «Выпиской из Путешествия по Тавриде И.М. Муравьева-Апостола». «Выписка…» эта содержит подробное описание дворца, памятников, гарема. Вид этих памятников вовсе не производит ощущения «небрежения» и заключается подробным описанием «красивого здания с красным куполом» – оно на самом деле (а никакой не «фонтан»!) является «памятником ханской любовнице». Именно в связи с этим зданием Муравьев-Апостол вспоминает искомую легенду и предлагает поэтический пересказ ее, заодно отдавая предпочтение не «полячке», а «грузинке» как героине легенды. В пушкинской поэме, как известно, присутствуют обе: и полячка, и грузинка…
Никакого «фонтана» при этом Муравьев-Апостол не упоминает; есть лишь некий «мраморный фонтан» – но он упоминается исключительно потому, что возле него «есть прекрасный цветничок»(IV,174)… 
Прочитав эту «Выписку…» в первый раз в составе уже вышедшей из печати его собственной поэмы, Пушкин должен был ощутить всю нелепость создавшейся ситуации: при прямом сопоставлении его, поэтического, описания с описанием документальным оказывалось, что для «исторической» поэмы избран ложный символ: не тот памятник ханской любовнице! Именно поэтому реальная «привязка» на местности той детали, которая составила основу символики его поэмы, оказывалась недействительной: «заржавая железная трубка» не имела к действительной героине этой истории никакого отношения.
«Выписка…», таким образом, невольно дезавуировала не только историческую, но и поэтическую основу его создания. И Пушкину в «Отрывке…» остается только посмеяться над этим обстоятельством. Финальная фраза его отсылает к впечатлениям Муравьева-Апостола: «Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М., я о нем не вспомнил, когда писал свою поэму, а то бы непременно им воспользовался» (IV, 176). В самом «ударном» месте книги – в финале – стоит ироническое самопризнание в том, что о самом главном  из бахчисарайских впечатлений поэт как-то «не вспомнил»,- как тот Любопытный из крыловской басни, который «не приметил» слона…
Пушкин в данном случае открыто «играет» с читателем, демонстрируя несовместимость факта литературного – и факта реального. При этом он исходит из достаточно сложной ситуации.
Расхождение литературной и реальной данности Пушкин обнаружил тогда, когда исправить ничего было нельзя: поэма была напечатана «в связке» с приложением, имевшим форму документального «путешествия» и недвусмысленно доказывавшим, что автор поспешил и воспел «не тот» памятник… Первым побуждением поэта было как-то объяснить свою «ошибку»,- поэтому, например, в «Отрывке…» появился мотив «лихорадки», охватившей автора при посещении Бахчисарая. А ироническое признание в финале в какой-то степени смягчало замеченную «ошибку».

						*
Но появившись в печати, «Отрывок…» почти не был замечен читателями; разве что Н.М. Языков в письме к родным заметил: «Дельвиг сделал немалую глупость, напечатав письмо Пушкина о Бахчисарае».
Большинство же читателей никакой авторской «ошибки» попросту не заметили и не замечают до сих пор. Литературная «данность» в этом случае оказалась важнее реальных впечатлений, а «мифологические предания» значимее «воспоминаний исторических».
Пушкин намекнул на «ошибку» лишь в третьем издании поэмы: к марту 1830 г., когда «третье тиснение» готовилось к печати, сама поэма уже отошла в область истории литературы. Устарело и предисловие Вяземского. А «Отрывок из письма», включенный в состав издания, видимо, предназначался будущим читателям.
Но и будущие читатели тоже не пожелали расстаться со столь привлекательной литературной данностью. И те паломники в Бахчисарай, которые попадали туда уже после гибели Пушкина, искали прежде всего освященный поэтом «фонтан». Именно его прежде всего описал Н.И. Надеждин, посетивший Бахчисарай в июне 1839 года: «Слышится в нем ропот знакомого голоса. Слезящаяся влага кажется действительно горячею слезою, выкипающею со дна измученного сердца. Вдруг <…> возникает рой чудных призраков». 
Бахчисарайский фонтан уже не воспринимался в качестве конкретного сооружения с «заржавой трубкой». Он напоминал о «знакомом голосе» Пушкина – и именно его «рой чудных призраков» должен был вызывать…

«О сем парнасском афеизме…»

Вот еще один пушкинский «спектакль» - кажется, не совсем удачный.
В начале мая 1824 г. в Москве стало известно письмо Пушкина, посланное из Одессы, которое подало повод для обвинений поэта в «афеизме», после чего последовала его ссылка в родовое имение. Само письмо не сохранилось; в делах полиции был скопирован лишь отрывок с «роковым» для поэта высказыванием: 
«…читаю Шекспира и Библию, Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. – Ты хочешь знать, что я делаю – пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu’il ne peut exister d’être intelligent Créateur et régulateur, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная» (XIII, 92). 
Это письмо послужило «ближайшим поводом» к высылке поэта из Одессы и ссылке в Михайловское. П.В. Анненков, отыскавший копию его в канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, заметил: «Письмо было даже и по тону совершенно пустое, нисколько не обнаруживавшее чего-либо похожего на окончательно принятое и серьезное убеждение. Оно принадлежало, видимо, к тому разряду писем, которые назначены производить шум и толки в кругу близких знакомых. Оно решило, однако же, участь Пушкина. Благодаря не совсем благоразумной гласности, которую сообщили ему приятели Пушкина и особенно покойный Александр Иванович Тургенев, как мы слышали, носившийся с ним по своим знакомым, письмо дошло до сведения администрации. В то печальное время напряженного мистического брожения, внутренняя пустота и несостоятельность записки не могли ослабить ужаса, произведенного одним внешним ее содержанием, словами, в ней заключающимися. Не без основания говорил впоследствии сам ее автор, что он был сослан за две строки вздорного письма. Эти две строки и вызвали именно то решение, которого никто не ожидал».
Действительно, граф М.С. Воронцов повел в это время сложную интригу с целью «избавиться» от Пушкина: «это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе». Но это  желание, неоднократно выраженное в письмах генерал-губернатора к К.В. Нессельроде и Н.М. Лонгинову, могло привести к очередному «служебному» переводу поэта. Всё обернулось решительным указом Александра I об увольнении Пушкина от службы и высылке его в Псковскую губернию под строгий полицейский надзор. Пушкин и сам считал, что он сослан в деревню исключительно «за две строчки не-религиозные» (XI, 256), по которым его было можно «только упрекнуть в безверии» (XI, 257). 
Но при этом его руководитель на поприще «чистого афеизма», «единственный умный афей», никак не пострадал ни за свои воззрения, ни за их пропаганду. Как почему-то не пострадал и даже смог остаться неизвестным и адресат «предосудительного» письма.
Пушкинисты довольно долго выясняли личность «умного афея». Анненков, со ссылкой на А.И. Лёвшина (бывшего чиновником канцелярии Воронцова) сообщил, что это был «доктор», с которым поэт общался «в самом доме наместника». При этом Лёвшин «прибавил, что лет пять спустя после истории с Пушкиным он встретил того же самого Гунчисона в Лондоне, уже ревностным пастором англиканской церкви». Странный «афей», ставший ревностным священником. И странный «доктор»: в письме Пушкина указано, что он глухой, – а хороший слух в те времена был профессиональной необходимостью врача…
Доктор Уильям Гутчинсон (Hutchinson, 1793-1850) действительно состоял в 1823-1824 г. домашним детским врачом при генерал-губернаторе Воронцове. Установлено, что с осени 1823 г. до осени 1824 г. он жил в Одессе, где исполнял свои непосредственные обязанности – наблюдал за здоровьем детей Воронцовых и вел привилегированный и независимый образ жизни. Не сохранилось однако никаких сведений ни об «атеистических» пристрастиях доктора, ни о его книге («листов 1000»), посвященной этим проблемам. В специальной статье Л.М. Аринштейна, посвященной «умному афею», прослежена прежде всего его собственно медицинская деятельность. Правда, автор, указавши на область медицинских пристрастий доктора, делает предположение: «Из работ Хатчинсона видно, что его привлекала главным образом экспериментальная физиология, которая считалась тогда отраслью хирургии. Не исключено, что “1000 листов”, в которых, по словам Пушкина, Хатчинсон доказывал, “что не может существовать некий высший разум — творец и распорядитель”, и “мимоходом уничтожал слабые доказательства бессмертия души”, представляли собой труд по физиологии в атеистическом освещении. Подобная философская концепция не была чем-то необычным в среде английских естествоиспытателей (биологов и физиологов) 1820-х годов и в своем развитии, как известно, вскоре привела к становлению дарвиновской теории происхождения видов». 
В свое время Л.П. Гроссман выдвинул предположение, что доктор Гутчинсон был из-за Пушкина выслан из России: его удалили как «вольнодумца, развращающего своими “уроками” таких представителей русской молодежи, как Пушкин». Это предположение оказалось неосновательным: документально доказано, что отъезд «афея» был вызван не политическими причинами, а болезнью. Не подтверждается и свидетельство Лёвшина о том, что доктор сделался «ревностным пастором англиканской церкви»: по документам он проживал в деревне в 15 милях от Лондона и занимался врачебной практикой…
В этом случае пушкинское письмо вызывает неизбежные вопросы. 
Во-первых, каковы могли быть те «уроки чистого афеизма», которые врач (физиолог) предлагал поэту? Даже если мы признаем некоторый «атеизм» ученого доктора, то он должен был иметь прежде всего «естественную» направленность – и получается, что Пушкин увлекся собственно «физиологической» (или даже «хирургической») проблемой. 
Во-вторых, на каком языке должны были вестись эти «уроки»? Английский доктор, выписанный Воронцовым из Лондона, естественно, говорил на своем родном языке (которым генерал-губернатор тоже прекрасно владел). Осваивать какой-либо другой язык Гутчинсону не было необходимости. Пушкин же в одесский период своей жизни английского языка почти не знал. Естественно, что и книга доктора «листов 1000» была написана по-английски. Стало быть, и ее Пушкин не очень-то смог бы понять…
Фрагмент из письма Пушкина был напечатан в 1872 г. В 1894 г. были опубликованы апокрифические «Записки» А.О. Смирновой-Россет, составленные ее дочерью О.Н. Смирновой. В предисловии дочь указала, что использовала подлинные записи матери на «отдельных листках» и в виде «заметок, разбросанных в альбомах»: «Я ничего не исправляла, ничего не изменяла. <…> Действительность здесь взята живьем, — вот почему, может быть, эти заметки так жизненны. Встречаются разговоры между несколькими лицами в форме диалога. Это мне показалось оригинальным, я так и сохранила их». Один из таких «диалогов» (который Пушкин ведет с А.С. Хомяковым, будущим лидером русского славянофильства) напрямую касается интересующего нас письма:
«Хомяков: Тебя обвиняли в атеизме, и мне хотелось бы знать, чему тебя учил твой англичанин. Ты брал у него уроки?
Пушкин: Я тогда написал одному из моих друзей, что беру уроки атеизма и что его положения представляют известную вероятность, но что они неутешительны. Письмо распечатали, и в полиции записали мое имя в числе атеистов. А я очень хорошо сделал, что брал эти уроки: я увидел, какие вероятности представляет атеизм, взвесил их, продумал и пришел к результату, что сумма этих вероятностей сводится к нулю, а нуль только тогда имеет реальное значение, когда перед ним стоит цифра. Этой-то цифры и недоставало моему профессору атеизма». И далее Пушкин подробно рассуждает о том, что на основании «уроков» доктора пришел к противоположным выводам – и исполнился «поэзией Библии», которая «особенно доступна для чистого воображения».
Совершенно ясно, что этот диалог – не что иное, как позднейшая фантазия составительницы «Записок» на тему интересующего нас письма. Даже и с бытовой точки зрения: откуда в 1831-32 гг. (когда он мог происходить) Хомяков мог знать про обвинения Пушкина «в атеизме» и про «уроки у англичанина»?  Между тем, Пушкин не только не удивлен «всезнанию» Хомякова, но с готовностью описывает эти «уроки атеизма». При этом аргументы его рассуждений «модернизированы» в духе следующего этапа русской культуры – да и само представление об «уроке» оказывается сродни представлениям университетского студента 1860-1870-х гг.: «прочел Гоббса», «прочел Локка», потом предпочел им «естественную историю религии» Юма… Кроме того, Пушкин не сообщает, по существу, ничего нового, чего мы не знали из напечатанного ранее фрагмента из его письма.
Но ведь и это пушкинское письмо – весьма загадочно! Трудно представить, что письмо с подобными рассуждениями (если бы за ними скрывалось сколь-либо серьезное содержание) Пушкин, который в Одессе подозревал слежку, не нашел соответствующей «оказии», а доверился бы почте. Не сохранилось ни самого письма, ни его списка. Однако К.Ф. Нессельроде в письме к Воронцову прямо отметил, что об этом письме «узнала московская полиция, по причине всеобщей известности, которую оно получило».
То обстоятельство, что письмо было отправлено в Москву, заставило первого публикатора П.И. Бартенева определить в качестве вероятного адресата П.А. Вяземского, самого активного московского корреспондента Пушкина. П.В. Анненков не назвал адресата – зато указал, что это письмо наделало «не совсем благоразумную гласность», и почему-то обвинил в этой «гласности» А.И. Тургенева, жившего в Петербурге. Сам Вяземский был в это время еще жив, – но не опроверг ни того, ни другого сообщения…
Б.В. Томашевский решительно отвел кандидатуру Вяземского как адресата письма: «Самое содержание письма противоречит предположению, что оно писано Вяземскому. “Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пестрые строфы романтической поэмы”. Между тем и вопрос такой со стороны Вяземского непонятен, да и ответ необъясним. Пушкин и Вяземский находились в довольно деятельной переписке со времени начала подготовки к выпуску в свет “Бахчисарайского фонтана”. Вяземский был в курсе жизни Пушкина, он давал ему поручения по случаю приезда В.Ф. Вяземской с детьми в Одессу. Пушкин выполнял эти поручения и отвечал Вяземскому. О том, что он пишет “Евгения Онегина”, Пушкин сообщал Вяземскому еще 4 ноября 1823 г. <…> Письмо Пушкина написано корреспонденту, с которым Пушкин не находился в регулярной переписке». Затем, применив изощренную систему «хронологической» аргументации, Томашевский делает вывод о том, что корреспондентом Пушкина в данном случае был «товарищ» его лицейской юности (живший тогда в Москве) В.К. Кюхельбекер.
Но Кюхельбекер был человек глубоко набожный: он даже «не отвечал» Пушкину (XIII, 104). Отчего же Нессельроде пишет о «всеобщей известности» этого письма?
Т.И. Левичева предположила, что адресатом поэта был не москвич, а петербуржец – и конкретнее А.А. Дельвиг, находившийся в переписке с Вяземским и имевший возможность отправить ему выписку из пушкинского письма: «От него выписка могла попасть к А.И. Тургеневу, а тот мог поделиться ею со своим постоянным московским корреспондентом, Вяземским, которому сообщались регулярно всякие любопытные сведения в приложенных к письмам выписках. На московской почте опасная выписка и могла быть перехвачена полицией». Это предположение кажется слишком уж «многоходовым» и тоже не объясняет той «всеобщей известности», которую получило это письмо. При этом документы не говорят ни о какой почте. А фигура А.И. Тургенева здесь явно «лишняя»: Анненков упоминает его «кстати», имея в виду общую специфику его поведения. Да и об «афеизме» Пушкина сообщила не петербургская, а московская полиция…

						*
Нам представляется, что это письмо – плод того же пушкинского «театрального поведения», которое в разное время по-разному отражалось на его судьбе.
Показательны его позднейшие пушкинские автохарактеристики. Стремясь освободиться из Михайловской ссылки, он активно доказывал непричастность к увлечению «уроками чистого афеизма»:
«…я сослан за строчку глупого письма…» (из письма к В.А. Жуковскому от 29 ноября 1824; XIII, 124).
«“Но вы же и афей? Вот что уж никуда не годится”. В<аше> в<еличество>, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, и две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь?» (<«Воображаемый разговор с Александром I>»;  XI, 23-24).
«Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное, конечно, всякого порицания» (из письма к В.А. Жуковскому от 7 марта 1826; XIII, 265).
«В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен со службы и сослан в деревню…» (из прошения Николаю I; май-июнь 1826; XIII, 283).
В письмах Пушкин не называет ни адресата злополучного письма, ни «умного афея». В документе, не предназначавшемся к распространению («Воображаемый разговор…») указаны некие черты адресата: «товарищ» - на основании этого называния Б.В. Томашевский и сделал вывод о том, что адресата письма следует искать среди бывших лицеистов – а таковых в Москве в это время находилось шестеро.
Но не менее «говорящими» оказываются указания на «глупое письмо» (автор характеризует его как «глупое» буквально через несколько месяцев), на «школьническую шутку», на «суждение легкомысленное». Кроме того, в позднейших оценках этого «глупого» послания высказанное в нем «суждение касательно афеизма» безусловно представляется как своё, а не рожденное во время неких «уроков» у кого-то «старшего»…
Но в качестве «самостоятельного» (без апелляции к урокам «глухого философа») в приведенном выше пушкинском письме выступает лишь последняя «фигура сомнения» относительно Божественного учения о «бессмертии души»: «Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная». Это именно «фигура сомнения» в духе рационалистической философии XVIII столетия, не более того: за такое «под надзор полиции» не отправляют!
С этим письмом Пушкина связано и «секретное» письмо к нему Вяземского, посланное из Москвы в Одессу в конце мая – июне 1824 г.: «Сделай милость, будь осторожен на язык и на перо. Не играй своим будущим. <…> Ты довольно сыграл пажеских шуток с правительством; довольно подразнил его, и полно! А вся наша оппозиция ничем иным ознаменоваться не может, que par des espiègleries. Нам не дается мужествовать против него; мы можем только ребячиться. А всегда ребячиться надоест» (XIII, 94).
И опять – «пажеские шутки с правительством», «ребячество», «проказы»… В подтексте этих «секретных» наставлений Вяземского стоит явно что-то серьезное – какая-то недавняя одесская «шутка» Пушкина, которая получила «всеобщую известность» в Москве. Это вполне могло быть «легкомысленное суждение касательно афеизма», которое пришлось на время расцвета официального мракобесия и мистицизма, усиленного победой партии митрополита Фотия над А.Н. Голицыным и было воспринято как вызов властям. Пушкин в очередной раз «неуместно» пошутил...
Ситуация «глупого письма» предполагала именно «школьническую шутку» над какими-то старыми «товарищами». Пушкин в чем-то «поддразнивал» их и, кажется, в соответствии с этим попросту «придумал» ситуацию собственной «атеистической учёбы». «Глухой философ, единственный умный афей» - это, кажется, плод пушкинской фантазии. А «совмещение» его с доктором Гутчинсоном, возникшее в трудах первых пушкинистов, кажется просто издержкой «непременного комментирования». В «Записках» Ф.Ф. Вигеля этот Гутчинсон фигурирует как «англичанин-доктор, длинный, худой, молчаливый и плешивый», который за столом у Воронцовых был «предметом общего, особенного внимания» из-за уважительного отношения к нему хозяина дома. Трудно представить этого персонажа в роли «умного афея», автора крамольного сочинения «листов 1000», дающего русскому поэту «уроки чистого афеизма» неизвестно на каком языке.
Словом, предположение Б.В. Томашевского о том, что злополучное «глупое письмо» Пушкина было адресовано В.К. Кюхельбекеру (и кругу проживавших в Москве лицеистов) представляется нам наиболее вероятным. Следует, кажется, только учесть, что письмо это (полностью до нас не дошедшее) ни в коем случае не могло быть серьезным. Анненков совершенно точно указал, что оно принадлежало «к тому разряду писем, которые назначены производить шум и толки в кругу близких знакомых». 
В это время Пушкин только что ознакомился с первым выпуском «Мнемозины», где было, в частности, напечатано стихотворение Кюхельбекера «К Богу». Оно начиналось бурным романтическим пассажем в роде «духовной поэзии»:
				Воздвигся на мою главу
				Злодеев сонм ожесточенный:
				Их жадным воплем оглушенный,
				К тебе, о Боже, воззову!
				Во гласе чистых песнопений
				Прославив в радостях Тебя,
				Тебя прославлю средь гонений:
				Вручаю Господу себя…
И завершалось почти «амвонным» призывом: «К Нему взываю; тверд пребуду!». По смыслу стихотворения автор как будто окружен «неверующими» злодеями, мечтающими заставить его отречься от Бога – а он, напротив, клянется в своей твердости и вере… 
Пушкину эта ситуация могла показаться забавной, и он по правилам «лицейского духа» захотел «поддразнить» верующего Кюхельбекера – продолжить старую традицию насмешек над «Кюхлей». И не придумал ничего лучшего, как придумать некую театральную сценку про свои уроки у «умного афея». Письмо это должно было быть шутливым и рассчитанным «на публику» (как многие лицейские шутки над Кюхельбекером). Каким-то образом оно стало известно в московских литературных кругах – и получило «всеобщую известность». Только целей своих не достигло: Кюхельбекер обиделся, а с Пушкиным случилось то, что случилось. Воистину «глупое письмо».
Оно явилось одной из форм пушкинского «театрального поведения», которое вообще было характерной чертой его «одесского» бытия. А в результате – продемонстрировало ту неповторимую «драматургию» его образа, в котором «шутка» представала неотделимой от совсем не шуточных последствий.
Для явленного в письме «задиристого» пассажа о «Создателе и правителе» каких-то особенных «уроков» и не требовалось: поэт повторял вполне рядовые, общеизвестные просветительские идеи «века минувшего». Повторял явно в шутку: это видно даже из контекста сохранившегося отрывка. Вот Пушкин шутливо сообщает о своих занятиях. Этих «занятий» - что называется, две «пары»; по «парам» они воспринимаются как антиномии:
- «читаю Шекспира и Библию»
- «пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого афеизма»
«Шекспир» (как и «Библия») - впервые упоминаются в пушкинской переписке. Да и вряд ли Пушкин весной 1824 г. и Шекспира, и Библию так уж внимательно «читал»: «французскую» Библию он будет просить прислать к нему в Михайловское только в ноябре-декабре 1824 г.; тогда же попросит и Шекспира (XIII, 123, 131). В данном же случае заявленное предпочтение «Святому Духу» Шекспира и Гете открывает возможность осмысления следующей пары: «романтическая поэма» - и «уроки афеизма».
				Ты обещал о романтизме,
				О сем парнасском афеизме,
				Потолковать еще со мной… (III, 404) –
напишет Пушкин год спустя в послании «<К Родзянке>» (1824), рифмой закрепив антиномию-аналогию афеизм - романизм.  
В послании к Аркадию Родзянке Пушкин обращается к поэту-сатирику, автору нашумевшей сатиры «Два века» (1822), выступившему против «новейшего романтизма», против Байрона и его русских последователей – и против самого Пушкина:
			С ним гений Дамазит, муз пылкие дитя,
			Он думает весь мир преобразить шутя,
			И все права пока – иль два, иль три ноэля,
			Гимн Занду на устах, в руке портрет Лувеля…
В данном случае Родзянка передавал известный эпизод, когда весной 1820 г. Пушкин в театре, расхаживая по рядам кресел, показывал литографированный портрет убийцы герцога Беррийского Лувеля со своей надписью «Урок царям». Именно этот эпизод Пушкин, который летом 1823 г. познакомился с сатирой Родзянки, расценил как «донос на человека сосланного» (XIII, 65). 
C не меньшей яростью Родзянка обрушился на Байрона, привнесшего моду на «новейший романтизм». Подробно описываются все «ужасы» подобных сочинений:
Лорд Бейрон — образец, и гения уродство — 
Верх торжества певцов, их песней превосходство. 
Разбойник, висельник, Корсар и Шильд-Гарольд 
На место Брутов, Цинн дивят теперь народ; 
Гассан, Джаур! — имен и нравов буйных дикость 
Атридов, Цезарей сгоняет прочь великость; 
Жертв крики судоржны, взыванье адских орд, 
Крик палача поет нам благородный лорд, 
И мы, благодаря его турецкой музе, 
С поэзьей лобных мест в торжественном союзе…
Пушкин, осудивший сатиру Родзянки, не очень обиделся на него: «Он человек благородных правил и не станет воскрешать времена слова и дела» (XIII, 64-65). 25 августа 1823 г. он ожидал приезда «Родзянки-предателя» в Одессу (XIII, 67) . Вышедший в отставку Родзянка жил тогда в своем имении в Хорольском уезде Полтавской губернии (в непосредственном соседстве с А.П. Керн) и увлекался созданием стихов неблагопристойного содержания, неудобных для печати. Обстоятельства их общения в Одессе неизвестны, но вероятнее всего, что Пушкин сообщил и Родзянке о том, что пишет «пестрые строфы романтической поэмы» - «Евгения Онегина», над первой главой которого он тогда активно работал. Во всяком случае, А.П. Керн, которая была в это время в близких отношениях с Родзянкой, сообщает в своих воспоминаниях о необычайно раннем знакомстве (в 1824 году!) с «1-й главой Онегина» (которая еще не вышла из печати).
В 1823-24 г. Пушкин и Родзянко состояли в переписке, а 2 августа 1824 г. Пушкин, проезжая из Одессы в Михайловское, посетил имение Родзянки (находившееся в четырех верстах от почтовой станции Семеновка): прискакал на несколько часов «верхом, без седла, на почтовой лошади».
Каким образом мог оценивать Родзянка те «пестрые строфы романтической поэмы», которые мог слышать от Пушкина? С его точки зрения – это нарушение всех литературных «приличий», отказ от принятых «образцов». Словом, нарушение сложившейся «иерархии», подрыв литературного «мироустройства»… То есть нечто, прямо сопоставленное с «афеизмом» - в данном случае «парнасским». Сопоставление, проведенное в начале пушкинского послания к Родзянке, очень точно, и опять-таки подчинено «игровым», «театральным» законам.
И понятие афеизм здесь представлено «расширительно». Не просто «неверование в бытие Бога» (Даль), а попытка «переосознания» божества – прежде всего, божества классической поэзии. В данном случае представление о Боге достаточно размыто и расплывчато – важнее осознание возможности проецировать новые связи между литературными данностями, в пределах которых поэт не должен бояться «на место Брутов, Цинн» поставить «Корсара» или «Гяура»… Вот и весь «парнасский афеизм».
Но если присмотреться, то и «чистый афеизм» в злополучном пушкинском письме тоже употребляется с осложненной семантикой. На фоне упоминания «пестрых строф романтической поэмы» и представления явно мифологизированной фигуры «глухого философа», который «исписал листов 1000» в надежде рационально доказать «что не может существовать существа разумного, Создателя и правителя», - возникает прежде всего мысль о том, что далеко не всё в мироздании вообще можно «доказать» рациональным путем… Это самое и хотел Пушкин сказать своим «анекдотом» об «умном афее».
Показательно, что суждение «англичанина», приведенное по-французски, противоречит суждению на этот предмет самого Пушкина. Среди черновиков «Странствия» («Евгений Онегин») сохранился записанный им афоризм, пришедший ему в голову как будто в связи с образом Одессы (который восстанавливался именно в этой главе): “Ne pas admette l’existence de Dieu c’est être plus absurde que ces peuples qui pensent du moins que le monde est posé sur un rhinocéros” (XII, 195). 
В переводе с французского это означает: «Не допускать существования Бога - значит быть еще более глупым, чем те народы, которые думают, что мир покоится на носороге».

«Чью тень, о други, видел я?..»

С самого начала своего творчества Пушкин представил серию загадок, взволновавших уже первых биографов. Это были именно загадки, которые провоцировали на прямо «детективные» методы косвенных поисков показательных «прототипов». В особенности это касалось «прототипов» женских образов, прежде всего, тех, которых поэт характеризовал как «прекрасные» или признавался в своей «любви» или «влюбленности» в них. В популярном пушкиноведении есть множество версий о прототипах Татьяны из «Онегина» - и никто не искал «прототипа», например, Ольги. А в «Домике в Коломне» почему-то особенно волновал облик таинственной «графини» - и не очень волновал образ Параши, главной «героини» поэмы.
В основе «народного» пушкиноведения лежит тезис, сформулированный в книге А. Тырковой-Вильямс и воспринимающийся как нечто само собой разумеющееся: «Пушкин никогда не пел любовь, не воплощая ее в определенной женщине». Этот тезис представлен как аксиоматический и даже не предполагает необходимости «доказывать» его.
Уже в работе П.И. Бартенева «Пушкин в Южной России» (1861) читаем, например, следующее замечание об «утаенной любви» поэта: «К воспоминаниям о жизни в Юрзуфе несомненно относится тот женский образ, который беспрестанно является(? – В.К.) в стихах Пушкина, чуть только он вспомнит о Тавриде, который занимал его воображение три года сряду, преследовал его до самой Одессы, и там только сменился другим. В этом нельзя не убедиться, внимательно следя за стихами того времени. Но то была святыня души его, которую он строго чтил и берег от чужих взоров и которая послужила внутреннею основою всех тогдашних созданий его гения. Мы не можем определительно указать на предмет его любви; ясно однако, что встретил он его в Крыму и что любил без взаимности».
Бартенев декларировал опору своего суждения на пушкинские стихи, в которых поэт «вспоминает о Тавриде». Но легко убедиться, что в стихотворных произведениях, посвященных крымским впечатлениям (всего мы выделили 12 таких текстов) совсем не много этой «любви» посвященных. Бартенев явно опирается не на стихи, а на что-то иное.
Следующее за Бартеневым поколение пушкинистов предложило достаточно броское название для этого неопределенного «предмета любви» – «утаенная любовь» (выражение взято из черновиков «Посвящения» к поэме «Полтава» – V, 322). Однако за полтора столетия, несмотря на то, что проблема «утаенной любви» стала весьма популярной в пушкиноведении, несмотря на то, что ей, так или иначе, отдали дань крупнейшие исследователи (М.О. Гершензон, П.Е. Щеголев, Ю.Н. Тынянов, Л.П. Гроссман, Б.В. Томашевский, Т.Г. Цявловская и т.д., – эти исследования были даже собраны воедино и составили объемистую книгу), – эта проблема осталась столь же далека от «отгадки», как и во времена Бартенева.
Кажется, что при решении проблемы «утаенной любви» ложна сама исходная установка: путем анализа каких-то намеков, документальных данных, путем разного рода сопоставлений – точно и по «фамилии» определить предмет тайной пушкинской страсти, что называется, «ткнуть пальцем»: вот она! Так поступил, например, М.О. Гершензон, определив в качестве «предмета» «северной любви» М.А. Голицыну. Ему возразил П.Е. Щеголев: не Голицына, а М.Н. Волконская… И дальше пошло: не Волконская, а Е.А. Карамзина, не Карамзина, а Н.В. Кочубей, не Кочубей, а С.С. Киселева и т.п. Кажется, всё соответствовало пушкинской установке, заявленной в «Бахчисарайском фонтане»:
			Чью тень, о други, видел я?
			Скажите мне: чей образ нежный
			Тогда преследовал меня,
			Неотразимый, неизбежный?.. (IV, 170).
Но вместе с тем, пушкинская постановка вопроса не исключает и «перечислительного» алгоритма его решения: и сестры Раевские, и Кочубей, и Киселева… Ведь «утаенная любовь» – это часть именно пушкинской (а не чьей-то ещё) лирической биографии. «Тема утаенной любви, - констатирует Ю.М. Лотман, - объединяет цикл лирических стихотворений «крымского» происхождения или колорита…» И далее – показательное уточнение: «Однако значительно сильнее она проявляется не в самих стихотворениях, а в автокомментариях по их поводу, ориентируя литературные круги на определенный тип восприятия».
Так, Пушкин слишком активно в известном письме к А.А. Бестужеву (XIII, 100-101) протестовал против напечатания намека на имя некоей крымской возлюбленной, совпадающей с именем «таврической звезды» («И дева юная во мгле тебя искала / И именем своим подругам называла» – II, 157). «Таврическая звезда», между тем, на долгое время стала предметом литературоведческой полемики – и даже показательных насмешек: например, В.В. Вересаева… Этот «протест» только способствовал возникновению некоторого слуха – не это ли и было нужно Пушкину для поддержания той романтической роли «изгнанника», томимого безответной любовью, которая как раз входила в некий комплекс модных романтических представлений о поэте. Или специальное указание (в письме к Вяземскому), что поэт «выпускает» из поэмы «Бахчисарайский фонтан» некий «любовный бред» и этого «бреда» ему «жаль» (XIII, 68). Между тем, черновики поэмы свидетельствуют о том, что никакого «любовного бреда» в поэме не было изначально…
Не было-то не было, но вся прелесть ситуации заключалась в том, что он должен был появиться:
			В ту пору мне казались нужны
			Пустыни, волн края жемчужны,
			И моря шум, и груды скал,
			И гордой девы идеал,
			И безыменные страданья… (VI, 200)
Экзотическая природа Крыма вполне удовлетворяла романтическим «нуждам»: «Корабль плыл перед горами, покрытыми тополами, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские селения…» Но тот образ жизни, который вел поэт в семействе Раевских (переживавшем тогда самое счастливое время), более подходил не к романтическому, а к сентиментальному идеалу: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь которую я так люблю и которой никогда не наслаждался…» (из письма к брату от 24 сентября 1820: XIII, 19). Для романтизированной героики надлежало придумать иной образ жизни – хотя бы «внутренней».
«Идеал гордой девы» в романтических представлениях непременно соотносился с «безыменными страданиями» – это могли быть только «страдания» безответной любви: той любви, которая вынуждена оставаться «безыменной» и, соответственно», «утаенной». Так возникала, по терминологии Ю.М. Лотмана, «вторая биография», Пушкина, «которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений».
Эта биография-легенда, в сущности, является характерной составляющей бытия многих больших поэтов – и часто невольно проникает и в научные исследования. От нее приходится, так или иначе, «строить» аналитическое изучение лирической системы любого крупного поэта. Применительно к Пушкину, ведущими «данностями» этой биографии-легенды стали экзотическая природа и «бушующая» на ее фоне роковая (и – «утаенная»!) любовь. Не имея возможности проявиться в реальных, «земных» сюжетах, эта любовь должна реализоваться в проблеме «вечности и гроба». 
А любая последующая попытка «разгадать» эти «вечные» тайны должна была неминуемо обострять изначальный «драматический» конфликт, в русле которого представлялась всё биографически оформленное «житие поэта». 

						*
Этот драматический конфликт возникал исключительно на литературной основе. Вот показательное «движение мысли» Анны Петровны Керн (Марковой-Виноградской), которая в «Воспоминаниях о Пушкине» поставила целью подтвердить, что в знаменитом стихотворении «К ***» («Я помню чудное мгновенье…») имеется в виду именно она – и никто более. 
Воспоминания эти уникальны уже по времени и обстоятельствам своего появления. Это – практически единственные воспоминания той женщины, которая была предметом любовного увлечения Пушкина: никто другой, кажется, таких мемуаров не оставил. При этом они были напечатаны, в нарушение тогдашней традиции обнародования воспоминаний подобного рода (прилично было печатать их после кончины автора или, на худой конец, накануне ее), еще в 1859 году – за 20 лет до смерти Анны Петровны. При этом сама мемуаристка добивалась скорейшей публикации…
Автор воспоминаний действительно была летом и осенью 1825 г. предметом страстного, хотя и кратковременного увлечения поэта. Потом эта страсть сменилась чувством менее бурным, постепенно переросла в дружеское расположение (которому способствовал живой и общительный характер Керн), а в 1830-е гг. мемуаристка и вовсе вышла из круга близких друзей Пушкина…
Воспоминания начинаются обращением к условной «компаньонке»: «Вам захотелось, почтенная и добрая Е.Н., узнать некоторые подробности моего знакомства с Пушкиным». Кто скрывался за инициалами, удалось установить из писем А.П. Керн к П.В. Анненкову (который, собственно, и «организовал» публикацию этих воспоминаний). Это – поэтесса Екатерина Наумовна Пучкова (1792-1867), которой были адресованы две не очень лестные эпиграммы Пушкина-лицеиста: «Зачем кричишь ты, что ты дева…» и «Пучкова, право, не смешна…». Первоначально Анна Керн именно ей передала эти воспоминания: та обещала помочь их напечатать. Обещание свое поэтесса не выполнила – тогда Керн и обратилась к Анненкову. Но инициалы «компаньонки» в опубликованном тексте оставила: этого требовало литературное «приличие» - сообщать интимные подробности прошедшей любви в данной ситуации удобнее именно женщине.
Далее мемуаристка кратко пишет о собственной жизни, сообщая несколько фактов, основным из которых является тот, что ее «16-ти лет выдали замуж за генерала Керна» (то обстоятельство, что генералу было тогда 52 года, не сообщается). Дальнейший рассказ строится как «эпическая» реконструкция условной лирической «композиции» знаменитого любовного послания.
Эта лирическая «композиция» предполагает два «чудных мгновения», разделенные «годами». Первое «чудное мгновенье», означавшее явление возлюбленной, Керн уверенно относит к своей первой встрече с поэтом в салоне Олениных, происшедшей «в 1819 году», «в первый визит мой к тетушке». Обстоятельства этой (подчеркнуто: «единственной») встречи описаны очень неуверенно: Пушкин выступает на ней в роли «проходного» и вполне «страдательного» персонажа. То мемуаристка признается: увлеченная Крыловым и его басней, «я не заметила Пушкина». То Пушкин неумело делал какой-то «дерзкий» комплимент, то «старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами», то в конце свидания «стоял на крыльце и провожал меня глазами»...
Анна Петровна не может вспомнить (или даже «сфантазировать») ничего особенного, – но делает уверенный вывод: «Впечатление его встречи со мною он выразил в известных стихах: “Я помню чудное мгновенье” и проч.». И для пущей важности приводит еще три с половиной строфы из восьмой главы «Онегина» (встреча Онегина с Татьяной на светском рауте) с категорической пометой: «Вот те места, в 8-й главе Онегина, которые относятся к его воспоминаниям о нашей встрече у Олениных».
Категоричность мемуаристки в данном случае удостоилась усмешки уже первых пушкинистов: В.П. Гаевский отметил, что генеральша Керн «напрасно приняла на свой счет эти стихи», а П.А. Плетнев засвидетельствовал, что Пушкин имел в виду свою более раннюю «любовь» - Н.В. Строганову (Кочубей). Даже если не искать «похожих» претендентов на роль Татьяны, вышедшей замуж за генерала, то данная ситуация мало напоминает описанную в восьмой главе встречу Онегина с «сей величавой, сей небрежной»: не похожи ни ситуация «светского раута», ни возраст, ни фигура «важного генерала», ни образ самой «неторопливой» и «не говорливой» дамы…
Далее Анна Петровна переходит к созданию «эпической» картинки, иллюстрирующей условное лирическое утверждение «Шли годы…». Об этих «годах» кратко сообщается, что мемуаристка жила «несколько времени в Дерпте, в Риге, в Пскове», а после «возвратилась в Полтавскую губернию к моим родителям». Она предпочитает не говорить ни о своих отношениях с мужем (которого периодически оставляла), ни о характере своего «приятельства» с соседом по полтавскому имению Аркадием Родзянко («милый поэт, умный, любезный и весьма симпатичный человек»). 
Некий «намек» на особый характер этого «приятельства» можно увидеть в сообщаемых деталях, что Родзянко (знакомый с Пушкиным еще по Петербургу) неукоснительно «доставлял» ей его новые произведения, давал читать ей письма Пушкина и шутливое послание, касающееся Керн и содержащее двусмысленный намек. Она, между прочим, сообщает о том, что «Пушкин, возвращаясь с Кавказа, прискакал к нему (Родзянко – В.К.) с ближайшей станции, верхом, без седла, на почтовой лошади, в хомуте…». Других свидетельств этого посещения нет (оно могло происходить лишь на пути Пушкина из Одессы в Михайловское в начале августа 1824 г.) – но детали, приведенные Анной Петровной, подкрепленные цитатами из шутливых стихов и писем Пушкина и Родзянко предполагают некое «доверие». Пушкин, кстати, уже приехав в Михайловское, прекрасно знал о существовании в Полтавской губернии красивой женщины «свободных» нравов и поминал ее еще в ноябре 1824 г. в письме к брату Льву, который ухаживал за ней и даже писал «в Лубны» (XIII, 123). Мемуаристка здесь об этом также не поминает.
Понятно, почему Анна Петровна предпочитает не упоминать о ряде обстоятельств: согласно логике того послания, примененность которого к себе она доказывает, эти «годы» должны быть временем непременного «забвения» ее «небесных черт»…
Затем мемуаристка констатирует «пробуждение души»: «Восхищенная Пушкиным, я страстно хотела увидеть его, и это желание исполнилось во время пребывания моего в доме тетки моей, в Тригорском, в 1825 г., в июне месяце». Пушкин, согласно этим воспоминаниям, испытывает «томление страсти»: «он был очень неровен в обращении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен – и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту». Поэт представлен в романтической позе влюбленности. Эту же цель преследуют и собственно «литературные» указания: Пушкин то рассказывает «демоническую» сказку (будущий «Уединенный домик на Васильевском»), то читает новую поэму «Цыганы».
Эта поза романтической влюбленности Пушкина усиливается тем, что себя, его возлюбленную, Анна Петровна представляет в позе Татьяны из «Евгения Онегина». Наступает кульминационный момент отношений, который, в литературных представлениях мемуаристки, должен был «вдохновить» поэта к написанию знаменитого послания. Описывая этот «кульминационный момент», Анна Петровна держит в голове знаменитые сцены из пушкинского романа в стихах, представляя то «луну» (спутницу Татьяны), то «сад», где происходило любовное томление героини романа в стихах. Дело происходит ночью, во время «прогулки в Михайловское»: 
«Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тетушка с сыном в одном; сестра, Пушкин и я в другом. Ни прежде, ни после я не видала его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов; хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: “J'aime la lune quand elle éclaire un beau visage” (“Я люблю луну, когда она освещает прекрасное лицо” – франц.), хвалил природу и говорил, что он торжествует, воображая в ту минуту, будто Александр Полторацкий остался на крыльце у Олениных, а он уехал со мною <…> Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад. “Приют задумчивых дриад”, с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать».
В этом «воспоминании» - две прямые цитаты из «Онегина», соотнесенные с намеком на задним числом «сконструированную» первую встречу… Далее следует своеобразный «выход» из этой романтической «картинки» - результат ее, ради утверждения которого, собственно, и писались эти воспоминания:
«На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощанье принес мне экземпляр 2-й главы Онегина, в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами:
Я помню чудное мгновенье - и проч. и проч.
Когда я сбиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, не знаю. Стихи эти я сообщила тогда барону Дельвигу, который их поместил в своих Северных цветах. Михаил Иванович Глинка сделал на них прекрасную музыку и оставил их у себя».
За этим «вспомненным» - кажется, со всей откровенностью  и наивностью - эпизодом восстанавливается «второй план», не позволяющий безоговорочно поверить Анне Петровне. Она, например, называет «экземпляр 2-й главы Онегина», - но вторая глава романа в стихах выйдет в свет лишь в октябре 1826 г., больше, чем через год после описанной встречи. А о первой главе Керн вспоминала раньше – как о чем-то «давнопрошедшем», читанном ею еще в период жизни «в Полтавской губернии». 
Она вспоминает отысканный между страницами неразрезанной книги «вчетверо сложенный почтовый лист бумаги» с автографом гениального стихотворения и даже указывает, что этот автограф «оставил у себя» М.И. Глинка. Но этот беловой автограф не сохранился (до нас дошел лишь черновик). Конечно, он мог потеряться, – но непонятно, зачем он мог понадобиться композитору, который писал известную музыку в 1840 г., а стихотворение было напечатано в «Северных цветах на 1827 год», вышедших в конце 1826 г. Оно сразу же было осознано как романс – и многократно перепечатывалось с нотами известных композиторов Н.С. Титова (1829), А.А. Алябьева (1832), Н. Мельгунова (1832), К. Гедике (1833) – все эти романсы появились раньше музыки Глинки!
А в печати это стихотворение появилось опять-таки по инициативе неутомимой Керн. Впервые о «стихах к Анне Петровне» упоминается в письме Дельвига к Пушкину от 15 сентября 1826 г. (XIII, 295): издатель «Северных цветов» просит у автора позволения «завладеть» ими для следующего выпуска альманаха. В это время Анна Петровна, разъехавшись с супругом, живет в Петербурге и активно общается с семьей Дельвигов – текст этого послания издатель «Северных цветов» мог получить только от нее. А год спустя, готовя издание второй части «Стихотворений Александра Пушкина», сам Пушкин в соответствующем списке маркирует его (для себя) как послание «к Керн А.П.К.». Правда, печатает его без всякого намека на адресата…
Наконец, если вернуться к ситуации «неадекватного» поведения Пушкина, который «судорожно выхватил и не хотел возвращать» автограф найденного Керн стихотворения, то его можно истолковать в том смысле, что поэт вдруг подумал о «последствиях» «вручения» одного из самых задушевных своих любовных посланий. В сущности, этот гимн любви не предполагал конкретно выявленного «биографического» адресата: его опорный символ, определяющий смысл всего послания – «гений чистой красоты» - прямо восходит к поэзии В.А. Жуковского («Лалла-Рук», «Я музу юную, бывало…»). У Жуковского же он никак не применялся к «определенной женщине». Год с лишним спустя, когда «стихи к Анне Петровне» стали известны в литературных кругах, Пушкин поневоле должен был смириться с таким «применением». Но все равно не «раскрыл» адресата для широкого круга читателей.
Кроме того, отношения Пушкина к Керн с самого начала не ограничивались любованием ее «чистой красоты». Показательно, что сразу же после приведенного выше эпизода с  «почтовым листом бумаги» в «Воспоминаниях…» Анны Петровны следует рассказ о том, как она летом 1825 г. в Тригорском пела Пушкину романс на стихи И.И. Козлова «Ночь весенняя дышала…». Далее приводится фрагмент из письма Пушкина к Плетневу (в котором восхваляется ее «небесное» пение), ко времени публикации  мемуаров, еще не напечатанный. Но откуда Керн могла взять этот фрагмент? 
Всё объясняется просто. Пушкин, завершив письмо к Плетневу, сделал приписку по-итальянски: «Написано в присутствии этой самой особы, что для каждого должно быть видно» (XIII, 189, 538). Пушкин употребил итальянский язык (которым занимался в это время), чтобы «эта самая особа» не поняла смысла фразы – но показал (и даже, вероятно, дал списать) предшествовавший ей комплимент… Предмет поэтической страсти оказывался неожиданно назойливым.
Анна Керн покинула Тригорское по настоянию его хозяйки П.А. Осиповой – и уехала оттуда вместе с нею и двумя «сестрами», Анной и Екатериной. В Риге, куда они отправились, ее муж состоял военным комендантом. Осипова просто поопасалась оставлять свою родственницу «наедине» с Пушкиным: сложившиеся между ними отношения могли Бог знает куда завести. Через два дня после отъезда соседок Пушкин пишет письмо Анне Вульф, большой пассаж в котором посвящен попытке определить для себя характер отношений с ее кузиной. Пушкин судорожно пытается сформулировать собственное чувство – и приходит к чему-то необычному:
«Каждую ночь гуляю саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа, я пишу много стихов — всё это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье (19-го июля 1825 г., в день отъезда Керн – В.К.) со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, между тем мне было только досадно, — и всё же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого, — нет, лучше не говорите, она только посмеется надо мной, это очаровательное создание. Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее, — слышите? — да, презираю, несмотря на всё удивление, которое должно вызвать в ней столь непривычное для нее чувство» (XIII, 190-191, 538-539; оригинал по-французски; курсив наш).
Собственно, эта странная смесь обожания и презрения продолжается и в последующих отношениях. Сначала идут письма в Ригу с любовными комплиментами – и плохо скрытым раздражением против «проклятого г-на Керна» (XIII, 208). Затем до Пушкина доходит известие об интимных отношениях Анны Петровны с ее кузеном Алексеем Вульфом, – а когда в начале октября Керн приезжает в Тригорское вместе с мужем, последний уже не кажется ему неприятным. В письме к А.Н. Вульфу от 10 октября он отмечает: «Муж ее очень милый человек, мы познакомились и подружились» (XIII, 237). Но к самой Керн отношение меняется. В том же письме Пушкин сообщает, что пишет «подражание» скабрезным стихам Н.М. Языкова, и, непосредственно после упоминания о «приезде Анны Петровны» приводит их «начало»:
				Как широко,
				Как глубоко!
       			Нет, Бога ради,
				Позволь мне сзади – etc. (XIII, 237)
В декабре 1825 г. Пушкин, узнав о близком разводе Анны Петровны с мужем, пишет ей в Ригу вполне «деловое» письмо: благодарит за присланное издание Байрона и надеется на продолжение начавшихся в Михайловском интимных отношений: «Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к Вам…» (XIII, 249, 550). Когда же в апреле 1826 г. мадам Керн переехала в Петербург, Пушкин уже пишет о ней тому же Вульфу с явной насмешкой и иронией: «…что делает Вавилонская блудница Анна Петровна? Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича. Мое дело — сторона; но что скажете вы? Я писал ей: Vous avez placé vos enfants, c'est trés bien. Mais avez-vous placé votre mari? celui-ci est bien plus embarassant (Вы пристроили ваших детей – это превосходно. Но пристроили ли вы вашего мужа? Последний – гораздо большая помеха – франц.)» (XIII, 275).  
Естественно, что письмо Пушкина, которое тот процитировал Вульфу, Анна Петровна уничтожила… Но общее отношение поэта к «Вавилонской блуднице», изменяющей мужу то со своим кузеном, то с уланским офицером И.А. Болтиным, определилось окончательно. Показательно, что в этом круге отношений Е.Ф. Керн выступает не как «рогоносец величавый», а как «почтенная» и даже «страдательная» сторона конфликта.
В 1827 году, появившись после ссылки в Петербурге, Пушкин (пишет Керн) поначалу «весьма редко», «иногда заходил» к ней, произнося «любезности». Сближение с «Вавилонской блудницей» возобновилось лишь «зимой 1828 года»: в этот период поэт начал «часто входить ко мне в комнату», рассказывал анекдоты, писал шутливые стихи в ее альбом. Но относился к ней соответственно – показательна «попутная» фраза, небрежно брошенная им в письме к С.А. Соболевскому от февраля 1828 г. Письмо вполне деловое, посвящено «денежным» делам, – но начинается вполне по-мужски: «Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-de Kern, которую с помощью Божией я на днях <--->» (XIV, 5).
Великий пушкинист Б.Л. Модзалевский так прокомментировал в 1928 г. это эпистолярное пушкинское замечание: «В статье своей об Анне Петровне Керн, которой Пушкин 19 июля 1825 г. посвятил стихотворение “Я помню чудное мгновенье” и писал пламенные письма, мы высказали предположение, что поэт в настоящем письме своем к Соболевскому, поддаваясь циническому тону последнего, выразился так цинически о предмете своего восторженного поклонения лишь “для красного словца”. Мы не допускали тогда возможности столь грубого выражения о “гении   чистой   красоты”, о женщине молодой и несчастной, которая с таким добродушием и симпатиею рассказывает о Пушкине в Воспоминаниях своих, относящихся именно к зиме 1827-1828 г. Но теперь, после опубликования М.Л. Гофманом дневников А.Н. Вульфа, раскрывших совершенно невероятный любовный быт и взаимные отношения тогдашней молодежи обоих полов, — а также с очевидностью показавших интимную близость А.П. Керн и ее сестры с их двоюродным бpaтом А.Н. Вульфом, — остается допустить полную вероятность того, что Пушкин не прихвастнул перед своим чувственным приятелем — Калибаном. <…> Соболевский, осень 1827 года проводивший в Петербурге, был частым посетителем барона А.А. Дельвига, у которого постоянно бывала А.П. Керн, жившая в одном с ним доме и дружившая с его женою, баронессою С.М. Дельвиг. Он, как выражались в те времена, также “волочился за нею”, хотя барон А.И. Дельвиг и пишет в своих Воспоминаниях (Ч. I. С.74), что “в 1827 году А.П. Керн была уже менее хороша собою, и Соболевский, говоря за ужином, что на Керн трудно приискать   рифму, ничего  не  мог придумать лучшего, как сказать:
У мадамы Керны
Ноги скверны”»
Уже к концу 1828 г. Пушкин отошел от интимных отношений с «мадамой Керной» - та не без ревности отметила в «Воспоминаниях»: «В это время он очень усердно ухаживал за одной особой, к которой были написаны стихи “Город пышный, город бедный…” и “Пред ней, задумавшись, стою…”». А в 1830-х гг. не упоминал про нее и в письмах – разве что в письме к жене от 29 сентября 1835 г. заметил: «Ты мне переслала записку от Md Kern; дура вздумала переводить Занда…» (XVI, 51). 
Мы привыкли к тому, что мемуары А.П. Керн «отличаются точностью, правдивостью и скромностью». Это так – но с точки зрения «метатекста» они представляют собой удавшуюся попытку неглупой и тонкой женщины создать на основе пушкинского творчества некий биографический «спектакль», который реализуется как художественное целое лишь благодаря многочисленным смысловым лакунам. Стоит заполнить эти лакуны – и так замечательно выстроенный Анной Петровной «спектакль» разваливается…
Впрочем, он в конечном итоге «развалился» и у самой Керн. После успеха первых своих «Воспоминаний о Пушкине» она написала еще серию таких же, – а в последних по времени («Три встречи с императором Александром Павловичем») высказала о Пушкине проницательную мысль: «Я думаю, он никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры». В сущности, это признание «биографической» несостоятельности и того «чудного мгновенья», которое Анна Петровна так уверенно отнесла к себе, – ибо где же еще выразилось чувство истинной любви, как не в этом классическом признании поэта?

						*
Собственно, мы пришли к тому, с чего начали: определять «биографически» атмосферу того или иного стихотворного «признания» Пушкина (при том, что он, возможно, и в самом деле «никогда не пел любовь, не воплощая ее в определенной женщине») – занятие почти бесперспективное. При предпочтении же собственно литературной составляющей всё еще более осложняется.
  Н.И. Клейман в свое время подметил странную логику любовного объяснения в классическом «любовном» стихотворении Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» (1829), «адресатом» которого называли многих женщин: от М.Н. Волконской-Раевской до Н.Н. Гончаровой… Но вдумаемся в логику декларированного «любовного» чувства:
			…Мне грустно и легко: печаль моя светла,
			Печаль моя полна тобою.
			Тобой, одной тобой… Унынья моего
			Ничто не мучит, не тревожит,
			И сердце вновь горит и любит оттого,
			Что не любить оно не может (III, 158).
Странное ощущение любовной страсти, соединенной с «нерастревоженным» и «немучительным» унынием. В.С. Листов указал: «если попытаться передать смысл финальных строк стихотворения, то получится примерно вот что: “Мадам! Я, конечно, люблю Вас, но вовсе не потому, что Вы так прекрасны. Я люблю Вас потому, что так уж устроено сердце поэта: не любить оно не может”. Если такая мысль обращена к женщине, то - согласимся – для нее, для женщины, это просто оскорбительно».
Но из этого вовсе не следует, как настаивает тот же В.С. Листов, что Пушкин «посвятил свое стихотворение родине, России» . Существо возможной «женской обиды», которую гипотетически прогнозирует исследователь, сводится к тому обстоятельству, что в роли объекта любовной страсти (обозначенного местоимением «ты») может выступить принципиально любая избранница, к которой в данный момент притягивается сердце поэта. Женщине должно быть оскорбительно, что она – не единственная, что сердце поэта в принципе не может оставаться «пустым». Это признание отнюдь не «зачеркивает» собственно интимного, любовного чувства, которое декларируется стихотворением.
В.С. Листов привел этот пример как часть доказательства своей «парадоксальной» гипотезы о так называемом «посвящении “Полтавы”» - по его мнению, объектом этого «посвящения» оказывается Москва (воспринятая как «женский» символ России). Между тем, все предшествовавшие исследователи относили этот текст непременно к конкретной женщине – и из черновых набросков его почерпнули даже важное для нашей темы сочетание утаенная любовь:
Тебе — но голос музы тёмной 
Коснётся ль уха твоего? 
Поймёшь ли ты душою скромной 
Стремленье сердца моего? 
Иль посвящение поэта, 
Как некогда его любовь, 
Перед тобою без ответа 
Пройдёт непризнанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки, 
Бывало, милые тебе –
И думай, что во дни разлуки, 
В моей изменчивой судьбе, 
Твоя печальная пустыня,
Последний звук твоих речей
Одно сокровище, святыня
Одна любовь души моей (V, 17).
Этот текст, многократно становившийся предметом самостоятельного исследования, как будто предполагает, во-первых, несомненную обращенность к «возлюбленной» (причем, к «возлюбленной» особого рода – к той, образ которой поэт несет с собою всю жизнь); во-вторых, как будто провоцирует к ответу на вопрос: кто имеется в виду? С другой стороны, он является посвящением к сложной по содержанию поэме, несшей важную для Пушкина историософскую идею. А, как справедливо заметил тот же Листов, «предметы, которым в основном посвящена “Полтава”, поэт не обсуждал с дамами…». И действительно, «трудно вообразить себе женщину, вскружившую голову молодому Пушкину, которой бы он десять лет спустя решился напомнить о своем чувстве через эпизод петровского времени…»
Но не менее трудно вообразить некий «феминистский» символ, к которому могло бы быть обращено это, в сущности, любовное посвящение. Прежде всего, поэт прямо говорит в нем, что «тебе» не понять существа представленной поэмы: «узнай, по крайней мере, звуки, бывало, милые тебе» - вот всё, что можно требовать от предмета «посвящения». «Москва» на фоне этого утверждения тоже как-то не воспринимается: в содержании самой «Полтавы» представлена как раз та эпоха, в которую древняя столица России превращалась из ее символа в «порфироносную вдову» - почётная, но невыразительная роль!
Всё дело, кажется, в том, что Пушкин изначально не предполагал никакой «конкретики» при поисках «адресата» посвящения (и, соответственно, всей поэмы). Он просто выражал свою заветную мысль о том, что о чем бы ни писал поэт – о сегодняшнем ли явлении «гения чистой красоты» или о «делах давно минувших дней» - он апеллирует к своему поэтическому сознанию («сердцу»), которое по определению «не любить не может»! 
Конкретно детализированный женский образ мы могли бы, кажется, отыскать в пушкинской драматургии: именно в драме, в соответствии с законами жанра, персонаж должен представать действенным, активным и детализированным в своей характеристике. Но что странно: как раз в драматических созданиях Пушкина – в отличие от его лирики, поэм или повестей – полноценного женского образа-то и нет. Более того: в пушкинских драмах женщина и женская любовь, как правило, играют странную роль.
Вот в «Борисе Годунове» (сцена «Царские палаты») появляется царская дочь Ксения, плачущая по умершем женихе (герцоге Иоанне, брате датского короля). Жениха этого Ксения, согласно тогдашним обычаям, никогда не видела: «в рукописи, в начале сцены, исключенной из печатной редакции, Ксения спрашивала Федора: “Братец, а братец! скажи, королевич похож был на мой образок?”» Тем не менее, Ксения заявляет: «Никогда не утешусь, вечно по тебе буду плакать» (VII, 42). Мудрая Мамка тут же отвечает на это заявление словами народной песни: «И, царевна! девица плачет, что роса падет; взойдет солнце, росу высушит» (VII, 42). Приговор Мамки в этом случае становится оценкой женской верности…
Оценка женской любви дана в сцене «Ночь. Сад. Фонтан». Л.М. Лотман объясняет, почему эта сцена «подверглась дружным нападениям современной поэту критики». Современникам показалась непонятной прежде всего «реакция Марины, одержимой единственной страстью – честолюбием красавицы, “волшебный, сладкий голос” которой мгновенно превращался в шипение змеи, которая “и пугает, и вьется, и ползет, скользит из рук, шипит, грозит и жалит” – все эти резкие переходы чувств и побуждений, вся эта роковая схватка мужчины и женщины, захваченных идеей борьбы за власть, представлялись более “мирным”, привыкшим к стабильной обстановке оппонентам поэта неправдоподобными». Тем не менее, Пушкин сознательно идет на видимое «неправдоподобие», которое отражает его представление о характере женщины.
Вот в «Скупом рыцаре» возникает (в речах Альбера) «сама Клотильда» (VII, 102), которая славна тем, что «невольно закричала» при едва не свершившемся на ее глазах «турнирном» убийстве. С желанием угодить этой самой «Клотильде», в сущности, связаны и «торгашеские» нотки в рассуждениях Альбера, который сожалеет о том, что снял с побежденного «нагрудник венецианский»: «А снял бы я, когда б не стало стыдно / Мне дам и герцога…» (VII, 101).  И рядом (в монологе Барона) – появляется «вдова», стоящая на коленях «с тремя детьми» (VII, 111), которая, в сущности, оказывается «притворщицей», не желающей отдавать «мужнин долг» и готовой пойти на унижения ради денег…
Вот единственная женщина из «Моцарта и Сальери» - «Изора», оставившая мужу в «последний дар» яд. Этот дар – «заветный дар любви», перешедший «в чашу дружбы», стал орудием «зависти» (VII, 128-129). Сколь же предусмотрительна женская любовь!
Внешне прекрасные женщины, возлюбленные Дон Гуана из «Каменного гостя», оказываются тоже не очень моральными существами. Переменчивая Лаура, блистающая своим «великолепным эгоцентризмом». Донна Анна, в которой бросается в глаза «простодушие, едва ли не граничащее с простоватостью». Или «бедная Инеза» - даже вспоминающему о ней возлюбленному Дон Гуану понятно, что «мало было в ней истинно прекрасного» (VII, 139). А если что и было «прекрасного», то разве что в поэтическом воображении самого Дон Гуана. А его поэтическое воображение и не нуждается, собственно, в восприятии реального объекта страсти: 
					Дон Гуан
						Ее совсем не видно
				Под этим вдовьим черным покрывалом
				Лишь узенькую пятку я заметил.
					Лепорелло
				Довольно с вас. У вас воображенье
				В минуту дорисует остальное… (VII, 143)
Здесь Пушкин как будто зафиксировал тот исходный момент в создании лирического стихотворения вообще: исходный толчок для проявления любовного чувства дает не конкретное представление об «определенной женщине», а «пересоздающее» это представление воображенье. 

						*
Воображенье – это вообще одна из важнейших категорий художественного мышления Пушкина, которая существенно отличалась даже от соответствующих представлений лирических поэтов его времени.
Для людей пушкинской эпохи «воображение» - слово с элегической семантикой, осознававшееся как синоним некоей «мечты», противостоящей «низкой» реальности. Вот как представало «воображение» в поэзии молодого К.Н. Батюшкова:
				Правда, что воображение
				Убирает всё рукой своей,
				Сыплет розаны на терние,
				И поэт с душой спокойною
				Веселее Креза с золотом.
						«К Филисе» (1804)
А «спокойствие души» поэта обеспечивается тем, что он живет в «мечтаемом» мире:
			Мы сказки любим все, мы – дети, но большие,
			Что в истине пустой? Она лишь ум сушит,
				Мечта всё в мире золотит
					И от печали злыя
					Мечта нам щит.
						«Послание к Н.И. Гнедичу» (1805)
Еще последовательнее это представление восстанавливал В.А. Жуковский:
			Не лучший ли нам друг воображенье?
			И не оно ль волшебным фонарем
			Являет нам на плате роковом
			Блестящее блаженства провиденье?
			О друг мой! Ум всех радостей палач!..
						«К А.Н. Арбеневой» (1812)
Собственно, такой путь «воображения», отделенного от «разума», и обеспечивал истинную свободу поэтического творчества. Этот путь намечал, например, А.А. Дельвиг в отрывке, написанном на рубеже 1820-1830-х гг.:
				Когда крылам воображенья
				Ты вдохновенный миг отдашь,
				Презри земные обольщенья,
				Схвати, художник, карандаш.
				Богами на сии мгновенья
				Весь озаряется дух наш.
				Ты вскрикнешь: в тайне я творенья
				Постигнул помысл, боги, ваш.
Если у Жуковского или Батюшкова «воображение» оказывалось синонимом «мечты», то Пушкин изначально рассматривает его несколько иначе. Его воображенье – это прежде всего высокий настрой души, состояние творческого «парения». Возражая известной статье В.К. Кюхельбекера («О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», 1824), Пушкин, в частности, вырабатывает формулу: «Восторг есть напряженное состояние единого воображения» (XI, 42). «Воображение» предстает категорией, через которую осмысливается отношение поэзии к действительности – и одновременно как способность представлять действительность сообразно своему идеалу. При этом воображенье отделяется от мечты: это не «мечта», а, скорее, тот идеальный образ мира, который живет в душе художника – и наделен собственной реальностью; не просто «сон разума», а продуцирующая творческая способность. Воображенье не обманывает (подобно «мечте»), и потому не может быть подвергнуто сомнению ни как реальная ценность, ни как особого рода действительность. Более того: в конечном счете, воображение оказывается синонимом творческого конструирования действительности – в том числе и к идеалу любви.
Воображеньем Пушкин щедро наделяет Татьяну, любимый женский персонаж «Евгения Онегина»:
Воображаясь героиной
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит… (VI, 55)
Эта способность «воображаться», собственно, и становится основной данностью Татьяниного письма к Онегину. Показательно еще, что воображенье рифмуется с томленьем:
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь… (VI, 54)
Воображенье стремится опередить жизненный опыт, требует от действительности точного соблюдения идеалу. И, в конечном итоге, заменяет юной героине действительность… Но это же воображенье позволяет Татьяне (во время посещения кабинета уехавшего Онегина в седьмой главе романа) абсолютно  точно разгадать существо личности своего возлюбленного, «чудака печального и опасного», отразившееся в любимых им книгах. Причем, чувство любви в этом случае позволяет мобилизовать «воображение мятежное» (VI, 62), которое проделывает очень точную и трезвую конструирующую работу.
Показательно, что и у героя романа в стихах, отнюдь не избалованного обостренным воображением, оно «просыпается» вместе с наступлением любовного чувства:
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним Воображенье
Свой пестрый мечет фараон… (VI, 183) 
Именно в свете воображенья Онегин получает возможность оценить свою неудавшуюся жизнь – и осознать всю недостижимость счастья, которое так и не заменили «вольность и покой». При этом Воображенье написано с большой буквы (как некое «одушевленное» и значимое явление) и сопоставлено с карточной игрой («фараон»), таинственным образом связанной с «угадыванием будущего». Просветляющая работа воображенья оказывается парадоксально связана с универсальной способностью человека «почувствовать», увидеть то, что в иных случаях остается «невидимым».
Именно эта работа мобилизующего воображенья лежит в основе большинства лирических любовных признаний Пушкина. И искать для каждого из них в биографии поэта какую-то «определенную женщину» - чтобы торжественно «молвить»: вот она! – суть занятие, по меньшей мере, бесперспективное.

«Голубка дряхлая моя!..»

Уже в 1838 г., в первом биографическом очерке, посвященном покойному Пушкину, его литературный приятель П.А. Плетнев счел нужным сообщить читателям: «В одиночестве нередко бывала собеседницею поэта старушка, его няня, трогательно воспетая в стихах Языкова».
Эти стихи Н.М. Языкова – «К няне А.С. П<ушкин>а» - были опубликованы (в «Северных цветах на 1828 год») еще при жизни няни. Они датированы поэтом 17 мая 1827 г. и в сопроводительном письме охарактеризованы как «обещанное послание к няне», «шутка стихотворная, плод раздумья сердечного и умственного». Приведем их целиком:
Свет Родионовна, забуду ли тебя?
В те дни, как, сельскую свободу возлюби,
Я покидал для ней и славу, и науки,
И немцев, и сей град профессоров и скуки,
Ты, благодатная хозяйка сени той,
Где Пушкин, не сражен суровою судьбой,
Презрев людей, молву, их ласки, их измены,
Священнодействовал при алтаре камены,—
Всегда приветами сердечной доброты
Встречала ты меня, мне здравствовала ты,
Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета,
Ходил я навещать изгнанника-поэта
И мне сопутствовал приятель давний твой,
Ареевых наук питомец молодой.
Как сладостно твое святое хлебосольство
Нам баловало вкус и жажды своевольство;
С каким радушием — красою древних лет —
Ты набирала нам затейливый обед!
Сама и водку нам, и брашна подавала,
И соты, и плоды, и вина уставляла
На милой тесноте старинного стола!
Ты занимала нас — добра и весела — 
Про стародавних бар пленительным рассказом: 
Мы удивлялися почтенным их проказам, 
Мы верили тебе — и смех не прерывал 
Твоих бесхитростных суждений и похвал; 
Свободно говорил язык словоохотный, 
И легкие часы летали беззаботно!
Правда, Языков поначалу перепутал имя няни («сколько помню, ее зовут Васильевна») – начальное обращение было исправлено Пушкиным, пославшим стихотворение в альманах «Северные цветы». Но Языков указал, что это послание – «обещанное». Вряд ли он мог «обещать» его няне (и тут же забыть ее имя!) – скорее всего, это «обещание» было дано самому поэту.
Языков общался с Пушкиным и с его няней «божественным летом» 1826 г., когда с середины июня до середины июля гостил в Тригорском – вместе с сыном его хозяйки П.А. Осиповой Алексеем Вульфом (который вместе с Языковым изучал в Дерпте военные, «Ареевы науки»). Он уже в ту пору получил известность поэта – и желал познакомиться со «старшим» товарищем по ремеслу. В стихотворении рассказывается о пирушке в Михайловском доме поэта, которая особенно Языкову запомнилась. 
К этой же пирушке Языков вернулся в следующем стихотворении, тоже посвященном няне. Называется оно «На смерть няни А.С. П<ушкин>а», но написано было через два года после ее смерти – тоже как будто по просьбе самого Пушкина. Собственно няниной смерти посвящены только первые четыре стиха:
				Я посещу тот крест смиренный,
				Под коим, меж чужих гробов,
				Твой прах улегся, изнуренный
				Трудом и бременем годов.
Основное же содержание языковской элегии – описание всё той же пирушки, в которой участвовали «два певца» и Алексей Вульф, «избравший ратный путь».
Между прочим Языков в этом поэтическом описании оставил замечательную «картинку» того дома, где обретался поэт в 1824-1826 гг., и который был совсем не тот, что видят современные «паломники». Этот «опальный домик» был маленькой постройкой «Елисаветиных времен», имевшей «изрядно потрепанную физиономию»:
			Вон там – обоями худыми
			Где-где прикрытая стена,
			Пол нечиненый, два окна
			И дверь стеклянная меж ними;
			Диван под образом в углу
			Да пара стульев; стол украшен
			Богатством вин и сельских брашен,
			И ты, пришедшая к столу!..
Это поэтическое описание не противоречит прозаическому воспоминанию, оставленному Е.И. Фок: «А в Михайловском как бедствовал страшно: имение-то было запущено… <…> Художник Ге написал на своей картине «Пушкин в селе Михайловском» кабинет совсем неверно. Это – кабинет не Александра Сергеевича, а сына его, Григория Александровича. Комнатка Александра Сергеевича была маленькая, жалкая. Стояли в ней всего-навсе простая кровать деревянная с двумя подушками, одна кожаная, и валялся на ней халат, а стол был ломберный, ободранный: и на нем он писал, и не из чернильницы, а из помадной банки». А.Н. Вульф вспоминает «ветхую хижину» с «шатким крыльцом»; М.И. Осипова – некое «жалкое строение», где всё «глохло, гнило, рушилось…». А сам Пушкин неоднократно поминает «ветхий домик, где жил я с моею бедной няней» (III, 997).
В элегии Языкова «бедная няня» выглядит не такой уж и «бедной»:
Мы пировали. Не дичилась 
Ты нашей доли — и порой 
К своей весне переносилась 
Разгоряченною мечтой; 
Любила слушать наши хоры, 
Живые звуки чуждых стран, 
Речей напоры и отпоры 
И звон стакана об стакан!

Уж гасит ночь свои светила, 
Зарей алеет небосклон; 
Я помню, что-то нам про сон 
Давным-давно ты говорила. 
Напрасно! взял свое токай, 
Шумней удалая пирушка. 
Садись-ка, добрая старушка, 
И с нами бражничать давай
Могила няни Пушкина Арины Родионовны Яковлевой (1758-1828) на Смоленском кладбище в Петербурге была затеряна. Но память – осталась. Известны основные факты ее биографии. Была крепостной Марьи Алексеевны Ганнибал, «мамушки» поэта, жила в селе Кобрино на Белорусском  тракте. Была замужем за крестьянином Федором Матвеевым, родила четверых детей. После смерти мужа (в 1801 г.) вытребована к господам. «Между тем родился Лев Сергеевич, - вспоминала сестра поэта О.С. Павлищева, - и Арине Родионовне поручено было ходить за ним: так она сделалась общею нянею. <…> Была она настоящею представительницею русских нянь: мастерски говорила сказки, знала народные поверья и сыпала пословицами, поговорками». 
Будущий поэт в детстве вряд ли мог адекватно воспринять те кладези устного народного творчества, которые носила в себе «настоящая представительница русских нянь» - и тем неожиданнее и плодотворнее оказалось общение с нею в Михайловской ссылке. В материнской усадьбе, которую Пушкины-старшие воспринимали как «летний домик», Арина Родионовна стала исполнять обязанности «ключницы»: начальствовала над дворовыми девками, командовала (вместе со старостой Архипом и приказчиком Михайлой Калашниковым) неприхотливым усадебным хозяйством, вела текущие расходы. 
Внешность ее мимоходом описана разве что М.И. Осиповой (младшей дочерью владелицы Тригорского) в воспоминаниях, записанных М.И. Семевским: «Это была старушка чрезвычайно почтенная – лицом полная, вся седая, страстно любившая своего питомца, но с одним грешком – любила выпить…» Впрочем, «питомец» ее (как, кстати, и его поэтический друг Языков) это качество особенным «грешком» не считал.
И.И. Пущин в своих известных «Записках о Пушкине» подробно описывает день 11 января 1825 г., когда он специально заехал в Михайловское для свидания с опальным поэтом. Рядом с Пушкиным непременно присутствует няня. Вот друзья встречаются после долгой разлуки. – «Прибежавшая старуха застала нас в объятиях друг друга в том самом виде, как мы попали в дом: один – почти голый, другой – весь забросанный снегом». Вот друзья заходят «в нянину комнату» и видят дворовых девушек за рукодельем: «Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках». Вот «настало время обеда», пьют привезенное Пущиным шампанское – «попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйскою наливкой». Вот – уже к вечеру – потянуло угаром: это няня «велела в других комнатах затопить печи, которые с самого начала зимы не топились». «В порыве досады» Пущин упрекнул няню в неумеренной скаредности. «Видно, однако, мое ворчанье имело некоторое действие, потому что после моего посещения перестали экономничать дровами».
В 1859 г. почитатель Пушкина К.А. Тимофеев записал рассказы его кучера Петра Парфенова. К этому времени «миф об Арине Родионовне» уже пользовался популярностью – и почитатель поэта спросил кучера про няню:
«—   Арину-то  Родионовну?  Как же еще любил-то, она у него вот тут и жила. И он все с ней, коли дома. Чуть встанет утром, уж и бежит ее глядеть:  “здорова ли, мама?” — он ее все мама называл. А она ему, бывало, эдак нараспев (она ведь из-за Гатчины была у них взята, с Суйды, там эдак все певком говорят):  “батюшка ты, за что меня все мамой зовешь, какая я тебе мать”.
—   Разумеется, ты мне мать:  не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила.— И уже чуть старуха занеможет там, что ли, он уж все за ней.  <...>
—   А правда ли, Петр, что Александр Сергеевич читывал няне свои стихи и сам любил слушать ее сказки?
—   Да, да, это бывало: сказки она ему рассказывала, а сам он ей читал ли что, не запомню: только точно, что он любил с ней толковать».
Это нежное отношение к михайловской ключнице – как будто не выдумано. Во всяком случае, в контексте обстоятельств пушкинской ссылки оно легко объяснимо. Няня стала единственным существом, которое как будто «разделило» с ним это «изгнание»: «Вот опальный домик / Где жил я с бедной нянею моей / Изгнанником…». Няню вообще-то никто ниоткуда не «изгонял» - она жила и жила: дома… Но в глазах Пушкина она оказалась самым близким человеком, олицетворявшим собою «небезнадежность» этого изгнания.
				Уже старушки нет – уж за стеною
				Не слышу я шагов ее тяжелых,
				Ни кропотливого ее дозора (III, 399).
Отсюда и соотнесение няни с матерью. Ребенком Пушкин называл «мамушкой» Марью Алексеевну (бабушку) – теперь же бабушку, скончавшуюся в 1818 году в Михайловском, заменила ее «наперсница». А Пушкин нуждался в «мамушке», потому что, попав в деревню, вдруг ощутил себя ребенком, как будто заново родившимся для новой жизни.
Во всяком случае, именно с няней связывается новое самоопределение Пушкина.

						*
Впервые о «феномене Арины Родионовны» поведал широкому читателю «первый пушкинист» П.В. Анненков в «Материалах для биографии Александра Сергеевича Пушкина» (1855). Со страниц этой биографии восставал действительно величественный образ:
«Родионовна принадлежала к типическим и благороднейшим лицам русского мира. Соединение добродушия и ворчливости, нежного расположения к молодости с притворной строгостию оставили в сердце Пушкина неизгладимое воспоминание. Он любил ее родственною, неизменною любовью и, в годы возмужалости и славы, беседовал с нею по целым часам. Это объясняется еще и другим важным достоинством Арины Родионовны: весь сказочный русский мир был ей известен как нельзя короче, и передавала она его чрезвычайно оригинально. Поговорки, пословицы, присказки не сходили у ней с языка. Большую часть народных былин и песен, которых Пушкин так много знал, слышал он от Арины Родионовны. Можно сказать с уверенностию, что он обязан своей няне первым знакомством с источниками народной поэзии и впечатлениями ее…».
Очень скоро, однако, многочисленные популяризаторы от литературы, подхватив идею Анненкова о животворном влиянии няни на видимую «перемену» пушкинского творчества в михайловский период, раздули это самое «влияние» до немыслимых размеров. И двадцать лет спустя тот же Анненков в следующем своем капитальном труде («А.С. Пушкин в Александровскую эпоху», 1874), подробно разобрав все «источники» литературных интересов Пушкина, сердито заметил:
«После всего сказанного довольно трудно представить себе, что биографы Пушкина, — впрочем, со слов самого поэта нашего, только понятых ими чересчур узко,— заставляют участвовать в развитии Пушкина и даже направлять это развитие няню его, Арину Родионовну. Это одно из тех недоразумений, которые отходят в область «биографических предрассудков», о которых говорили. По смыслу этого предания выходит так, как будто добрая и ограниченная старушка, Арина Родионовна, играла нечто вроде роли бессознательного, мистического деятеля в жизни своего питомца и открывала ему область народного творчества, благодаря своему знанию русских сказок, песен и преданий. Арина Родионовна была действительно верным и усердным посредником в ознакомлении Пушкина с некоторыми примерами и мотивами народной фантазии, но, конечно, не ее слабая и немощная рука указала поэту ту дорогу, на которой он теперь очутился: тут были указатели другого рода и порядка».
В самом деле: не из-за одной только няни поэт вдруг переменил направление своего творчества. Было еще и увлечение Шекспиром, и углубленное занятие историей (прежде всего – русской!), и попытки переосмыслить свое прошлое творчество. Няня, что называется, появилась в пушкинской жизни в нужное время и в нужном месте.
Показательна хронология этой пушкинской «михайловской перемены». 
9 августа 1824 г. он, после долгого пути, прибывает из Одессы в Михайловское. Здесь он застает в сборе всю семью – «дражайших» отца и мать, «потешного 19-летнего юнца» брата Льва и «27-летнее небесное создание» сестру Ольгу. В старом барском доме поэт занимает одну комнату «возле крыльца, с окном на двор». Поначалу всё идет мирно – и, в общении с семейством и с соседками из Тригорского, Пушкин вроде бы несколько «отходит» от одесских неприятностей.
Поэт много работает; к началу октября завершена третья глава «Онегина», пишутся «Подражания Корану» и много других стихотворений; продолжается работа над «Записками». В конце октября подступают «михайловские» неприятности: происходит крупная ссора с отцом, после которой поэт обращается с мольбой к Жуковскому: «…спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем» (31 октября; XIII, 116).
В начале ноября в Петербург уезжает брат Лев, через неделю после него – сестра Ольга, еще через неделю – родители. Пушкин остается совсем один (даже его верный камердинер Никита Козлов был отправлен ухаживать за Сергеем Львовичем). И тут в его жизни остается няня. В письме к брату (писанном сразу же после отъезда родителей) поэт сообщает:
«Знаешь ли мои занятия? до обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!» (XIII, 121).
Замечание о «недостатках воспитания», между прочим, свидетельствует о том, что в детском возрасте Пушкин совсем «не воспринял» фольклорного богатства, шедшего от няни. Для дворянского ребенка (вроде Петруши Гринева из «Капитанской дочки») няня была чем-то вроде «стремянного Савельича», под «надзором» которого ребенок, как-то само собою, «выучился русской грамоте» (VIII, 279). Савельич «воспитателем» не считался – таковым стал для пушкинского героя невежественный француз Бопре, «проклятый мусье», который (как причитает тот же Савельич) «всему виноват» и стал причиной многих бед для выросшего барича (VIII, 310-311). Савельич и Гринев изначально существуют в разных культурах – и то, что несет в себе Савельич, «культурой» в обществе Гриневых не считается… В такой же оппозиции стояли поначалу Пушкин и Арина Родионовна.
Сохранилось еще одно странное свидетельство Пушкина о няне, которое сохранилось в виде чернового наброска во «второй масонской» тетради (ПД 835, л. 41 об.). Оно также относится к этому же времени (рядом в тетради – наброски начальных строф четвертой главы «Онегина») и идентифицировано пушкинистами как «черновое письмо к Д.М. Шварцу от 4-8 декабря 1824 г.». Вот этот текст, публикуемый с уточнениями по автографу (с восстановлением зачеркнутых и недописанных слов):
«Буря, кажется, успокоилась, осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда и подать вам голос, милый Дм<итрий?> Мак<симович?>. Вот уже 4 месяца, как нахожусь я в глухой деревне — скучно, да нечего делать; здесь нет ни моря, ни голубова неба полудня, ни итальянской оперы, [ни вас друзья мои]. Но за то нет — ни саранчи, ни Милордов Уор<онцовых>. Уединение мое совершенно — праздность [моя] торжественна [и совершенно уеди<ненна>]. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством, и то вижу его довольно редко [совершенный Онегин] — целый день верьхом — вечером слушаю сказки моей Няни, оригинала няни Татьяны; [котор] вы, кажется, раз ее видели, она единственная моя подруга — и с нею [одною] только мне нескучно. [Я в [начал] переписке с од<ними> только с Ж<уковским> и В<яземским>] (долго крепился, но не утерпел). Об Одессе ни слуху ни духу. Сердце вести просит — долго не смел затеять переписку с оставленными товарищами… Ради Бога! слово живое об Одессе — скажите мне, что у вас делается — скажите, во-первых [что] выздоровела ли маленькая Гр. Гурьева, я сердечно желаю всего счастья, почт<ения> и благ<ополучия>» (XIII, 129, 404).
Многие смысловые знаки этого текста оказываются необъяснимы с житейской точки зрения при восприятии его как  письма. 
Оно известно только в черновом наброске – и непонятно, было ли оно перебелено и отправлено по назначению. Первую фразу его (о «буре») Пушкин восемь месяцев спустя буквально повторил в письме к В.И. Туманскому от 13 августа 1825 г. (XIII, 205), отправленному тоже в Одессу.
Не очень ясно, кому могло быть адресовано это письмо. П.В. Анненков, опубликовавший этот текст, полагал, что «Дм. Мак» - это Д.М. Княжевич (что и было принято позднейшими исследователями). Однако в 1925 г. М.П. Алексеев доказал, что Княжевич не мог быть адресатом этого письма: он не жил одновременно с Пушкиным в Одессе. Между тем, здесь несомненны «одесская» установка послания и «одесские» реалии: Пушкин, например, спрашивает о здоровье «маленькой Гр. Гурьевой». Согласно комментарию Б.Л. Модзалевского, имеется в виду семилетняя дочь Одесского градоначальника, которая долго хворала и умерла через несколько дней после отъезда Пушкина из Одессы.
При подготовке Большого Академического издания Л.Б. Модзалевский нашел другого «Дм. Мак.», который, в отличие от Княжевича, мог быть «одесским» адресатом этого письма. Это – Дмитрий Максимович Шварц (1797-1839), чиновник канцелярии Воронцова, имя которого упоминалось в письме к Пушкину Ф.Ф. Вигеля из Кишинева от 8 октября 1823 г. (XIII, 63). Из мемуаристов о Шварце упоминает только М.Д. Бутурлин, назвавший его в числе обедавших с Пушкиным в ресторане Отона в июле 1824 г. Больше в биографии поэта этот его сослуживец (если не считать нашего «письма») не упоминается. Так что если он и был одесским знакомым Пушкина – то совсем не близким.
Почему же именно этому «неблизкому» знакомому Пушкин – единственному из «одесситов»! – пишет письмо в очень сложный период своей жизни? И доверяет ему, как видно из содержания, очень интимные вещи. Укажем хотя бы на некоторые «темные места» этого чернового письма.
Буря, кажется, успокоилась, осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда… Какая «буря» имеется в виду? Если та, что разразилась над Пушкиным в Одессе, то она «успокоилась» уже давно. А если новая «михайловская», возникшая после ссоры с отцом, – то откуда про нее знать Шварцу? Можно, конечно, предположить, что начальная фраза письма – это некая «условная» фраза для эпистолярного общения одесских приятелей («цицероновы авгуры»), – не случайно ею же Пушкин начинал позднейшее письмо к другому «одесситу» В.И. Туманскому (посвященное, в основном, карточным долгам). Но не слишком ли «литературна» эта фраза?
…вы, кажется, раз ее видели… - замечание об Арине Родионовне. Но где и когда ее мог видеть одесский приятель Пушкина? Можно, конечно, предположить, что Шварц тоже недавно бывал в Опоческом уезде Псковской губернии, – но почему же тогда Пушкин пишет ему письмо, в котором расспрашивает об одесских делах?
…вечером слушаю сказки моей Няни, оригинала няни Татьяны… Это – самое непонятное указание, которое чаще всего приводится в популярных работах о Пушкине. Но ведь «няня Татьяны» появляется лишь в третьей главе «Онегина», которой Шварц никак не мог ни читать (она появится лишь в 1827 г.), ни слышать, поскольку сцена разговора Татьяны и няни (которую Белинский назвал «чудом художественного совершенства») написана уже в Михайловском. Даже если предположить, что Пушкин «рассказал» Шварцу еще не написанную сцену, то и это невероятно: вряд ли она существовала в Одессе даже в сознании Пушкина!
Между тем, если учесть положение этого черновика во «второй масонской» тетради, датировка его (начало декабря 1824 г.) сомнений не вызывает. Он находится на одном листе с черновой строфой IV д четвертой главы «Онегина» (не вошедшей в окончательный текст романа – VI, 342) и черновым наброском стихотворения «Лизе страшно полюбить…» (II, 359). Оба текста датируются этим же временем. К тому же после этого «письма» в тетради ПД 835 – два вырванных листа.
В пушкинском окружении трудно найти адресата (пусть и не «Дм. Мак.»), которому бы он в конце 1824 г. сообщил, что его няня – «оригинал няни Татьяны». Так что перед нами как будто «не совсем письмо», а некий документ другого назначения. Он писан, несомненно, «для себя»: кто же еще, кроме самого автора, может знать только что написанную «няню Татьяны»? 
Заметим, что в этот период – на рубеже 1824-1825 гг. – Пушкин очень активно обращается к «нетрадиционной» прозе. Буквально «рядом» (в «соседние» с «письмом к Шварцу» дни) пишется черновой «<Воображаемый разговор с Александром I>» (в «Летописи…» он датирован 8-10 декабря). Тогда же – «Отрывок из письма к Д*» - реальное письмо к Дельвигу, переосмысленное как «общеинтересное» дополнение к «Бахчисарайскому фонтану». В это же время Пушкин активно работает над автобиографическими записками, вскоре уничтоженными, но чрезычайно важными для эволюции его как прозаика. К ряду подобных «экспериментальных» опытов, ориентированных на биографическое «я», должен, кажется, относиться и этот текст.
В.С. Листов подробно рассмотревший с точки зрения пушкинского «биографизма» его «Воображаемый разговор с Александром I», заметил, что этот текст напрасно помещен в том пушкинской критики и публицистики: «Конечно, это весьма специфическое произведение Пушкина, но таких материй, как критика и публицистика, в нем не больше, чем в других, чисто художественных сочинениях автора. Не только вымышленность ситуации, но и явная условность действующих лиц тяготеет здесь больше к беседе Гринева с Пугачевым или к диалогу Маши с Екатериной, чем к документированной газетно-журнальной выходке. Ничто не мешает нам видеть в “Воображаемом разговоре...” явные признаки художественной прозы, а может быть, и драматургии».
Не меньше признаков «художественной прозы», ориентированной на авторское «я», находим и в интересующем нас «письме». Оно откровенно «литературно»: сначала - метафорический образ «успокоившейся» бури, потом – воспоминание об «одесских» днях, сопоставленное с сегодняшними. Причем, дано это сопоставление с прямым указанием на Онегина, героя принципиально нового произведения. Того же рода – отсылка к «Онегину» же в связи с упоминанием «сказок моей Няни, оригинала няни Татьяны»…

						*
Для нас в данном случае важно, что Пушкин изначально воспринял няню не только как персонажа эпистолярного сообщения, но и в собственно литературном – даже в игровом плане. Ведь он, в сущности «играет». То качество «оригинального» персонажа, которое особенно им ценится, отсутствует у персонажа «литературного». В «Онегине» няня Татьяны «Филиппьевна седая» - никаких «сказок» не рассказывает! Она сама признается, что уже не в силах помнить «сказки»:
						Я, бывало,
				Хранила в памяти не мало
				Старинных былей, небылиц
				Про злых духов и про девиц;
				А нынче всё мне тёмно, Таня:
				Что знала, то забыла. Да,
				Пришла худая череда!
				Зашибло… ( VI, 58-59)
И, будучи глубокой старухой, рассказывает совсем другую историю: про «старые года» - историю, которая демонстрирует пропасть между сознанием европейски воспитанной дворянки – и крестьянки, выданной замуж девочкой («А было мне тринадцать лет»). Если основополагающим чувством для дворянской девушки пушкинского времени было ощущение любви («Я… знаешь няня… влюблена»), то для няни «любовь» - это чужеродное и абсолютно запретное чувство («А то бы согнала со света / Меня покойница свекровь»). Любовь становится жизнетворческим ощущением в определенный «сензитивный» период полового созревания: «Пора пришла, она влюбилась». А для няни всё наоборот: сначала она вышла замуж (и, может быть, даже стала матерью), а когда «пора пришла» - само ощущение влюбленности представало в народном сознании как тягчайший грех.
Но Татьяне почему-то нужна именно эта, «несказочная» история.
Да и сам Пушкин почему-то исключил из первоначального текста «Онегина» упоминание о няне, рассказывающей сказки. В беловой рукописи няня названа «Фадеевной» и предстает единственной «воспитательницей» сестер Лариных:
Ни дура Англинской породы,
Ни своенравная Мамзель,
В России по уставу моды
Необходимые досель,
Не стали портить Ольги милой
Фадеевна рукою хилой
Ее качала колыбель
Она же ей стлала постель
Она ж за Ольгою ходила
Бову рассказывала ей
Чесала шелк ее кудрей
Читать — помилуй мя — учила
Да раздевала ввечеру
Ее да старшую сестру (VI, 566-567).
Здесь «Фадеевна», рассказывающая «Бову», немногим отличается от «мамушки» из юношеского стихотворения «Сон», рассказывающей мальчику перед сном «о мертвецах, о подвигах Бовы». Почему-то Пушкину нужно иное – и он, осознающий, что няня из «Онегина» похожа на ее «оригинал», т.е. на Арину Родионовну, лишает ее способности рассказывать «сказки».
Да и раньше она рассказывала не собственно сказки (в нашем понимании этого слова), а старинные были, небылицы. И Татьяна воспринимала их не как «сказки», а как преданья простонародной старины. И – что немаловажно, верила им.
Вернемся к хрестоматийному высказыванию из письма Пушкина к брату от второй половины ноября 1824 г.: «…вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!». В сущности, Пушкин констатирует некое новое ощущение от известных ему образцов русского фольклора – ведь абсолютно точно известно, что еще в пору работы над «Русланом и Людмилой», за шесть-семь лет до того, как он высказал своё восхищение «няниными сказками», он уже был знаком и с повестями Чулкова и Левшина, ориентированными на волшебные сказки, и с лубочными изданиями, и со «Сборником Кирши Данилова»! Чем же его так привлекли нянины «старинные были, небылицы» в данном случае?
В первой половине 19-го века понятие сказка еще не было ограничено обозначением точно определенного жанра словесного творчества и сохраняло свою этимологическую основу: сказка - это не что иное, как «действие по глаголу сказывать» (В.И.Даль). Это понятие могло применяться и в случаях «делового показания» («сказка о женихе и невесте» - удостоверение в том, что они не родственники), и в случаях «именного списка» («ревизские сказки»). Но уже вычленялось основное значение: «Сказка, вымышленный рассказ, небывалая и даже несбыточная повесть» (В.И.Даль). Это основное значение, в свою очередь, предполагало две возможности словоупотребления: сказка как выдумка, вымысел, небылица - и сказка как повествовательное произведение с установкой на вымысел.
В основном тексте пушкинской поэмы «Руслан и Людмила» произведение ни разу не обозначено как сказка. Это – именно шутливая «богатырская поэма». Обозначение сказка,  между тем, фигурирует именно в знаменитом «Прологе» к поэме: «У лукоморья дуб зеленый…» и т.д. В нем трижды повторяется слово сказка, в остальной поэме отсутствующее, и подчеркивается, что все события поэмы - не иначе как «сказка»:
                 Одну я помню: сказку эту
                 Поведаю теперь я свету... (IV, 6)
«Песнь первая» в «Руслане и Людмиле» была единственной из шести песен, которая в издании 1820 года была лишена авторского вступления. Во втором издании, предпринятом в 1828 году, Пушкин исправил этот «недосмотр». Написан этот «Пролог» был как раз в михайловской ссылке. Он, вероятно, создавался без прямой соотнесенности с юношеской поэмой (возможно, это было начало какого-то иного замысла). Но – в обязательной соотнесенности со «сказками старой няни».
Дело в том, что это начало «Пролога…» заимствовано Пушкиным из его записи народной сказки, которая позднее была положена в основу «Сказки о царе Салтане»: «...у моря лукоморья стоит дуб, а на том дубу золотые цепи и по тем цепям ходит кот; в верх идет сказки сказывает вниз идет песни поет». А сама народная сказка была записана осенью-зимой 1824 г. от Арины Родионовны.
В.Г. Белинский снисходительно относился к утверждениям о «народности» «Руслана и Людмилы». Тем не менее, он выделил ее начало, «прибавленное» позднее: «О прологе к “Руслану и Людмиле” действительно можно сказать: “Тут русский дух, тут Русью пахнет”; но этот пролог явился только при втором издании поэмы, то есть через восемь лет после первого ее издания, стало быть, тогда, как Пушкин уже настоящим образом вник в дух народной русской поэзии. Первые семнадцать стихов, которыми начинается “Руслан и Людмила”, от стиха “Дела давно минувших дней” до стиха “И низко кланялись гостям”, действительно пахнут Русью, но ими начинается и ими же оканчивается русский дух всей этой поэмы; больше в ней его слыхом не слыхать, видом не видать. Мы даже подозреваем, что не были ли эти семнадцать счастливых стихов поводом к присочинению к ним всей поэмы».
Но чем принципиально отличается это начало от всего последующего действия «Руслана…»? 
Жанровое указание «сказка» подкреплено в этом «Прологе…» нагнетанием собственно «сказочных» персонажей: кот учёный  (в черновике – «не схожий ни с одним котом» - IV, 276), леший, русалка, избушка на курьих ножках, царевна, бурый волк и т.д. Тут же - сказочные реквизиты (златая цепь), сказочные формулы (И там я был, и мёд я пил...). Сгущенное сказочное начало как бы предваряет мир пушкинских сказок, ещё не созданных. Оно должно было заставить читателя увидеть в пушкинской поэме то, чего в ее первом издании даже не предполагалось. Оно давало исходную установку на условно-сказочное восприятие мира, в котором быль и небылица неразделимы.
Всего от Арины Родионовны Пушкин записал семь сказок. Три из них потом явились в его собственных литературно обработанных сказках («Сказка о Царе Салтане…», «Сказка о мертвой царевне…» и «Сказка о попе…»), одна – в обработке Жуковского («Сказка о Царе Берендее»). Под сказкой поэт понимал нечто записанное со «сказанного» - сказыванье (В.И.Даль). То, что «сказывала» «свет Родионовна», опиралось уже не на «шёпот старины болтливой», а на прелесть текста, соединяющего в себе как «быль», так и «небылицу». «Сказанные» сказки (в отличие от «богатырских» поэм и «рыцарских» повестей Чулкова или Левшина) не предполагали «прямого» отношения к описанным в них событиям и несли в себе установку и на «преданье старины» - и на условную «выдумку». 
Эта установка, между прочим, соответствовала общей цели поэтического творчества, о которой Пушкин писал брату еще в 1820 г.: «Ради Бога, почитай поэзию - доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ее милым болтаньем и сказками...» (XIII, 19). Написать-то он написал, – но осознал только при встрече со сказками няни, в которых его привлек сам принцип отношения к факту, о котором повествуется: переданный сказочными средствами, факт становится непереводим в быт реальный и неподвластен формальной логике.
П.В. Анненков так охарактеризовал сказки Арины Родионовны, записанные Пушкиным: «Они поражают вообще хитростью и запутанностью содержания, которое иногда трудно и разобрать. Тут есть и Иван-царевич, отправляющийся за смертию Кощея Бессмертного, которая живет на море, на Окияне, на острове Буяне, и притом в дубе, а в дубе — дупло, а в дупле — сундук, а в сундуке — заяц, а в зайце — утка, а в утке — яйцо. Иван-царевич голоден, но не трогает ни собаки, ни ястреба, ни волка, ни барана, ни рака, встретившихся ему, а те служат ему за то верную службу: волк перевозит его через море, баран рогами сваливает дуб, собака ловит зайца, ястреб ловит утку, рак приносит яйцо со дна морского. Так еще подмененный царевич делается сыном кузнеца, удивляет народ ранним умом, разгадывает все загадки и выпутывает из беды названого своего отца, когда царь наказывает ему приехать к себе ни верхом, ни пешком, показать ему друга и недруга и поднести дар, которого бы он не взял. Кузнец приезжает на козле, приводит недруга — жену, которая от побой бранится и убегает, друга — собаку, которая от побой визжит и ласкается, в дар приносит ястреба под блюдом и проч. Изложение Пушкина, однако же, чрезвычайно бегло и едва дает понятие о самом цвете и физиономии, так сказать, няниных рассказов». 
Анненков досадует на «беглость» пушкинских «фольклорных» записей и на чрезмерную «запутанность» сюжетов «няниных рассказов». Но Пушкин исходил не из задач «фольклориста» - а из своих собственных ощущений. Слушая «старинные были, небылицы» (именно так: через запятую, как однородные слова!) Пушкин вдруг осознал главное: народная сказка – это живой организм. Не просто записанный (или обработанный) устный рассказ, а своего рода игра, в которой сюжет просто намечает «предлагаемые обстоятельства». Именно в таком вот «сказываньи» воплотился неувядающий дух творчества.
Что ни сказитель – то своя «игра». Эта игра не подчиняется каким-то «писанным» правилам; рассказ имеет множество вариантов самого разного толка. И еще: граница между былью и небылицей по условиям игры – стёрта. Неважно, какую именно «небылицу» представляет «сказывающий» - важно, что он осознает ее как «быль». Поэтому сам Пушкин с легкостью вмешивался в сюжеты «няниных рассказов», упрощая или усложняя их – он и сам, на правах «сказывающего, вступал в эту игру.
С осознанием игры меняется и «адресат» сочиняемой «небылицы» - ведь любое художественное произведение это, в сущности, небылица.
				Для вас, души моей царицы,
				Красавицы, для вас одних
				Я сочиняю небылицы… (IV, 3)
Этой «посылкой» открывалась поэма «Руслан и Людмила». «Евгений Онегин» открывался «Разговором Книгопродавца с Поэтом», где на призыв сочинять для «красавиц» существовал ответ: «Пускай их Шаликов поёт…» (II, 847). «Были, небылицы», выходящие из-под авторского пера, не должны становиться только «игрушкой» для «красавиц» - но призваны соответствовать народным «небылицам» и народной игре в широком смысле этого слова. И это обстоятельство Пушкин осознал тоже не без влияния няниных сказок.
В тот период, когда восприятие этих сказок было наиболее активным, Пушкин сочинял четвертую главу «Онегина», в которой, как он признавался в письме к П.А. Вяземскому, «изобразил свою жизнь» (XIII, 280). Но в этой новой для него, деревенской жизни разочарованный герой романа в стихах откровенно играет. 
Он кардинально меняет свой быт и свои привычки. Живя в столице, он просыпался «за полдень» - и изо дня в день повторял ритуал светского человека: обед у Talon, новый балет в театре, бал, любовное приключение. Теперь «его вседневные занятья» совершенно иные:
				Онегин жил анахоретом;
				В седьмом часу вставал он летом
				И отправлялся налегке
				К бегущей под горой реке;
				Певцу Гюльнары подражая,
				Сей Геллеспонт переплывал… (VI, 89)
Если раньше он был «как dandy лондонский одет», то в деревне носит странный для дворянина наряд, эпатирующий соседей – некую новую «маску»:
				Носил он русскую рубашку,
				Платок шелковый кушаком,
				Армяк татарской на распашку
				И шляпу с кровлею как дом
				Подвижный – Сим убором чудным
				Безнравственным и безрассудным
				Была весьма огорчена
				Псковская дама Дурина
				А с ней Мизинчиков – Евгений
				Быть может толки презирал,
				А вероятно их не знал,
				Но всё ж своих обыкновений
				Не изменил в угоду им,
				За что был ближним нетерпим (VI, 598).
Приведенное описание было исключено из окончательного текста романа - вероятнее всего, потому, что «деревенская внешность» Онегина очень уж напоминала «чудный убор» самого автора в «михайловский» период жизни. 
Но здесь – тоже всё не просто. Вот – свидетельство А.Н. Вульфа (записанное М.И. Семевским): «Например, мне кто-то говорил или я где-то читал, будто Пушкин, живя в деревне, ходил все в русском платье Совершеннейший вздор: Пушкин не изменял обыкновенному светскому костюму. Всего только раз, заметьте себе — раз, во все пребывание в деревне, и именно в девятую пятницу после пасхи, Пушкин вышел на святогорскую ярмарку в русской красной рубахе, подпоясанный ремнем, с палкой и в корневой шляпе, привезенной им еще из Одессы. Весь новоржевский beau monde, съезжавшийся на эту ярмарку (она бывает весной) закупать чай, сахар, вино, увидя Пушкина в таком костюме, весьма был этим скандализован» 
Это единственное появление поэта в русской одежде на святогорской ярмарке произвело большой фурор и перешло к потомкам во множестве вариаций. Его, например, зафиксировал в своем «Дневнике» опочецкий мещанин И.И. Лапин: «1825 год. 29 майя в Св. Горах был о девятой пятницы <...> издесь имел щастие видеть Александру Сергеевича Г-на Пушкина, который некоторым образом удивил странною своею одежного, а на прим<ер>. У него была надета на голове соломенная шляпа, в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою, с железною в руке тростию, с предлинными чор<ными> бакинбардами, которые более походят на бороду так же с предлинными ногтями, с которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим апетитом я думаю около 1/2 дюжин».
В последующих воспоминаниях этот факт оброс еще более красочными подробностями. Вот что поведал много лет спустя михайловский кучер П. Парфенов: «Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пятницу перед Петровками; ну, народу много собирается; и он туда хаживал, как есть, бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен, чудно так, палка железная в руках; придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают. Так вот было раз, еще спервоначалу, приехал туда капитан-исправник на ярмарку: ходит, смотрит, что за человек чудной в красной рубахе с нищими сидит. Посылает старосту спросить: кто, мол, такой? А Александр-то Сергеевич тоже на него смотрит, зло так, да и говорит эдак скоро (грубо так он всегда говорил): “Скажи капитану-исправнику, что он меня не боится, и я его не боюсь, а если надо ему меня знать, так я — Пушкин”. Капитан ничто взяло, с тем и уехал, а Александр Сергеевич бросил слепцам беленькую да тоже домой пошел».
П.В. Анненков перенес «место действия» в губернский Псков: «Осталось предание в этом городе, что он <…> являлся на базары и в частные дома, к изумлению обывателей, в мужицком костюме. Может быть, он изучал народный говор и склад мыслей, так как это теперь становилось ему необходимо узнать поближе из чисто-художественных целей, а, может быть, в основании этого переодевания лежала просто шутка, от которой он никогда не умел воздержаться».
Анненков не совсем точен: Пушкин (согласно и его собственному описанию, и воспоминаниям современников), появился на ярмарке не «в мужицком костюме», а именно в «уборе чудном» (включающем, например, соломенную шляпу – «с кровлею, как дом»). Это – не стремление быть «поближе» к народу и совсем не «просто шутка»: поэт в данном случае реализовывал то игровое, «театральное» поведение, которое воспринял в «няниных рассказах».
Он почувствовал, что эта «игра» может составить – при определенных условиях – вызов окружающему обществу. И охотно пошел на этот «вызов», предприняв его единственный раз: может быть, именно из-за этой «единственности», «непривычности» этот вызов особенно запомнился современникам.
Няня – с ее сказками – стала восприниматься как единственная соучастница этого, не понятого окружающими, «вызова», столь важного для Пушкина-изгнанника. При этом няня была – в их «михайловском» общении – равноправным членом той своеобразной театрализованной «оппозиции», которая помогала поэту преодолевать условия ссылки. 

						*
Черновик начала «Пролога» к «Руслану и Людмиле» сохранился в очень показательном месте: на заднем форзаце обложки так называемой «третьей масонской» тетради (ПД 836), которую поэт начал заполнять как раз в Михайловской ссылке – осенью 1824 года. Заполнялась эта тетрадь интересно. Пушкин завел ее для белового автографа поэмы «Цыганы» - и записал поэму почти целиком (лл. 1-16 об.). Одновременно он услышал сказки Арины Родионовны – и решил записать их. И для этих «полевых записей» воспользовался той же тетрадью. Чтобы отделить «нянин» текст от текста собственного, он просто перевернул тетрадь «вверх ногами» и стал записывать с оборотной стороны, в перевернутом положении тетради.
Заголовок в этом «перевернутом положении» недвусмыслен: «Народные сказки» (ПД 836, л. 58 об.). И далее следует текст сказки няни («Некоторой царь задумал жениться…), в котором без труда угадывается сюжет будущей «Сказки о царе Салтане…». Далее там же видим и будущую «Сказку о попе и работнике его Балде», и «Сказку о мертвой царевне» и даже подаренную Пушкиным Жуковскому «Сказку о царе Берендее». Тут же – записываются и народные песни: «Песня о сыне Стеньки Разина», «Как на утренней заре…», «Во славном городе Киеве…». И – еще один странный текст на л. 49 об.:
Как за церковью, за немецкою, 
Добрый молодец Богу молится: 
Как не дай, Боже, хорошу жену. 
Хо<рошу> ж<ену> в честной пир зовут, 
Меня, молодца, не примолвили; 
Мол<оду> ж<ену> — в новы саночки, 
Меня, молодца, — на запяточки. 
Мол<оду> жену — на широкий двор,
Меня, молодца, — за воротички.
В том, что это собственно народная песня, усомнился еще П.В. Анненков, впервые ее опубликовавший. В комментарии к публикации он заметил: «Нельзя ручаться, чтоб эта песенка не была составлена самим Пушкиным. Во всяком случае, она – позднейшее произведение народа, если принадлежит народу». Первый пушкинист усомнился в том, что Пушкин не сам придумал, а записал эту песню от няни.
Основания для такого сомнения дал опять же сам Пушкин. Он, как известно, очень увлекался собиранием народных песен, собирал их и в Псковской губернии, и в Нижегородской (возле Болдина), и во время поездки на Оренбуржье по пугачевским местам. В 1828 г. он, вместе с С.А. Соболевским, намеревался даже издать собрание русских песен, – но потом отказался от этого намерения и летом 1835 г. передал собранные им около 50 песен известному «профессионалу» фольклористики Петру Васильевичу Киреевскому.
Обстоятельства этой передачи сохранились в воспоминаниях Киреевского, записанных П.И. Бартеневым: «Пушкин с великою радостью смотрел на труды Киреевского, перебирал с ним его собрание, много читал из собранных им песен и обнаруживал самое близкое знакомство с этим предметом. Еще прежде, через Соболевского, он доставил Киреевскому тетрадку Псковских песен, записанных с голоса, частью собственною рукою Пушкина, частью другою рукою (около 40 пес.) <…> Обещая Киреевскому собранные им песни, Пушкин прибавил: “Там есть одна моя, угадайте!” Но Киреевский думает, что он сказал это в шутку, ибо ничего поддельного не нашел в песнях этих». Об этом же – тоже со ссылкой на П. Киреевского – писал в своих воспоминаниях академик Ф.И. Буслаев.
Пушкинские записи народных песен в собрании Киреевского сохранились – но среди переданных ему текстов нет песни «Как за церковью, за немецкою…». Исследователи заподозрили «неподлинность» другой песни – «Уродился я несчастлив, бесталанлив…». В этой песне, однако, воссоздается похожая ситуация: женатый герой полюбил «молодку молодую» и, не в состоянии разойтись «с опостылой со женою», горюет о своей «бессчастной доле». О том, что эта песня «принадлежит более Пушкину, чем народу», писали многие фольклористы и пушкинисты – но тут мнения, что называется, «разделились».
Еще более «разделились» мнения ученых о «фольклорности» приведенной выше песни, записанной самим Пушкиным в «третьей масонской» тетради среди других записей народных сказок и песен. С одной стороны, многие известные филологи-фольклористы (В.Ф. Миллер, П.В. Шейн, Н.Н. Трубицын, Т.М. Акимова, А.Д. Соймонов), пушкинист М.А. Цявловский, не сомневались, что «Как за церковью, за немецкою…» подлинная народная песня, записанная Пушкиным от няни. Но еще в 1929 г. В.И. Чернышев, известный лингвист, член-корреспондент Академии наук, высказал предположение, что данная песня могла быть сочинена Пушкиным в подражание народной лирике, так как в фольклоре еще не отысканы ее близкие варианты. И это наблюдение тоже абсолютно верно: сюжет записанной Пушкиным песни принадлежит к числу уникальных: среди множества фольклорных записей можно отыскать лишь один-два текста, отдаленно напоминающих тот, что был зафиксирован (или сочинен?) Пушкиным.
Известный современный фольклорист А.Н. Розов, специально занимавшийся этой «народной песней», пришел к однозначному выводу: «С точки зрения фольклориста, можно утверждать, что рассматриваемый текст внешне, по форме как бы фольклорен, а по содержанию, по сюжетной ситуации — он антифольклорен, так как противоречит народной эстетике, отражаемой в устном народном творчестве как сельского, так и городского жителя. В народную традицию, как известно, входило только то, что было приложимо к чувствам, переживаниям любого человека. <…> Текст “Как за церковью, за немецкою” явно авторский, созданный в городской среде. Но вот, кто был его автором: Пушкин или другое лицо – решать пушкинистам…»
Известный поэт Валентин Берестов высказал интересную гипотезу о том, что Пушкин в этом стилизованном произведении отобразил факты собственной жизни, свои эмоции. В форме, близкой к народной лирике, поэт передал те унижения, которые он, камер-юнкер, испытывал на великосветских балах в 1830-х гг.. В первой строке, по мнению Берестова, имеется в виду лютеранская («немецкая») церковь святого апостола Петра, расположенная рядом с последней пушкинской квартирой на Мойке. В этой квартире Пушкин с семейством поселился осенью 1836 г., следовательно, песня была сочинена «не раньше этой даты». Автор просто, в целях «конспирации» поместил свое стихотворение в старой рабочей тетради. «Пушкину, - пишет Берестов, - было нужно, чтобы его стихи, попадись они кому-нибудь на глаза, были примяты за народную песню, да еще записанную много раньше событий, о которых идет речь». В конце статьи автор предлагает в будущих собраниях сочинений Пушкина печатать этот текст среди других стихов поэта, созданных в 1836 г., буквально накануне гибели.
Гипотеза В.Д. Берестова, очень «красивая» (автор даже сочинил мелодию на «пушкинский» текст), кажется, однако, несколько наивной. И при ближайшем рассмотрении – не свободной от множества неувязок. Прежде всего, сам исходный текст – автограф Пушкина в «третьей масонской» тетради – по своим палеографическим и текстологическим особенностям никак не вяжется с предположением, что он записан в тетрадь на 10-12 лет позднее, чем остальные фольклорные записи. Он записан на отдельной странице – но на обороте страницы – черновики пятой главы «Онегина» (над которой Пушкин работал как раз в Михайловском). Текст песни «Как за церковью за немецкою…» завершает тот раздел рабочей тетради, который занят фольклорными записями; характер записи без сомнения свидетельствует о том, что поэт именно записывал («полевая запись»), а не сочинял. Многие слова – не дописаны, как, кстати, в расположенной рядом (на л. 50-50 об.) записи народной песни «В славном городе во Киеве…». Почерк практически одинаков, а несколько другой цвет чернил может свидетельствовать лишь о том, что записи производились в разное время (может быть, на другой день – но вряд ли через много лет)… 
Да и сама бытовая ситуация бытия Пушкина последних месяцев жизни, кажется, исключает возможность того, что, написав некое «крамольное» сочинение, он стал бы озабочиваться тем, чтобы «запрятать» его от любопытных глаз в старую тетрадь. Вот он разыскивает эту тетрадь среди двух десятков других, находит там «фольклорный» раздел, ищет соответствующее место, записывает…
Да и для чего? Что, собственно, «крамольного» в этом сочинении, если бы его написал Пушкин? Сетования на то, что его, бедолагу, не зовут «в честной пир» - то бишь на танцевальные вечера в Аничков дворец? Но Пушкин сам избегал туда ездить, появляясь при дворе лишь в тех случаях, когда этого нельзя было избежать. Его сетования в дневнике в начале 1834 г. на великосветскую молву, будто бы его «пожаловали в камер-юнкеры» из-за того, что «двору хотелось, чтобы NN танцовала в Аничкове» (XII, 318) – имеют как раз противоположную направленность, а уж никак не сожаление, что его самого не приглашают. Да и не могли его «не примолвить» туда, куда зовут его «молоду жену»: этого попросту не допускал великосветский этикет. Да, в конце концов, и не было в конце 1836 г. бальных увеселений в Аничковом дворце: в это время был филипповский пост и все публичные «царственные» увеселения и «честные пиры» еще не проводились.
Кроме того, сохранилось письмо Пушкина к Наталье Николаевне от 30 сентября 1832 г. (за четыре года до того, как он переехал жить «за церковью, за немецкою» и за полтора года до камер-юнкерства), где цитируется эта самая песня: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадоны etc. etc. Знаешь русскую песню:
Не дай бог хорошей жены, 
Хорошу жену часто в пир зовут.
А  бедному-то  мужу  во чужом пиру похмелье, да и в своем тошнит» (XV, 33).
Пушкин, как видим, знал эту песнь. То обстоятельство, что он называет «русской песней» сочинение, не очень распространенное в фольклорном бытовании, не означает, что он не слышал подобной «русской песни» от своей няни. Ведь он апеллирует в данном случае именно к своему, личностному восприятию.
Наконец, в своей концепции В.Д. Берестов подходит к «неубиенному» аргументу, с сарказмом вопрошая: «Выходит, няня предсказала поэту судьбу на десяток лет вперед. Ведь песня найдена в старой тетради поэта, которую он вел в Михайловском, в том разделе, где он записывал народные сказки и песни. Няня предсказала и женитьбу на первой красавице, и камер-юнкерство, и «честные пиры» в Аничковом, и эпизоды с утренними и вечерними балами, и даже последний адрес поэта! <…> и если песня и впрямь написана в 1824 году в Михайловском, то, значит, Пушкин предсказал все это себе сам!»
Но собственно «предсказания» (если исключить измышления самого комментатора) касаются только «церкви немецкой». А этих «немецких церквей» было немало в крупных городах России – особенно в Москве и Петербурге, где Арина Родионовна немало бывала и даже живала. Притом же «немецкая церковь» символична: русский «молодец» молится Богу не в церкви, а за церковью: ему просто негде молиться в том чуждом месте, куда забросила его судьба и «хороша жена». «Последний адрес поэта» здесь совсем ни при  чем.
Само появление этой «нечастой» русской песни среди пушкинских фольклорных записей помогает уяснить характер его работы над собранием фольклора, которая началась как раз в михайловской ссылке. Он вдруг понял, что устное народное творчество – это вполне живой организм, а не мертвенное собрание «преданий старины глубокой». А носитель фольклора – та же самая няня Арина Родионовна – полноценный творец в составе этого творчества. Она не механически запоминает эти «преданья», а вносит в них что-то свое. Да еще и непременно применяется к той «театральной» ситуации, внутри которой происходит ее «исполнение». Фольклорист (в нашем случае – ее любимый «воспитанник» Пушкин) может «заказать» ей (как в «Зимнем вечере»): «Спой мне песню, как синица / Тихо за морем жила…», - разумея при этом известную «русскую песню»: его интересует нянина «интерпретация».
Но вот няня исполняет для него «эксклюзивную» песню, которую могла слышать где-нибудь в городе. Она, естественно, не запомнила ее в точности – и тут же, в процессе исполнения, представила яркую импровизацию на тему «хорошей жены». А Пушкин, записывая неведомую ему, редкую песню, на правах поэта, в свою очередь, «вмешивается» в текст (ведь и сам он, в сущности, тоже «народ»!). И создает импровизацию вместе с няней. Вот он записывает от няни строку: «Хорошу жену часто в пир зовут». И тут же в голову приходит более «сильный» вариант: «Хорошу жену в честной пир зовут». И – он исправляет. Вот он слышит от няни замечательное словоупотребление: «Меня, молодца, не примолвили». Тут же – подчеркивает необычный глагол и на полях пишет объяснение няни: «пригласить»…
Пушкин как будто вступал в «сотворчество» с носителем устного народного творчества. И не считал себя «победителем учеником» - просто учился. Подобная возможность «учения» у няни оказалась одним из главных приобретений поэта в михайловской ссылке.

						*
Показателен эпизод из воспоминаний М.И. Осиповой, повествующий о перемене судьбы изгнанника – и соответственном поведении няни: «На этот раз она прибежала вся запыхавшись; седые волосы ее беспорядочными космами спадали на лицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд. Из расспросов ее оказалось, что вчера вечером, незадолго до прихода Александра Сергеевича, в Михайловское прискакал какой-то — не то офицер, не то солдат (впоследствии оказалось фельдъегерь). Он объявил Пушкину повеление немедленно ехать вместе с ним в Москву. Пушкин успел только взять деньги, накинуть шинель, и через полчаса его уже не было. “Что ж, взял этот офицер какие-нибудь бумаги с собой?” — спрашивали мы няню. “Нет, родные, никаких бумаг не взял, и ничего в доме не ворошил; после только я сама кой-что поуничтожила.” — “Что такое?” — “Да сыр этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать любил, а я так терпеть его не могу, и дух-то от него, от сыра-то этого немецкого, такой скверный”».
Няня первым делом «уничтожает» то, что, по ее разумению, дома держать не надо: это ее «вотчина», в которую она не допускает даже любимого воспитанника…
Нежные отношения Пушкина к своей няне не нуждаются в дополнительных комментариях. Они явствуют, например, из знаменитого послания к ней:
Подруга дней моих суровых, 
Голубка дряхлая моя! 
Одна в глуши лесов сосновых 
Давно, давно ты ждешь меня. 
Ты под окном своей светлицы 
Горюешь, будто на часах, 
И медлят поминутно спицы 
В твоих наморщенных руках. 
Глядишь в забытые вороты 
На черный отдаленный путь: 
Тоска, предчувствия, заботы 
Теснят твою всечасно грудь. 
То чудится тебе (III, 33)
Автограф этого недописанного стихотворения сохранился в той же «третьей масонской» тетради Пушкина (ПД 836, л.42), совсем рядом с записями народных сказок и песен, среди набросков, датируемых ноябрем 1826 г. Пушкина увезли из Михайловского в ночь с 3 на 4 сентября; 8 сентября в Москве состоялась знаменитая аудиенция у императора, после которой поэт был освобожден от ссылки и волен был ехать, куда захочет. Он захотел вернуться в Михайловское и собирался выехать из Москвы «самое позднее через две недели» (XIII, 296, 559). Но – появился в Михайловском лишь 8 ноября.
На другой день он писал П.А. Вяземскому: «Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни — ей-богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70 лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы вероятно сочиненной при ц<аре> Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом» (XIII, 304). 
Когда создавался набросок «Подруга дней моих суровых…», Пушкин жил в Михайловском, рядом с няней. Он просто представил ее тревогу после его неожиданного и непонятного отъезда…
А когда няня покинула Михайловское – по старости она доживала в Петербурге, «при Ольге Сергеевне» - Пушкин фактически перестал туда ездить: без няни дедовское имение стало для него неинтересным.
Сергей Довлатов в своей повести «Заповедник» описал времена, когда он подрабатывал в Пушкинских горах, в музее-заповеднике Пушкина. И уже во время самой первой экскурсии произошел казус, как раз с няней связанный:
«Перебираюсь в комнату Арины Родионовны... “Единственным по-настоящему близким человеком оказалась крепостная няня...” Все, как положено... “...Была одновременно — снисходительна и ворчлива, простодушно религиозна и чрезвычайно деловита...” Барельеф работы Серякова... “Предлагали вольную — отказалась...”
И наконец:
— Поэт то и дело обращался к няне в стихах. Всем известны такие, например, задушевные строки...
Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный голос:
Ты еще жива, моя старушка, 
Жив и я, привет тебе, привет! 
Пусть струится над твоей избушкой...
Я обмер. Сейчас кто-нибудь выкрикнет: “Безумец и невежда! Это же Есенин — «Письмо к матери»...”
Я продолжал декламировать, лихорадочно соображая: “Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же, это Есенин. И действительно — «Письмо к матери». Но как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина! Как органично реализуются в поэтике Есенина.,.” И так далее.
Я продолжал декламировать. Где-то в конце угрожающе сиял финский нож... “Тра-та-тита-там в кабацкой драке, тра-та-там под сердце финский нож...” В сантиметре от этого грозно поблескивающего лезвия мне удалось затормозить. В наступившей тишине я ждал бури. Все молчали. Лица были взволнованны и строги. Лишь один пожилой турист со значением выговорил:
— Да, были люди...»
Обыкновенно этот эпизод рассматривается как яркий «экскурсоводческий» анекдот, имеющий сатирическую направленность: вот, дескать, каковы представители «самой читающей страны»… Но, кажется, что автор, лихорадочно отыскивающий выход из создавшейся ситуации («как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина»), – не так уж и неправ. Близки не только «интонации» - похожи и сами исходные образы пушкинского и есенинского стихотворений. В центре их – ненарядная, некрасиво одетая «старушка», представленная в позе ожидания. Это – матушка или нянюшка, ожидающая своего сына (воспитанника) и тревожащаяся по поводу опасностей, его подстерегающих. Этот воспитанник воспринят в обоих стихотворениях с позиций авторского «я».
А «старушка» оказывается самым ярким образом, связывающим это «я» с окружающим миром: последнее дело для этого «я» - «тебя не видя, умереть». И в рамках этой ситуации даже такие явно «не пушкинские» детали, как «финский нож» или «кабацкая драка», оказываются удивительным образом неважны.
Пушкин удивительным образом обозначил этого ожидающего персонажа: голубка дряхлая моя. Обозначением «голубка» (в переносном смысле) он награждает в своих произведениях исключительно молодых, красивых, целомудренных девушек. Так Кочубей называет свою красавицу-дочь Марию («Полтава», V, 26); так Князь именует дочь Мельника («Русалка», VII, 190); Татьяна – свою младшую сестру («Евгений Онегин», VI, 144).
Здесь же это любовное называние соединяется с эпитетом «дряхлая». То есть уже никак не блещущая ни красотой, ни молодостью, ни целомудрием. Но сама возможность подобного соотнесения демонстрирует всю особенность пушкинского отношения к женщине – то, что он ценил в женщине прежде всего: даже становясь дряхлой, она всё еще умудряется оставаться голубкою… 

«Прелестный, хитрый, слабый пол…»

В письме к А.А. Дельвигу от 26 ноября 1828 г., посылая для «Северных цветов» свой поэтический «Ответ А.И. Готовцевой», Пушкин задал вопрос: «Да в чем она меня и впрям упрекает? – в неучтивостях ли противу прекрасного полу, или в похабностях, или [уж] в беспорядочном поведении? Господь ее знает» (XIV, 35).
Позднее, в 1836 г. И.В. Киреевский отметил в качестве основной литературной заслуги «русской писательницы» Анны Готовцевой ее «таинственное посланье к Пушкину», которое «должно было так мучительно и вместе так приятно волновать самолюбивое любопытство поэта…» Конструируя ощущения Пушкина, Киреевский знал, что говорил: как раз в период создания «Ответа А.И. Готовцевой» молодой московский критик особенно активно «приглядывался» к знаменитому поэту, активно общался с ним, пытаясь проникнуть в тайны его творческой психологии.
Перескажем вкратце известную историю литературного «общения» Пушкина и Готовцевой, относящуюся к осени 1828 г. Эту осень Пушкин проводит частью в Петербурге, частью в тверских Малинниках. В конце сентября он получает большое письмо от князя П.А. Вяземского, который, оставив журнальную работу в «Московском телеграфе», пустился в свои разъезды «по всем великороссийским губерниям» (плодом этих разъездов явились, между прочим, его знаменитые стихотворения «Русский Бог» и «Зимние карикатуры»). В этом письме Вяземский, в частности, замечал:
«Ты, неблагодарный, не отвечаешь мне на мои письма, а я по всем великороссийским губерниям сводничаю для тебя и горячу воображение и благородные места молодых дворянок. Вот тебе послание от одной костромитянки, а ты знаешь пословицу про Кострому. Только здесь грешно похабничать: эта Готовцева точно милая девица телом и душою. Сделай милость, батюшка Александр Сергеевич, потрудись скомпоновать мадригалец в ответ, не посрами своего сводника. Нельзя ли напечатать эти стихи в “Северных цветах”: надобно побаловать женский пол, тем более, что и он нас балует, а еще тем более, что весело избаловать молодую девицу. Вот и мои стихи: мы так и напечатали бы эту Сузану между двумя старыми прелюбодеями» (XIV, 27).
Пожелание Вяземского было полностью соблюдено: в «Северных цветах на 1829 год» послание Готовцевой к Пушкину так и оказалось напечатанным между посвященными Готовцевой «Стансами» Вяземского и «Ответом…» Пушкина: молодая «костромитянка» оказалась-таки напечатана «между двумя старыми прелюбодеями»!
Приложенное к письму Вяземского послание Готовцевой было далеко не первым стихотворным посланием к Пушкину: в жанре дружеского послания к нему обращались многие из его приятелей (начиная с еще лицейских посланий Дельвига и Кюхельбекера). Да и сама Готовцева, кажется, уже тревожила поэта произведением этого жанра: еще в известном московском альманахе В.В. Измайлова «Литературный музеум на 1827 год» рядом с новыми стихотворениями самого Пушкина («Соловей» и «Испанская песня») появилось, за подписью Анны Готовцевой, стихотворение «К П***». Это, первое, ее послание было наполнено обобщенных поэтических похвал и штампованных формул, – но и оно было специально отмечено в рецензии «Северной пчелы» (1827, № 47).
Интересующее нас второе поэтическое послание Готовцевой к Пушкину тоже было отнюдь не свободно от поэтических штампов. Оно, например, начиналось так:
				О Пушкин, слава наших дней,
				Поэт, любимый небесами!
				Ты век наш на заре своей
				Украсил дивными цветами…
Общие поэтические «красоты» типа слава наших дней (ср. у Жуковского: «Раевский, слава наших дней…»), или любимый небесами (ср. многочисленные «любимцы Аполлона» и «любимцы Феба»), или дивные цветы поэзии и т.п. – издавна воспринимались Пушкиным в качестве вполне иронических или безнадежно устаревших формул. Позднее в «Медном всаднике» Пушкин полностью повторил второй стих из послания Готовцевой, применив его к известному графоману графу Д.И. Хвостову:
					…Граф Хвостов,
				Поэт, любимый небесами,
				Уж пел бессмертными стихами
				Несчастье невских берегов. (V, 145)
Далее следуют еще две строфы подобных же «похвал», затем – две строфы, в которых поклонница поэтического таланта выделила особенно популярные в кругах читателей поэмы «Кавказский пленник» («Ты нам Кавказ изобразил, / И деву гор, и плен в чужбине…») и «Бахчисарайский фонтан» («Дворец и сад Бахчисарая, / Фонтан любви, грузинки месть…»). И наконец – некий таинственный упрек, странным образом завуалированный:
				Одно… Но где же совершенство?
				В луне и в солнце пятна есть!
				………………………………..
				………………………………..
				Несправедлив твой приговор, –
				Но порицать тебя не смеем:
				Мы гению простить умеем –
				Молчанье выразит укор.
Разъяснение того упрека, который высказывала Пушкину молодая «костромитянка», должно было скрываться за этими таинственными двумя строчками точек… Они заинтриговали не одного Пушкина. На выход альманаха «Северные цветы на 1829 год тут же откликнулась «Северная пчела». В стихотворении Готовцевой рецензент увидел «необыкновенное дарование, нежность в мыслях, чувствованиях и в изложении пиитический язык нашего времени». И далее: «Превознося талант А.С. Пушкина, как мило упрекает его сочинительница за… она не досказывает. Но мы догадываемся, что Поэт заслужил упрек за то, что героини его поэм слишком существенны. Извинение поэта столь же мило». 
В языке пушкинской эпохи слово «существенный» означало «действительный, подлинный, истинный»: так, в «Барышне-крестьянке» Пушкин писал о «существенных достоинствах» уездных барышень (VIII, 110). Но в таком случае почему ему потребовалось неизвестно за что «извиняться» перед Готовцевой?
Еще полтора столетия назад В.П. Гаевский предположил (а все позднейшие исследователи поддержали это предположение), что поводом к упрекам молодой «костромитянки» стал пушкинский отрывок «Женщины», напечатанный в 20-м номере «Московского вестника» за 1827 г. – начало 4-й главы «Онегина», не включенное ни в поглавные, ни в полное издания романа в стихах и в дальнейшем ни разу не перепечатывавшееся. Объясняя исключение их из основного текста романа, В.В. Набоков полагал, что Пушкин «благоразумно опустил» их по личным соображениям, боясь быть неправильно понятым «женской» половиной читателей. 
Несколько уничижительное представление «существенной» (то есть действительной, а не воображенной) женщины пушкинского круга было заявлено как изначальная тема пушкинского романа в стихах. Этой теме посвящены рассуждения в «Разговоре Книгопродавца с Поэтом», предназначавшемся в качестве поэтического «предварения» первой главы «Онегина». Среди тех тем, которые встают в диалоге Книгопродавца (убеждающего поэта «продать» рукопись новой поэмы) и Поэта (который пытается сопротивляться этой необходимости) неожиданно возникают женщины. Поэт, как мы помним, «отмахивается» он них: 
Пускай их Шаликов поет, 
Любезный баловень природы. (II, 327,847)
П.И. Шаликов был в то время издателем «Дамского журнала» и на этот иронический «мадригал» (именно так его оценивал Пушкин – XIII, 144) ответил и стихами, и специальной статьей. В стихах он, давний знакомый семейства Пушкиных и добродушный человек, «ласково» пенял поэту на то, что не стоило бы женщин так обижать:
			И ножка женщины, конечно,
			Не хуже головы мужской,
			Набитой спесью, чванством вечно
			И тем не менее – пустой!
			И тем не менее виновен
			Бесценный грациям поэт,
			Что против их подруг нескромен,
			Несправедлив его обет!
В статье, представляющей столь же «галантное» возражение Пушкину, Шаликов пенял: «И можно ли поэту граций не доверять душе женщины, хотя даже ветреной, и думать, чтобы когда-нибудь мог не коснуться души ее стон лиры верной?<…> Самые недостатки их (женщин – В.К.) стихотворнее лицемерной добродетели, под личиною которой нередко мужчина скрывает честолюбие, корыстолюбие, суемудрие и проч.» Впрочем, желание нравиться женщинам как стимул для творчества Пушкин отверг еще в 1817 г.: «Поэма никогда не стоит / Улыбки сладострастных уст» («Тургеневу», II, 41).
М.П. Погодин, приятель Пушкина и издатель «Московского вестника», в статье, посвященной оценке читательского восприятия «онегинских» глав и передаче слухов и «разговоров» о них, привел следующее «суждение»: «Дамы вообще в ужасном негодовании на Пушкина за то презрение, которое он к ним при всяком случае обнаруживает в стихах своих, за злость, с которою придирается. Это – lèse-Majesté (оскорбление величества – франц.), нашептывают им их чичисбеи, и мы не знаем, каково будет жить поэту на свете, если могущественные дщери Евы внемлют духу мести».
«Негодование» дам имело под собою некоторые основания: во второй половине 1820-х гг. Пушкин действительно «поддразнивал» женский пол. Чуть позднее фрагмента  «Женщины», Пушкин опубликовал в «Северных цветах на 1828 год» прозаическое сочинение под заглавием «Отрывки из писем, мысли и замечания». Как явствовало из заглавия, он состоял из «максим», объединенных только авторским «я»: «мысли» поэта. Среди этих «мыслей» были и такие, которые могли вызвать дамское «негодование».
Там, например, приводились «Примеры невежливости», названные в черновике: «Примеры неуважения к прекрасному полу» (XI, 53, 324). Среди этих «примеров», взятых из обычаев «некоторых азиатских народов», «учтивой» Франции и старой Руси, возникал и «пример» от автора: «Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума равного нашему и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей» (XI, 53). В черновике утверждение это усиливалось рядом примеров, в том числе примерами того, что, по мнению общества, дамам «неприлично» читать (то, что Ленский «пропускает, покраснев», читая Ольге «нравоучительный роман»): «Как будто описания Шотландских кабаков в Вальтере Скотте должно непременно оскорблять тонкое чувство модной дамы! Как будто женщина какое-то идеальное существо, чуждое всему земному, и должно ужасаться простых прозаических подробностей жизни!» (XI, 325).
Как поэт, Пушкин отмечает и поразительную поэтическую «глухоту» большинства женщин: «Природа, одарив их тонким умом и чувствительностию самой раздражительною, едва ли не отказала им в чувстве изящного. Поэзия скользит по слуху их не досягая души; они бесчувственны к ее гармонии; примечайте, как они поют модные романсы, как искажают стихи самые естественные, расстроивают меру, уничтожают рифму. Вслушивайтесь в их литературные суждения, и вы удивитесь кривизне и даже грубости их понятия… Исключения редки» (XI, 52). В черновике высказывание усиливалось ссылкой на Руссо и рядом примеров типа: «Рожденные с чувствительностью самой раздражительной, они холодно читают красноречивые трагедии Расина и плачут над посредств<енными> ром<анами> Авг<уста> Лаф<онтена>…» (XI, 324).
Послание Готовцевой к Пушкину уже по изначальной литературной ситуации существенно отличалось от прочих дружеских посланий. Пушкин впервые оказался в той литературной ситуации, когда с восторженным стихотворным посланием к нему обратился не друг и не коллега по «цеху задорному», - а просто читатель. И даже – тот, читатель, на которого Пушкин ориентировался изначально, ибо уже в начале первой своей книги, поэмы «Руслан и Людмила», заявил, что пишет – «Для вас, души моей царицы, / Красавицы, для вас одних…» (IV, 3). Наконец, это была не просто «красавица», а «милая девица телом и душою» из Костромы, то бишь из глубины России. На эту-то бескрайнюю, «глубинную» Россию и должен был ориентироваться национальный поэт.
Ситуация была еще более уникальной, ибо автор послания к Пушкину, «костромитянка», ничего другого не хотела от поэта, кроме «звуков сладких и молитв» - того, что поэт давал читателю уже по самой внутренней сути своего творчества. Готовцева вроде бы не рвалась познакомиться с Пушкиным, или понравиться ему, или заслужить какую-то «протекцию» влиятельного в литературном мире деятеля. Ее послание было замечательно именно своей наивностью – той наивно выраженной обидой на некоторые пушкинские высказывания, которые искренно ее затронули, и столь же искренно обидели как женщину: существо, принципиально отличное от мужчин. В этом смысле она выступила одной из  первых «феминисток» русской словесности
В отношении с женщинами Пушкин в это время переживал как раз особенно сложную биографическую ситуацию. Только что закончилась его «Михайловская» ссылка – он оказывался на пороге некоего нового не только литературного, но и житейского этапа. А в ссылку эту он попал, отягощенный очень непростым «любовным» опытом, который гипотетически попыталась раскрыть Т.Г. Цявловская в очерке «Храни меня, мой талисман…», в котором, на большом массиве впервые введенных в научный оборот разного рода «вторичных» свидетельств, попыталась воссоздать существо взаимоотношений Пушкина и жены его «гонителя», Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой. Взаимоотношения эти были отнюдь не безоблачными. Пылкая влюбленность поэта осложнилась непростыми отношениями с мужем, предательством друга (А.Н. Раевского), необходимостью делать «хорошую мину» в сложных вопросах и т.д. Попав после бурных событий в уездную глушь и в общество уездных «барышень», Пушкин испытывал невольное раздражение, осложнившееся специфическим отношением к женщинам вообще, сближавшим его с его персонажем. В минуту такого «антифеминистского» раздражения он сочинил строфу четвертой главы «Онегина», которая так и не пошла дальше черновой рукописи. 
			Но ты – губерния Псковская
			Теплица юных дней моих
			Что может быть, страна глухая
			Несносней барышень твоих?
			Меж ими нет – замечу кстати
			Ни тонкой вежливости знати
			Ни [ветрености] милых шлюх –
			Я, уважая русский дух,
			Простил бы им их сплетни, чванство
			Фамильных шуток остроту
			Порою зуб нечистоту
			[И непристойность и] жеманство
			Но как простить им [модный] бред
			И неуклюжий этикет – (VI, 351)
Эта строфа (как и отрывок «Женщины»), предполагалась для четвертой главы «Онегина» - в этой и следующей главе сохранилось, в общем-то, немало выпадов против провинциальных барышень: рассуждение о дамских «альбомах», портреты уездных «девчонок», «заране» прыгающих в ожидании танцев и т.д. Пушкин вполне, казалось бы, освоил и «модный бред», и «неуклюжий этикет» определенного круга… Готовцева неожиданно разрушала это устойчивое представление: провинциальная барышня (пусть не «псковская», а «костромская»!) высказывала вполне естественную обиду на подобное представление – не просто «существенное», но весьма одностороннее в своей «существенности»! 
Весь комплекс эмоций, связанный с нежданным посланием, полученным через князя Вяземского, требовал ответа. А что именно в данном случае отвечать? Литературная учтивость требовала «извинения». А «извиняющийся» всегда оказывается в «проигрышной» ситуации – в которой Пушкин совсем не торопится оказаться. И поэтому он, внутренне ссылаясь на «недосказанный упрек» Готовцевой (хотя, в сущности, он-то существо его вполне понял), – «затруднялся и медлил» с ответным «мадригалом» до последнего. Дельвиг спешно составляет о проводит через цензуру очередной выпуск «Северных цветов» (ежегодный альманах по традиции должен выйти до Нового года), а свой «вклад» в него Пушкин посылает только в ноябре. 
В середине ноября посылается «Ответ Катенину» - с припиской: «Вот тебе цветы в ответ Катенину вместо ответа Готовцевой, который не готов. Я совершенно разучился любезничать: мне так же трудно поломать мадригал, как и целку» (XIV, 34). Сам же мадригал был послан лишь при письме от 26 ноября с характерным обозначением: «ces petits vers frouds et coulants» - «эти холодные и гладенькие стишки» (XIV, 35). 
Но несмотря на видимую «холодность», это все же пушкинские стихи – недаром чуть позднее автор включил их во второй том своего лирического собрания («Стихотворения Александра Пушкина»). В нем они нашли место в разделе стихов 1828 года, рядом с маленькими лирическими шедеврами, посвященными другим женщинам: «Цветок», «Город пышный, город бедный…», «Не пой, красавица, при мне…», «Зачем твой дивный карандаш…».
       		И недоверчиво, и жадно
			Смотрю я на твои цветы. 
			Кто, строгий стоик, примет хладно
			Привет харит и красоты?
			Горжуся им, но и робею:
			Твой недосказанный упрек
			Я разгадать вполне не смею.
			Твой гнев ужели я навлек?
			О, сколько б мук себе готовил
			Красавец ветреный Зоил,
			Когда б предательски злословил
			Сей пол, которому служил!
			Любви безумством и волненьем
			Наказан был бы он; а ты
			Была б всегда опроверженьем
			Его печальной клеветы. (III, 136; XIV,35)

						*
Вернемся, однако, к «забытому» отрывку из «Евгения Онегина», названному «Женщины». В каких обстоятельствах он был написан? Почему автор счел необходимым опубликовать его отдельно, прежде издания соответствующей (четвертой) главы? И почему, в конце концов, исключил из текста романа в стихах?
Пушкин не очень охотно соглашался на предварительную журнальную публикацию фрагментов из «Евгения Онегина» - и исключительно в тех периодических изданиях, которые считал «своими»: в альманахе «Северные цветы», в «Московском вестнике», в «Литературной газете». В «Московском вестнике» появилось наибольшее число таких отрывков – и при публикации все они были озаглавлены: «Одесса (Из седьмой главы Евгения Онегина)» (1827. Ч.II. № VI), «Женщины. Отрывок из Евгения Онегина» (1827. Ч.V. № ХХ), «Москва (Из Евгения Онегина)» (1828. Ч.VII. № I), «Альбомы (из IV-й главы Евгения) (1828. Ч.VII. № II). Впрочем, заглавие не всегда принадлежало Пушкину: его в иных случаях вставлял издатель журнала М.П. Погодин. Так, в письме к нему Пушкина от конца августа 1827 г. приложены тексты отрывка «Женщины» и стихотворения «Поэт», оба без заглавия и с припиской в конце письма: «Назовите эти стихи да и тисните» (XIII, 340). С другой стороны, посланный Погодину отрывок «Москва» изначально имел авторское заглавие (XIII, 350).
Среди напечатанных фрагментов из «Онегина» отрывок «Женщины» занимает несколько особое место, – хотя бы потому, что Пушкин его не включил ни в «поглавное», ни в полное издание романа. И в дальнейшем ни разу нигде не перепечатывал. Между тем, этот отрывок первоначально должен был находиться в очень «ответственном» месте романа в стихах – открывать его четвертую главу. 
Эта – четвертая – глава начинается, как отметил А.Е. Тархов, «поистине «по-стерновски» - с огромного пропуска в шесть строф». Это – самый большое число «пропущенных строф», обозначенное в тексте романа. Но что означает этот декларированный «пропуск»? Предшествующая, третья глава и без того завершалась знаком «замедленного действия»: описав страдания и «томление души» Татьяны, ожидающей ответа Онегина на ее признание в любви, автор завершал главу сценой приезда героя к Лариным для «объяснения». Герой появляется; героиня «легче тени» убегает в сад, падает на скамью, слушает песню девушек. Наконец герой, «блистая взорами» является «прямо перед ней» - и повествование, по законам «сериала», обрывается на самом интересном месте… Далее в начале следующей главы, в ее черновой и беловой редакциях, должно было следовать некое рассуждение о «женщине»:
			В начале жизни мною правил
			Прелестный, хитрый слабый пол;
			Тогда в закон себе я ставил
			Его единый произвол;
			Душа лишь только разгоралась
			И сердцу женщина являлась
			Каким-то чистым божеством.
			Владея чувствами, умом,
			Она сияла совершенством.
			Пред ней я таял в тишине
			Ее любовь казалась мне
			Недосягаемым блаженством.
			Жить, умереть у милых ног – 
			Иного я желать не мог. (VI, 591)
Так выглядела начальная строфа четвертой главы в беловой редакции, так же была опубликована и в «Московском вестнике». В черновом автографе первые стихи несли несколько иную тональность:
			[Я отрок был] и мною правил
			Ваш хитрый слабый милый пол
			Тогда себе в закон я ста<вил>
			[Его] летучий произвол… (VI, 333)
- и так далее. Непосредственно вслед за первой строфой предполагалось незавершенное продолжение:
			Признаться ль вам, я наслажденье
			В то время лишь одно имел
			Мне было мило ослепленье
			Об нем я после пожалел - (VI, 334)
Кто произносит эту тираду? Принадлежит ли высказывание «отстраненному» от действия автору, – или это Онегин говорит Татьяне, «блистая взорами»? Последнее предположение для «чернового» варианта начала более подходит, – иначе зачем здесь притяжательные местоимения второго лица, предполагающие некое «обращение»? Cудя по содержанию романа, в данном случае могло быть только одно «обращение»: Онегина к Татьяне. Именно в качестве первоначального «объяснения Онегина с Татьяной» рассматривает эту запись современный исследователь пушкинских черновиков. О чьих же чувствах и о чьем любовном опыте идет речь: поэта или Онегина?
Причины удаления начальных строф четвертой главы не очень понятны. Пушкин, конечно, мог их «благоразумно опустить», боясь быть неправильно понятым «женской» половиной читателей. Но ведь четыре строфы (из шести) были уже известны читателю по публикации «Московского вестника». Ю.М. Лотман высказал более замысловатое предположение, связанное с поэтикой романа в стихах: «То, что автор исключил уже известные читателям четыре строфы, прибавив к ним номера еще двух, видимо, вообще не написанных, одновременно напоминает о существовании исключенного текста и мистифицирует относительно несуществующего с помощью «пустых» номеров. Это как бы выводило роман за пределы собственного его текста, показывая, что известный читателю ряд строф и уже, и шире романа подобно тому, как всякий рассказ о событии уже и шире самого этого происшествия».
Кажется, что причина исключения была проще. Четвертая глава, над которой поэт работал с большими перерывами в 1824-1826 гг., оказывалась самой «бессобытийной» с точки зрения романной фабулы, наполненной тем, что современная поэту критика именовала «болтовнёй». Основное «событие» главы, важное для предшествующей романной фабулы – «отповедь» Онегина – занимает всего пять строф; за ним следуют авторские отступления о друзьях и родне, вялотекущая «картина счастливой любви» Ленского и Ольги, отступления об «альбомах барышень уездных» об оде и элегии, повествование о не богатом событиями деревенском быте Онегина, картины наступившей осени и зимы… Лишь в самом конце главы передан диалог Онегина и Ленского, завершающийся приглашением поехать на «Татьяны именины» - диалог, предвещающий будущую трагедию. Но значение этого диалога будет понятно только после прочтения следующей главы.
Словом, Пушкин ощутил необходимость «от отступлений очищать» собственное повествование гораздо раньше, чем декларировал это в пятой главе. Да и сама четвертая глава романа в стихах по содержанию своему «не тянула» на отдельное издание: не случайно же она была издана вместе со следующей, пятой главой. М.П. Погодин в статье, посвященной оценке читательского восприятия новых «онегинских» глав и передаче слухов и «разговоров» о них, привел следующее «суждение»: «Пятой песни отдается предпочтение перед четвертою, которую автор заметно хотел наполнить чем-нибудь, и заговаривается, хотя и очень мило».
Но для чего же тогда Пушкин в августе 1827 г., по крайней мере, за два месяца до того, как начал перебеливать и готовить к печати четвертую главу своего романа в стихах, послал к Погодину именно этот, опущенный впоследствии, «лоскуток Онегина» (XIII, 339) в качестве «казового» представления будущей четвертой главы?
Семантика этого рассуждения о женщинах весьма туманна. Н.Л. Бродский в своем комментарии к роману в стихах пересказал его следующим образом: «В строфах, не вошедших в роман, дано было большое лирическое отступление; поэт говорил о своей любви, о быстро протекших радостях, о том, что в нем “уж сердце охладело, закрылось для любви оно, и всё в нём пусто и темно”». Но содержание отрывка отнюдь не исчерпывается подобными, вполне шаблонными романтическими рассуждениями.
После первой, приведенной выше, строфы в «Московском вестнике» следовали еще три строфы – продолжение разговора и поэтическом ощущении «женщины»:
			То вдруг ее я ненавидел,
			И трепетал, и слезы лил,
			С тоской и ужасом в ней видел
			Созданье злобных, тайных сил;
			Ее пронзительные взоры,
			Улыбка, голос, разговоры –
			Всё было в ней отравлено,
			Изменой злой напоено,
			Всё в ней алкало слез и стона,
			Питалось кровию моей…
			То вдруг я мрамор видел в ней
			Перед мольбой Пигмалиона
			Ещё холодный и немой,
			Но вскоре жаркой и живой
					*
			Словами вещего поэта
			Сказать и мне позволено:
			Темира, Дафна и Лилета –
			Как сон, забыты мной давно.
			Но есть одна меж их толпою…
			Я долго был пленен одною –
			Но был ли я любим, и кем,
			И где, и долго ли?.. зачем
			Вам это знать? не в этом дело!
			Что было, то прошло, то вздор;
			А дело в том, что с этих пор
			Во мне уж сердце охладело,
			Закрылось для любви оно,
			И всё в нем пусто и темно.
					*
			Дознался я, что дамы сами,
			Душевной тайне изменя,
			Не могут надивиться нами,
			Себя по совести ценя.
			Восторги наши своенравны
			Нам очень кажутся забавны;
			И, право, с нашей стороны
			Мы непростительно смешны.
			Закабалясь неосторожно,
			Мы их любви в награду ждем,
			Любовь в безумии зовем,
			Как будто требовать возможно
			От мотыльков и от лилей
			И чувств глубоких, и страстей! (VI, 647-648)
Этот монолог уже трудно представить в качестве той «отповеди», которую Онегин читает Татьяне. Такого рода уничижительная сентенция, направленная против женщин вообще (а отнюдь не «лирическое отступление о прошедшей любви»), невозможна в прямом разговоре с женщиной и может существовать разве что как «внутреннее» суждение некоего конкретного «мужчины». Семантика его чрезвычайно рационалистична и связана с эпиграфом к четвертой главе («Нравственность в природе вещей»). Некий «мужчина» долго находился под обаянием женщин, – но, столкнувшись с ними, увидел в них «созданье злобных, тайных сил». А будучи «пленен одною» и пережив это увлечение, – разуверился в любви вообще. И, наконец, пришел к выводу, что женщины являются созданиями, совершенно отличными от мужчин – и не стоящими истинных чувств и страстей, как не стоят их «мотыльки» и «лилеи». Ибо женщины, в сущности, оказываются не глубже и не умнее этих самых «мотыльков»…
Кто произносит это суждение? В журнальном контексте поэт как будто говорит от своего лица и речь как будто идет о его биографии. Между тем, четвертая глава начинается неким «оборванным» онегинским внутренним монологом («Чем меньше женщину мы любим…» и т.д.), в котором подчеркивается близость взглядов поэта и Онегина на этот же предмет: «Так точно думал мой Евгений…» (VI, 76). Значит ли это, что в данном случае мысли Онегина и автора вполне совпадают и не содержат «разности», о которой заявлено еще в первой главе?
«Ужасное негодование» дам, которое констатировал Погодин, имело под собою некоторые основания: Пушкин действительно «поддразнивал» женский пол, – правда, ограничивался инвективами чисто «литературного» порядка. В данном случае Пушкин говорит от своего лица, – но с неожиданными «онегинскими» интонациями. Вряд ли эти интонации определялись какими-то «биографическими» причинами – позднее Пушкин многократно писал о том, что смешно и несправедливо «почитать женщин <…> существами низшими в сравнении с нами» (XII, 163; ср. в «Рославлеве»: VIII, 149-158). Перед нами специфически поэтическая «игра», ориентированная на волнующий Пушкина литературный замысел – именно на «Онегина». 

						*
В августе-сентябре 1827 г. Пушкин готовил к печати четвертую главу своего романа в стихах. В предшествующей, уже находящейся в цензуре, главе героиня романа признается герою в любви и «вручает» ему себя, апеллируя к его «чести». «О, чем-то кончится роман?» - вопрошал автор в одном из черновых вариантов главы (VI, 325). С точки зрения «романной» логики Онегин, отказавшись от роли Ловеласа применительно к Татьяне, поступал хотя и «очень мило» (а в черновиках даже «превосходно» - VI, 351), но явно нелогично. Во всяком случае, не в соответствии с тем его обликом, который нарисован в первой главе. Тот Онегин не затруднился бы такими мелочами, как «честь», - во всяком случае, понимая эту самую честь иначе, чем ее конструирует влюбленная девочка.
В самом деле: Татьяна для него более симпатична, чем «меньшая» (об этом он прямо говорит Ленскому, а в одном из черновых вариантов даже вопрошает себя: «Неужто я в нее влюблен?» - VI, 307). Он «живо тронут был» ее посланием, но почему-то забыл уроки знакомой ему «науки страсти нежной» и отнюдь не поспешил «сорвать торжественный венец». Пушкин пробует объяснить это преждевременной усталостью души героя, но в то же время ощущает слабость этого объяснения.
			В красавиц он уж не влюблялся,
			А волочился как-нибудь;
			Откажут – мигом утешался;
			Изменят – рад был отдохнуть. (VI, 76)
Но в данном-то случае речь идет не об отказе и не об измене, а о безответной, вдруг вспыхнувшей, любви романтической девочки: почему бы не пойти навстречу этой любви? Для героя «в роде Дон-Жуана», чей облик осложнен к тому же «хандрой», пушкинский персонаж поступает явно неестественно: ведь признание Татьяны можно было воспринять как начало оригинальной «любовной игры» - и ничто не противоречило этой «игре»!
Поэтому для Пушкина, собиравшегося представить публике четвертую главу своего романа, возникла специфическая трудность мотивировки: психологического обоснования неожиданного поступка Онегина, сыгравшего роковую роль во всём дальнейшем романном движении. Этот психологический «поворот» как раз и должна была объяснить та «исповедь», которую герой произносит влюбленной в него девочке.
По наблюдению С.А. Фомичева, Пушкин начал в черновике писать эту «исповедь» в октябре 1824 г. и потом дважды возвращался к ней: в декабре 1824 – январе 1825 г. и в июле-августе 1825 г. Лишь только когда композиция «исповеди» героя перед героиней для Пушкина прояснилась, он смог интенсивно продолжать (и потом быстро завершил) работу над главой. Действительно, объяснение Онегина, судя по черновику, вызревало очень непросто.
Следы первоначального осмысления этой «исповеди» Онегина сохранились на лл.29-34 «второй масонской» тетради (ПД 835). Никакого «вступления» в главу автор делать не собирался – и первоначально (на л. 29 об.) приступил сразу к разработке ситуации, в которой оставил героев в предыдущей главе (в окончательной редакции эта сцена представлена в XII-й строфе):
			Минуты две они молчали
			Но к ней Онегин подошел
			И молвил – Вы ко мне писали… (VI, 343) –
и так далее. Сразу вслед за этой сценой начиналась «исповедь»: Пушкин передавал самому Онегину те слова, которые позднее стали частью авторского повествования о нем. Онегин раскрывает перед Татьяной свое душевное состояние:
			Я жертва долгих заблуждений
			Разврата пламенных страстей
			И жажды сильных впечатлений
			И бурной [юности] моей
			Привычкой жизни избалован
			Одним когда-то очарован
			Разочарованный другим
			Всегда желанием томим
			Скучая ветреным успехом
			Внимая в шуме и в тиши
			Роптанье тайное души
			Зевоту заглушая смехом
			Провел я много много лет
			Утратя жизни лучший цвет (VI, 342-343)
Далее должна была следовать строфа «[Я отрок был] и мною правил…» (VI, 333), открывавшая интересующее нас рассуждение о женщинах. Это рассуждение шло в составе «исповеди» Онегина, произносилось от его лица и несло на себе «исповедальные» черты, раскрывавшиеся в ряде «недописанных» строф, – в них Онегин как будто «обвиняет» в том, что он стал таким, женщин. Причем, всех женщин сразу, весь женский пол:
			Но я заманчивой загадкой
			Не долго мучился украдкой…
			Наскуча мной              оне
			Шепнули сами слово мне
			[Давно] известное по свету
			И даже никому оно
			Уже казалось не смешно
			Так [разгадав загадку эту]
			Сказал я только-то друзья
			Куда как недогадлив я (VI, 335)
Инвективы Онегина относились, правда, к «образованным» дамам из общества, а отнюдь не к «белянке черноокой». Зато эти инвективы были достаточно весомы:
			[Всегда] без нужды лицемерить
			Скажите                   смешно
			Стараться важно в том уверить
			В чем уж уверены давно
			Всё те же слышать возраженья
			Уничтожать предрассужденья
			Одно и то же размышлять
			[На предрассудки возражать] 
которых нет
         в 15 лет. (VI, 336-337).
Из этих инвектив вытекала и собственная жизненная позиция героя:
			Смешон конечно важный модник
			Систематический Фоблас,
			Красавиц записной угодник –
			Хоть поделом он мучит вас
			Но жалок тот кто без искусства
			Души возвышенные чувства
			[Прелестной] веруя мечте
			Приносит в жертву красоте
			И расточась неосторожно
			Одной любви в награду ждет
			Любовь в безумии зовет
			Как будто требовать в<озможно> (VI, 337)
Рядом с этой недописанной строфой – авторская помета, подобная смысловым «конспектам» письма Татьяны в черновиках предыдущей главы (VI, 314, 316). Это – семантический «конспект» онегинской «исповеди»: «Я мил и мой успех оправдал меня – тут я их узнал –» В первом варианте «откровения», сказанного в ответ на письмо Татьяны, Онегин, как видим, валил всё на «женскую природу», что выглядело не очень убедительно.
На «втором» этапе работы над началом четвертой главы Пушкин попробовал «усовершенствовать» онегинскую «исповедь» и добавил к ней ряд следующих строф – тоже от лица Онегина, – которые несколько «отводили» от женщин высказанные инвективы и как будто оборачивали их на ситуацию возникшей любви Татьяны. Что она значила для Онегина?
			Довольно! Милым заблужденьям
			Не стану жертвовать я вновь
			Невозвратимых сновидений
			Не возвратит уже любовь (VI, 339-340).
И далее:
			Пустая красота порока
			Блестит и нравится до срока
			Пора! Проступки юных дней –
			Загладить жизнию моей! –
			Молва играя очернила
			Мои нач<альные> лета
			Ей подмогала клевета
			И дружбу только что смешила
			Но к счастью суд [молвы] слепой
			Опровергается порой!.. (VI, 340)
Онегин объясняет Татьяне, что ему наскучило иметь дело с женщинами вообще, – и, соответственно, поэтому он вынужден отказаться от заявленной ею любви. А поскольку эти слова произносятся в ситуации «прямого объяснения» и открытой «исповеди», - то для Татьяны тут же делается «исключение», которое, впрочем, ничего не может изменить:
			Не все [конечно] нет сомненья
			Найти возможно исключения
			И вы живой тому пример –
			Но вообще клянусь пред вами –
			Что женщины не знают сами
			За чем они…		(VI, 342)
Эти строки написаны на л. 41 об. «второй масонской» тетради. Следующие два листа в тетради вырваны; на них, возможно, было какое-то продолжение (в том числе две из шести строф, обозначенных в начале четвертой главы как «пропущенные», но до сих пор не отысканные в черновиках романа). На лл. 50 об.- 52 (заполнявшихся в самые последние дни 1824 г.) Пушкин продолжил работу над «исповедью» героя и набросал еще три с половиной строфы, которые впоследствии в значительно переработанном виде вошли в роман в качестве онегинской «прямой речи». Но основная проблема – создания убедительной «композиции» этой «исповеди» - еще не была решена.
Поэтому работа над началом четвертой главы была отложена, как минимум, на полгода. В это время Пушкин занимается другими замыслами (прежде всего, «Борисом Годуновым»), прорабатывает возможное продолжение этой главы (в частности, строфы, посвященные любви Ленского и Ольги). И возвращается к «застопорившемуся» началу только в июле.
На лл.70 об. и 71 той же рабочей тетради Пушкин набрасывает новый план онегинской «исповеди», определяя порядок расположения написанных уже первых девяти строф (они помечены начальными стихами). В этом плане прежние слова онегинского монолога переданы автору и стали большим лирическим отступлением, предваряющим непосредственную исповедь героя. Относительно начала этого отступления Пушкин еще колеблется: начать ли его тем своеобразным «афоризмом», которым, в конечном счете, стала открываться глава («Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей…») или открыть рассуждением о женщинах. Но, во всяком случае, вступительная рацея, предваряющая непосредственное действие главы (до строфы «Но получив посланье Тани…», тут же начерно набросанной – VI, 345-346), занимает не четыре строфы, а восемь: резкая оценка «женщин» еще из содержания не ушла, хотя теперь принадлежит не столько Онегину, сколько самому автору.
После этого «плана» на л. 71 Пушкин набрасывает прозаический «конспект» семантики непосредственного монолога Онегина, который должен объединить то, что изложено уже в двух написанных ранее строфах – и следом набрасывает еще две строфы, укладывающиеся в этот «конспект» речи:
«Когда б я думал о браке, когда бы мирная семейственная жизнь нравилась моему воображению, то я бы вас выбрал: никого другого – я бы в вас нашел… Но я не создан для блаж<енства> etc. (не достоин). Мне ли соединить мою судьбу с вами. Вы меня избрали, вероятно я первый ваш passion – но уверены ли – позвольте вам совет дать» (VI, 346).
Онегинская рацея при этом становится похожа на известный эпизод из «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина, приведенный в связи с рассуждением об «английском сплине»:
«Лорд О* был молод, хорош, богат; но с самого младенчества носил на лице своем печать меланхолии – и казалось, что жизнь, подобно свинцовому бремени, тяготила душу и сердце его. Двадцати пяти лет женился он на знатной и любезной девице, оставил Лондон, приехал в нашу провинцию, в этот огромный замок, построенный и украшенный отцом его, и, несмотря на все ласки, на все нежности милой супруги, предался более, нежели когда-нибудь, мрачной задумчивости и меланхолии. <…> В один бурный вечер он взял ее за руку, привел в густоту парка, и сказал: я мучил тебя; сердце мое, мертвое для всех радостей, не чувствует цены твоей: мне должно умереть – прости! В самую сию минуту нещастный Лорд прострелил себе голову и упал мертвый к ногам оцепеневшей жены своей. <…> Чувствительная вдова клялась не выезжать из замка, и всякой день проливает слезы на гробе супруга, который был неизъяснимым феноменом в нравственном мире». 
Пушкин, как видим, несколько «снизил» ситуацию: «любезная девица» не является женой «феномена в нравственном отношении», а сам «лорд О*» отнюдь не собирается стреляться и вряд ли на самом деле думает именно то, о чем говорит «девице». Ведь не исключена возможность, что Онегин намеренно решил «разочаровать» влюбленную Татьяну в себе и специально «наговаривает на себя» всяких, с ее точки зрения, «страстей»: «Я, сколько ни любил бы вас, / Привыкнув, разлюблю тотчас…» и т.д. А далее рисуется картина, традиционная для сентиментального романа, и как будто специально рисуется, чтобы соответствовать уровню Татьяниного «понимания».
Рассуждение о женщинах – от чьего бы имени оно ни исходило – выбивалось из этой «сентиментальной» мифологии. Введенные в него литературные «сигналы» поражают своими романтизированными крайностями. Вот – в третьей строфе – приведена цитата из «вещего поэта» (в черновиках: «юного поэта», «нашего поэта» - VI, 344): «Темира, Дафна и Лилета - / Как сон, забыты мной давно» (VI, 647). Это цитата из лицейского стихотворения А.А. Дельвига «Фани (Горацианская ода)», ориентированного, как явствует из подзаголовка, на «горацианский» гедонистический идеал:
			Мне ль под оковами Гимена
			Всё видеть то же и одно?
			Мое блаженство – перемена,
			Я дев меняю, как вино.

			Темира, Дафна и Лилета
			Давно, как сон, забыты мной,
			И их для памяти поэта
			Хранит лишь стих удачный мой…
«Я дев меняю, как вино!» В этом призыве Дельвига содержалась яркая житейская позиция, демонстрировавшая «игровое» отношение к жизни и вполне соотносящаяся с тем эпизодом, который Пушкин зафиксировал в «Table-talk»: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. “Я женат”, - отвечал Рылеев. “Так что же, - сказал Дельвиг, - разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?”» (XII, 159). «Дельвиг, - заметил по поводу этой записи Ю.М. Лотман, - как и арзамасцы или члены «Зеленой лампы», реализует игровое поведение, амбивалентное по сути: в реальную жизнь переносится ситуация игры, позволяющей считать в определенных позициях допустимой условную замену «правильного» поведения противоположным».
Но в той же строфе – в рассуждении об «одной» - находим и противоположный «сигнал», связанный отнюдь не с «гедонистическим» приятием мира: «Во мне уж сердце охладело, / Закрылось для любви оно, / И всё в нем пусто и темно». Это уже метафора смерти, развернутая Пушкиным в главе шестой, в связи с гибелью Ленского:
			Тому назад одно мгновенье
			В сем сердце билось вдохновенье,
			Вражда, надежда и любовь,
			Играла жизнь, кипела кровь:
			Теперь, как в доме опустелом,
			Всё в нем и тихо и темно;
			Замолкло навсегда оно… (VI, 130-131)
В рассуждении о «женщинах» Пушкин использует те же выражения, что и в шестой главе, – правда, еще без развернутого сопоставления с «домом опустелым». «Перемена дев» и «смерть» в нарисованной «игровой» ситуации действительно располагаются рядом: сопряжение двух антиномичных «сигналов» внутри одной строфы не выглядит надуманным. 
То, что для Шаликова (полемизировавшего с Пушкиным по поводу «Разговора Книгопродавца с Поэтом») было символом «удовольствия», для Пушкина заключало не очень веселую житейскую философию. И чтобы лишний раз не «выходить» на эту философию в своем романе в стихах, Пушкин предпочел в отдельном издании романа исключить из него этот «Разговор…» (а перепечатывая этот поэтический диалог в четвертой части «Стихотворений Александра Пушкина» - убрать «Шаликова» как нежелательный сигнал). 
По этой же причине в августе 1827 г., посылая отрывок «Женщины» Погодину (в качестве «лоскутка из «Онегина»), поэт уже сознавал, что «лоскуток» не войдет в четвертую главу. Гораздо «безопаснее» было обозначить «паузу» в этом месте романа, тем более, что после этой многозначительной «паузы» шло достаточно эпатирующее суждение:
			Чем меньше женщину мы любим,
			Тем легче нравимся мы ей,
			И тем ее вернее губим
			Средь обольстительных сетей.
			…………………………………
			Но эта важная забава 
			Достойна старых обезьян
			Хваленых дедовских времян… (VI, 75)
Уже давно было замечено, что эта сентенция почти дословно была предварена Пушкиным в его французском «педагогическом» письме к младшему брату от сентября-октября 1822 г.: «То, что я мог бы сказать тебе относительно женщин, было бы совершенно бесполезно. Замечу тебе только, что чем меньше любят женщину, тем вернее овладевают ею. Но эта забава достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той, которую ты полюбишь, то я от всего сердца желаю тебе обладать ею» (XIII, 50).
Уже первые пушкинисты, цитируя это письмо, исполненное нравственными «правилами», которыми, подчеркивает Пушкин, он «обязан горькому опыту», осторожно указывали: «Нет сомнения, что эти убеждения были не тверды, и Пушкину случалось изменять им…» (П.И. Бартенев); «Мы слишком хорошо знаем Пушкина для того, чтобы думать, что эти убеждения соответствовали его действительному образу мыслей и чувств…» (В.Ф. Саводник). 
Павел Вяземский, вспоминая, как он, 15-16-летним мальчиком, общался с Пушкиным в последний год его жизни, прямо дезавуирует это высказывание: «Вообще в это время Пушкин как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом: всё на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин; не довольствуясь поэтической мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед, нагло, без оглядки, чтобы заставить женщину уважать вас. Той мизантропической проповеди, которая выражена в напечатанном наставлении, данном им брату Льву Сергеевичу, – мне никогда не приходилось слышать».П.П. Вяземский считал, что подобная «мизантропическая проповедь», которую Пушкин излагал в письме к брату и повторил в начале четвертой главы «Онегина», восходит к Н.С. де Шамфору и несет цинический оттенок, подобный многим шамфоровым изречениям: «Мужчина охладевает к женщине, которая слишком сильно его любит, и наоборот. Видимо, с сердечными чувствами дело обстоит как с благодеяниями: кто не в состоянии отплатить за них, тот становится неблагодарным». 
Несколько безнравственным выглядит и начальный афоризм, наглядно демонстрирующий нарушение логики антонима: «Чем меньше…тем легче» (а не больше). Это подметил уже Б.М. Федоров, один из первых рецензентов четвертой и пятой главы: «Может быть, и справедливо, но иное дело – желать нравиться, иное дело – губить, обольщая. Зачем смешивать это в виде нравоучения?» Именно от этого смешения, по замечанию Погодина, негативный отсвет падает и на личность героя: «Характером Онегина не довольны, или лучше – его не любят, хотя судьи поблагоразумнее говорят, что этот характер надобно рассматривать, хвалить, порицать, осуждать, объяснять только в психологическом отношении, как явление нравственное…» 
«Нравственная» сторона поведения Онегина находила объяснение у того же Шамфора, связывавшего умение нравиться с позицией «скучающего» человека: «Умение нравиться обычно считают отличным способом преуспеть, однако умением скучать можно добиться еще большего успеха: к нему, в общем и сводится искусство преуспевать, равно как и кружить головы женщинам». Выходит, что, по своей женской природе, Татьяна увлеклась Онегиным именно из-за его умения «скучать» - то есть из-за «русской хандры»!
Между тем, афоризм, явленный от лица Онегина («Так точно думал мой Евгений…»), возник не в результате «бурных заблуждений и необузданных страстей» героя (не то же ли, что прошедший «горький опыт» автора?), а явился плодом близкого знакомства с самими женщинами: недаром же он в первых, убранных из главы, строфах отмечал, что дамы
			Шепнули сами слово мне (VI, 335). – 
Что это было за слово? Оно похоже на то слово об Онегине, которое позднее отыскала Татьяна, изучая его библиотеку, – ключевое слово, бывшее разгадкой шарады: le mot de l’énigme. Разгадка простая: та самая, которая выражена «безнравственным» афоризмом. Женщины, сообщая эту «заманчивую разгадку» мужчинам, сами виноваты, если те их «губят, обольщая»…

«Донжуанский список»
Это неточное название вошло в обиход благодаря первому публикатору этого списка, сыну Елизаветы Ушаковой, Н.С. Киселеву: «Донжуанский список поэта, то есть перечень всех женщин, которыми он увлекался»
Пушкин, как известно, увлекался женщинами много раз – то с большей, то с меньшей силой страсти, то чувственно, то вполне платонически. В апреле 1830 г. он писал В.Ф. Вяземской о своей невесте: «Моя женитьба на Натали (это, замечу в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена» (XIV, 81; оригинал по-французски).
Но помилуйте, что же это за Дон Жуан, который так скрупулезно подсчитывает свои прошедшие «любови» - не любовные победы, а собственные любовные ощущения, испытанные при общении с женщинами? Неужели их именно «сто тринадцать», - а, не сто одиннадцать или сто пятнадцать? Просто в данном случае Пушкин соединил два «знаковых» числа: сто и тринадцать – первое указывало на солидный «багаж» в любовных познаниях, второе – на «роковой» характер нынешнего увлечения. Вот, дескать, оно - последнее любовное увлечение.
Но в 1832 г., уже будучи женатым отцом семейства, он опубликовал (в третьей части своих «Стихотворений…») замечательное признание, которое «закамуфлировал» как «Отрывок из Андрея Шенье» (хотя из Шенье он взял только один – первый – стих):
Каков я прежде был, таков и ныне я:
Беспечный, влюбчивый. Вы знаете, друзья,
Могу ль на красоту взирать без умиленья,
Без робкой нежности и тайного волненья.
Уж мало ли любовь играла в жизни мной?
Уж мало ль бился я, как ястреб молодой,
В обманчивых сетях, раскинутых Кипридой:
А неисправленный стократною обидой,
Я новым идолам несу мои мольбы… (III, 143)
Это стихотворение при публикации помечено 1828 годом (хотя его первый черновик датируется 1826-м): в это время Пушкин как раз начал задумываться о женитьбе… Но неужели «сто тринадцатая любовь» - Натали Гончарова – оказалась для «беспечного, влюбчивого» Дон Жуана последней?
Нет, конечно. Само понятие любовь он толковал предельно широко. Осенью 1832 года (будучи женатым) он написал по этому поводу стихотворение, для печати не предназначавшееся:
Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться;
Спокойствие мое я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться;
Нет, полно мне любить; но почему ж порой
Не погружуся я в минутное мечтанье,
Когда нечаянно пройдет передо мной
Младое, чистое, небесное созданье,
Пройдет и скроется?.. (III, 288) 
Но если в этом случае прикинуть все «волнения любви» и «минутные мечтанья» - то останется только удивиться, почему до Натали Гончаровой у Пушкина их было только «сто тринадцать»? Простая житейская логика подсказывает, что подобных «волнений»  в жизни  любого человека – гораздо больше…
Когда же дело доходит до «донжуанского списка», то требуется определить тот «критерий» (или, если угодно, ту «планку»), по которому женщина, удостоившаяся любви Дон Жуана, имеет честь быть в этот «список» включена. Ведь если заносить в него имена тех «волшебных созданий», которые вызвали минутные «волнения любви», которые «прошли и скрылись», - то подобный «список» может растянуться не на один том!
Способностями Дон Жуана Пушкин наделил своего героя романа в стихах, преуспевшего в «науке страсти нежной». И данности этой «страсти» подробно описал уже в начале первой главы. Вот – XI строфа:
Как он умел казаться новым, 
Шутя, невинность изумлять, 
Пугать отчаяньем готовым, 
Приятной лестью забавлять, 
Ловить минуту умиленья, 
Невинных лет предубежденья 
Умом и страстью побеждать, 
Невольной ласки ожидать, 
Молить и требовать признанья, 
Подслушать сердца первый звук, 
Преследовать любовь — и вдруг 
Добиться тайного свиданья... 
И после ей наедине 
Давать уроки в тишине! (VI, 9-10)
Еще откровеннее – в XIII-й («пропущенной») строфе, сохранившейся в черновой рукописи:
Как он умел вдовы смиренной 
Привлечь благочестивый взор 
И с нею, скромный и смятенный, 
Начать, краснея, <разговор>, 
Пленять неопытностью нежной 
                 и верностью надежной 
[Любви], которой [в мире] нет, 
И пылкостью невинных лет. 
Как он умел с любою дамой 
О платонизме рассуждать 
[И в куклы с дурочкой играть] 
И вдруг нежданной эпиграммой 
Ее смутить и наконец 
Сорвать торжественный венец (VI, 225)
«Добиться тайного свиданья», «сорвать торжественный венец» - так Пушкин стыдливо называет ту цель, к которой стремятся все «Дон Жуаны». Если выражаться прямее, то «Дон Жуаны» хотят добиться такого уровня интимных отношений, который предполагает совместные сексуальные «игры» … Про эту «цель желанья моего» («любовное огниво») Пушкин в текстах, для печати не предназначенных, иногда выражался прямее:
				Среди двух прелестных
				Белей снегу ног,
				На сгибах чудесных
				Пастух то зреть мог,
				Что скрыто до время
				У всех милых дам,
				За что из Эдема
				Был выгнан Адам (I, 328)
Но «про это» - по крайней мере, в пушкинские времена – было не принято открыто рассуждать в дамском обществе. И считалось не вполне приличным хвастать своими любовными победами.
Между тем, известный нам «донжуанский список Пушкина» сохранился как раз в дамском альбоме и стал возможен исключительно в ситуации намеренной «театральности».

						*
Осенью 1829 г., живя в Москве после путешествия в Арзрум, Пушкин часто бывал в гостеприимном, истинно московском доме Ушаковых. Центром общества здесь были две взрослых дочери – Екатерина и Елизавета Николаевны. Поэт ухаживал за обеими, но особенно за Екатериной, на которой даже (в 1827 г.) подумывал жениться. Затем он увлекся Анной Олениной, а позже Натальей Гончаровой. Сватовство к Гончаровой поначалу закончилось неудачей – и Пушкин вернулся в общество отвергнутой невесты. Там он, естественно, был встречен градом насмешек. От него потребовали объяснений и принесли девичий альбом (или «альбомы», потому что Екатерина Ушакова впоследствии, по требованию мужа, свой девичий альбом уничтожила) – в этот альбом, по требованию девиц, он написал список женщин, которых любил в былые годы. 
Это была шарада – игра в «угадывание имен»: обычное светское развлечение в те времена. Салонная затея, благодаря участию в ней известного поэта, приобрела дополнительный интерес – так что потом увлекла не одно поколение пушкинистов.
Пушкин точно рассчитал размер альбомного листа – и разместил на нем пятнадцать имен:
Наталья I 
Катерина I 
Катерина II 
NN
Кн. Авдотия 
Настасья 
Катерина III 
Аглая 
Калипсо 
Пульхерия 
Амалия 
Элиза 
Евпраксея 
Катерина IV 
Анна 
Девицы Ушаковы тут же усомнились в том, что пушкинский «реестр» полный – и указали на отсутствие имени последнего увлечения. Поэту пришлось признать свою вину и добавить в самом низу листа (более убористо) еще одно хорошо известное им имя: 
      Наталья.
Большинство имен этого списка было расшифровано еще сто лет назад: в работах Н.О. Лернера и П.К. Губера. Позднее были даны соответствующие уточнения, не изменявшие, однако, общего впечатления. Список (кроме четырех последних имен) составлен хронологически — увлечения лицейские, петербургские, периода южной ссылки, ссылки в Михайловское, потом в Москве. Считается, что в него включены наиболее серьезные любовные увлечения  поэта на разных этапах жизни:
Лицей
Наталья I — традиционно таковой считается крепостная актриса театра В.В. Толстого в Царском Селе (ей посвящены стихотворения Пушкина «К Наталье» - 1813 и «К молодой актрисе» - 1815); нам представляется, что в данном случае имеется в виду графиня Наталья Викторовна Кочубей (1800-1854; в замужестве Строганова), имя которой встречается в программе записок Пушкина (XII, 308).
Катерина I — Екатерина Павловна Бакунина (1795-1869), сестра лицейского соученика Пушкина, чувство к которой нашло отражение в лицейском дневнике поэта (XII, 297).
Катерина II — вероятнее всего, Екатерина Андреевна Карамзина (1780-1851), супруга великого историка и писателя (по другой версии – актриса Е.С. Семенова). 
Петербург
NN — кто это такая, определенно ответить трудно. Если идти от хронологии, любовь к этой женщине должна относиться ко времени до ссылки Пушкина на юг. С этой пометой в списке принято связывать так называемую «утаенную любовь» поэта, в которой разные исследователи подозревали разных женщин.  
Кн. Авдотия — княгиня Евдокия Ивановна Голицына (1780-1850), урожденная Измайлова, известная под именем «Princesse Nocturne» («Ночная княгиня»). П.А. Вяземский писал о ней: «Пушкин, в медовые месяцы вступления своего в свет, был маленько приворожен ею. Надолго ли, неизвестно, но во всяком случае неправдоподобно. В сочинениях его встречаются стихи, на имя ее написанные, если не страстные, то довольно воодушевленные». В указании этого имени Пушкин дал намек, позволяющий угадать названную женщину, приписывая к имени титул «княгиня».
Настасья — знакомой Пушкина с таким именем мы не знаем. Может быть, это билетерша при зверинце, о которой Вяземский писал А.И. Тургеневу (12  ноября 1819): «Его <беснующегося Пушкина> мельком вижу, только тогда в театре, куда он заходит в свободное от зверей время. Впрочем, и жизнь его проходит у приема билетов, по которым пускают смотреть приведенных сюда зверей, между коими тигр есть самый смиренный. Он влюбился в приемщицу билетов, сделался ее cavalier servant (поклонник – фр.); наблюдает между тем природу зверей и замечает оттенки от скотов, которых смотрит gratis (бесплатно – фр.)». 
Юг
Катерина III — Екатерина Николаевна Раевская (1797-1885), вышедшая в мае 1821 г. замуж за М.Ф.Орлова. Какие-то черты ее характера вошли в образ Марины Мнишек в «Борисе Годунове». 13 сентября 1825 г. Пушкин писал Вяземскому: «Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова! знаешь ее? Не говори однако же этого никому» (XIII, 226). 
Аглая – Аглая Антоновна Давыдова (1789-1847), урожденная герцогиня де Граммон,  шаловливая жена владельца Каменки А.Л. Давыдова («рогоносца величавого»). Ей посвящено стихотворение «Кокетке» (1821) и на нее написаны эпиграммы «Иной имел мою Аглаю» (1822), «A son amant…» и «Оставя честь судьбе на произвол…» (1821).
Калипсо — Калипсо Полихрони (1804-1827), гречанка, бежавшая с матерью из Константинополя в Кишинев. Ф.Ф. Вигель рассказывает, что «любовный жар», которым горел к ней Пушкин, был недолог. Особенно привлекательным для поэта было ее пение. «У нее был голос нежный, увлекательный, не только тогда, когда она говорила, но даже когда с гитарой пела ужасные, мрачные турецкие песни; одну из них, с ее слов, Пушкин переложил на русский язык, под именем "Черной шали"». По слухам, она будто бы была возлюбленной Байрона, что особенно пленяло Пушкина. Ей посвящены стихотворения 1822 г. «Гречанке» и, возможно, «Иностранке». 
Пульхерия – Пульхерица Егоровна Варфоломей (1802-1863), по мужу Мано, — дочь богатого кишиневского «бояра». Ее холодность и равнодушие к замужеству поражали современников. А.Ф. Вельтман называл ее «механическим» существом: «Пушкин особенно ценил ее простодушную красоту и безответное сердце, не ведавшее никогда ни желаний, ни зависти». Ей посвящено стихотворение «Если с нежной красотой» (1821).
Амалия – Амалия Ризнич, урожденная Рипп (1803-1825), жена одного из директоров Одесского коммерческого банка и Одесского театра (в «Онегине» Пушкин называет ее «негоциантка молодая»). С весны 1823 г. жила с мужем в Одессе. Заболев чахоткой, в мае 1824 г. уехала в Италию, где вскоре умерла. Ей посвящены стихотворения «Простишь ли мне ревнивые мечты» (1823), «Под небом голубым страны своей родной» (1826), «Для берегов отчизны дальной» (1830).
Элиза — Елизавета Ксаверьевна Воронцова (1792—1880), урожденная Браницкая, жена новороссийского генерал-губернатора М.С.Воронцова. Увлечение поэта Воронцовой были, очевидно, одной из причин, побудившей Воронцова хлопотать о высылке Пушкина из Одессы. Ей посвящены стихотворения: «Храни меня, мой талисман» (1825), «Сожженное письмо» (1825), «Желание славы» (1825), «Все кончено, меж нами связи нет» (1824), «Ненастный день потух» (1824), «Талисман» и др. 
Михайловское
Евпраксия – Евпраксия Николаевна Вульф (1809-1883), вторая дочь тригорской соседки Пушкина П.А. Осиповой, вышедшая в 1831 г. замуж за барона Б.А. Вревского. Поэт общался с ней во время ссылки, а также в последующие приезды в Михайловское и во время ее пребывания в Петербурге. Ей посвящены стихотворения «Если жизнь тебя обманет», «Вот, Зина, вам совет» (1826). Под именем Зизи она упоминается и в «Евгении Онегине».
В конце списка, в соответствии с игровой ситуацией, Пушкин поместил три имени своих недавних увлечений, знакомые присутствовавшим дамам:
Катерина IV — Екатерина Николаевна Ушакова (1809-1872), по мужу Наумова, сестра владелицы альбома. Многие знакомые Пушкина, вслед за московской молвой, считали именно ее возлюбленной поэта. Пушкин посвятил ей стихи «Когда, бывало, в старину…», «В отдалении от вас…» (1827) и «Я вас узнал, о мой оракул…» (1830).
Анна — Анна Алексеевна Оленина (1808-1888), по мужу Андро. В 1828 г. Пушкин сватался к ней и получил отказ. Ей посвящены стихотворения 1828 г.: «Ты и вы», «Предчувствие», «Ее глаза», «Город пышный, город бедный», «Увы, язык любви болтливый», «То Dawe, Esqr.».
Наталья — Наталья Николаевна Гончарова (1812-1863), в которую поэт был влюблен, когда делал свою запись.

						*
Пристальное изучение этого списка позволяет сделать кое-какие наблюдения:
1. Подавляющее большинство включенных в него особ – это, по классификации его «Дон Жуана» - Евгения Онегина из 1-й главы – «причудницы большого света» (VI, 22). Другая категория «любовниц» - «красотки молодые, / Которых позднею порой / Уносят дрожки удалые / По петербургской мостовой» (VI, 22) – в этот список почти не вошла (исключая, может быть, неведомую нам «Настасью»). Большинство из них – барышни безупречного поведения: Н. Кочубей, Е. Бакунина, Е. Раевская, П. Варфоломей, Е. Вульф, Е. Ушакова, А. Оленина… Если в отношении к ним Пушкин и проявлял какие-либо «донжуанские» чувства, то был, безусловно, отвергнут. А имя, например, Пульхерицы Варфоломей вообще попало в этот список исключительно по «условиям игры»: Пушкин ухаживал за этой глупенькой представительницей кишиневского «света», как за другими дамами – и не более того.
2. Список этот «ориентирован» на былую и, кажется, еще не вполне отвергнутую возлюбленную – участницу игры Екатерину Ушакову. Её в этой «шараде», конечно, интересовало романтическое прошлое поэта, но гораздо больше ей было важно: ее или Гончарову выберет Пушкин себе в жены. Умная, насмешливая девушка, неравнодушная к поэту, она явно желала женитьбы – да и сам поэт, получивший отказ от Гончаровых, судя по всему, колебался в выборе. Он сам подсказал присутствовавшим направление игры, обозначив римскими цифрами имена «Катерина I», «Катерина II», Катерина III» и «Катерина IV». Они составили как бы стержень «донжуанского списка» Выделив в перечне женщин имя Катерина, Пушкин как будто давал понять, что имя хозяйки дома – роковое для него имя, которому остался верен среди всех своих увлечений, что женщины с этим именем внушили поэту самые глубочайшие чувства… Все эти «Катерины» - женщины определенного круга и строгого поведения, женщины (поэтому, например, совсем некстати здесь оказывалась бы, например, знаменитая актриса Е.С. Семенова, которую иногда называют в качестве «Катерины II»).
3. Большинство замужних женщин, вошедших в этот список – значительно старше поэта. Вне зависимости от того, в каких действительно они были с ним отношениях, платонических и высоко нравственных (какие сложились у поэта с Е.А. Карамзиной), или плотских (как с «кн. Авдотией»), Пушкин искал в них то, чего был лишен в детстве – ощущения материнской любви. И жена Карамзина, и Голицына были только на пять лет моложе матери поэта. По этой причине, например, он не особенно таил от собеседниц имя «Princesse Nocturne»: судя по пометам в альбоме, она тотчас была угадана. Несколькими годами старше Пушкина были Аглая Давыдова и Элиза Воронцова, но, по логике сюжета оказывалось не очень важно, «имел» их поэт «в постели» или нет: всё равно подобные отношения не переходили (в глазах включенных в игру дам) границ «пристойности».
4. Театрализованная «альбомная» игра была, вероятно, затяжной и продолжалась несколько дней. Список имен, как свидетельствует автограф, пестрит разного рода пометами, которые делал не только Пушкин, но и другие участники игры. Непосредственно после этого списка следуют нарисованные поэтом «портретные» профили разных лиц. Перечень имен записан на л.37 об. Альбома Ушаковой – далее следуют портретные наброски: Пушкин, вероятно, захотел несколько «облегчить» участникам игры разгадывание своей «шарады». На л.38 об. исследователи «угадывают» профиль Е.Н. Орловой, на следующей странице поэт изобразил ее вместе с мужем, важным генералом. Затем (на л. 40 об.) Пушкин изобразил свою отвергнутую «петербургскую» любовь недавнего времени (московским участникам игры не знакомую) – Анну Оленину: лицо девушки почти закрыто шапкой волос. Потом – повторил ее изображение на л. 41: на этом рисунке из-под волос девушки торчит кончик носа. Тут же – портрет ее матери, Е.М. Олениной, и портрет матери девиц Ушаковых, Софьи Андреевны… Пушкин явно потешается в своих иронических рисунках над любопытством молодой компании.
Эта галерея портретов заканчивается очень интересным автопортретом (л.49), который Р.Г. Скрынников посчитал «изображением первого увлечения лицеиста»: «Лицеист был изображен в монашеском клобуке, а соблазнительница — в виде черта». И далее: «Пушкин изобразил себя в образе лицеиста, впервые столкнувшегося с соблазном женской любви. С редкой тщательностью поэт выписал юный безмятежный лик под монашеским клобуком. Рядом с монахом – дьявол в образе женщины с крючковатым носом и рогами. Внизу шутливый парафраз стихов Баратынского: “Не искушай (сай) меня без нужды”. На эту шутку (не искусай) барышни Ушаковы ответили пометой: “кусай его”. Сверху поэт вывел “№ 1”, соответствовавший в перечне актрисе Наталье I. Барышни Ушаковы хорошо уразумели смысл рисунка Пушкина и против № 1 (“номер первый”), приписали: “и последний”. Они хотели сказать, что Пушкин устоял против искушения в первый и последний раз».
Интерпретация Р.Г. Скрынникова кажется весьма стройной – но исследователь в данном случае не учел одного существенного обстоятельства, связанного с исходной «театральностью» составленного им списка. Действительно, юноша Пушкин, вместе с другими лицеистами, посещал любительский Царскосельский театр графа В.В. Толстого и «засматривался на первую любовницу доморощенной труппы Наталью, которая однако ж была плохою актрисою». Действительно, Пушкин, по воспоминаниям С.Д. Комовского, с юных лет «волочился за хорошенькими актрисами графа В. Толстого». Действительно, он посвятил актрисе одно из первых своих стихотворений («К Наталье», 1813). Кстати, стихотворение это заканчивается указанием на «монаха»: «Знай, Наталья! – я… монах!» (I, 8). Но о чем свидетельствовали эти факты его ранней биографии?
Да только о том, что эта крепостная актриса могла быть первой женщиной, с которой Пушкин познал физиологическую любовь. «Наталья» («Наташа») в его ранней лирике оказывается не более, чем объектом именно такой – совсем «не духовной» любви. Вот, к примеру, раннее пушкинское стихотворение – незавершенный набросок, сохранившийся в составе «лицейской тетради» (ПД 829, л.73 об.) рядом с черновой рукописью «Руслана и Людмилы»:
Недавно тихим вечерком
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу
Вы знаете, мои <друзья>
К Наташе       подкравшись <я>
Поцеловал два раза с<мело>
Спокойно девица м<оя>
Во сне вздохнула, покраснела
Я дал и третий <поцелуй>
Она проснуться не ж<елала>
Тогда я ей в [нрзб]
И тут уже затр<епетала> (II, 116; уточнено по автографу)
Пушкин в этом стихотворении разрабатывает традиционный для сентиментальной поэзии мотив поцелуя, который пробуждает спящую красавицу. Но откровенно травестирует этот мотив: спящая девушка «трепещет» только после известного эротического действа. Рукопись в данном случае читается нечетко, но смысл не оставляет сомнений.
Но ведь поэт составлял «донжуанский список», вовсе не связанный с плотской похотью, – и с этой точки зрения «Наталья I», если видеть в ней крепостную актрису (да еще «дурную», как отметил Пушкин в стихотворении «К молодой актрисе», 1815), явно выбивается из этого списка. Поэтому, кажется, более права Я.Л. Левкович, считавшая, что «наиболее убедительным представляется имя графини Н.В. Кочубей», которое «встречается в той части программы записок Пушкина, которая посвящена лицейским годам». Тем более, что далее следует «Катерина I», Е.П. Бакунина, предмет исключительно платонического, романтического и даже меланхолического восхищения юного лицеиста.

						*
После «проработки» составленного Пушкиным списка (игра, продолжалась, видимо, несколько дней) Ушаковы заставили Пушкина составить «дополнительный» список любимых. Видимо, их не удовлетворило малое количество имен: подвиги Пушкина в роли «Дон Жуана» были многократно преувеличены молвой. Поэту пришлось уступить, и на лл. 48 об.-49 он набросал еще 21 имя: Мария, Анна, Софья, Александра, Варвара, Вера, Анна, Анна, Анна, Варвара, Елизавета, Надежда, Аграфена, Любовь, Ольга, Евгения, Александра, Елена, Елена, Татьяна, Авдотья.
Этот «дополнительный» список составлялся уже отнюдь не по хронологическому принципу, а, как говорится, «от фонаря» - и поэтому поддается «расшифровке» гораздо сложнее. Да вряд ли его стоит и расшифровывать: после появления второго списка описанная «игра» явно пошла на убыль: «шарада», представленная на рассмотрение девицам, оказалась трудной (почти невозможной) для разгадывания – и поэтому стала неинтересной. Другое дело – первый список.
К составлению его Пушкин подошел очень обдуманно – и представил в нем своеобразную «программу» своей жизни, рассмотренную с точки зрения того редчайшего дара, которым поэт оказался наделен в высочайшей степени, – дара любви. Он выделил прежде всего тех женщин, которые внушали ему особого рода возвышенные чувства. Вот запись 15-летнего мальчика в юношеском дневнике, отражающая то ощущение, которое он испытал, влюбившись в Е.П. Бакунину («Катерину II»):
«Я счастлив был!... нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу – ее не видно было! – наконец, я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!.. <…> Как она мила была! как черное платье пристало к милой Б[акуниной]! Но я не видел ее 18 часов — ах! какое положенье, какая мука… Но я был счастлив 5 минут…» (XII, 297).
Тридцатилетний Пушкин в откровенном письме к В.Ф. Вяземской, сообщая о состоявшейся помолвке и о «сто тринадцатой любви», заодно писал свои мысли о литературной новинке – романе Жюля Жанена «Мертвый осел и обезглавленная женщина»: «Относительно смутившей вас фразы, я прежде всего скажу, что не надо принимать всерьез всего того, что говорит автор. Все превозносили первую любовь, он счел более занятным рассказать о второй. Может быть, он и прав. Первая любовь всегда является делом чувства: чем  она глупее, тем больше оставляет по себе чудесных воспоминаний. Вторая, видите ли, — дело чувственности. Параллель можно было бы провести гораздо дальше» (XIV, 81; оригинал по-французски).
Пушкин разделяет любовь как «чувство» и любовь как «чувственность»: с некоторого времени жизни юноша вдруг перестает удовлетворяться только платоническим охватывающим его чувством – и жаждет физической близости. Но и в этом случае крайне важно, чтобы чувственность не была самоцелью, чтобы она подкреплялась высоким духовным чувством. 
Осенью 1822 г. 23-х летний поэт в письме к 17-летнему младшему брату давал совет, приведенный выше: «чем меньше любим» - «тем вернее овладеваем». И – в итоге: «Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею» (XIII, 50; оригинал по-французски). А уже к концу жизни, летом 1836 г., убеждал 16-летнего Павлушу Вяземского «в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом: все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин; не довольствуясь поэтической мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед, нагло, без оглядки, чтобы заставить женщину уважать вас».
В сущности, это два похожих житейских совета. Пушкин разделяет две «данности» в общении с женщиной: любить женщину – и овладевать ею. Высказанное в письме к брату правило в несколько смягченной форме стало известным афоризмом из «Онегина»: «Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей…» (А дальше, между прочим, следует: «И тем ее вернее губим…» - VI, 75). Овладевать можно и без любви, – но это не более чем «забава», аморальная и устаревшая: «Ловласов обветшала слава…».
Поэтому пушкинский список, «женщин, которыми он увлекался» ни в коем случае не должен приравниваться к «донжуанскому». Это – не перечень мужских «побед», а своеобразный «реестр» тех предметов обожания, которые вдохновили его на «поэтическую мысль» о любви, которые принесли ему особенное чувство, далеко отстоящее от обыденной чувственности. Ведь, согласитесь, Пушкин никого не «погубил» (даже и в общественном мнении) из предметов своих увлечений…
Но Пушкин не останавливается на этой мысли, а продолжает: «Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею»; «…в этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед, нагло, без оглядки…». Это тоже, в сущности, очень естественный совет: в определенном возрасте (условно Пушкин определяет его как возраст «второй любви») человеку уже может не хватать только «поэтических мыслей» и «чудесных воспоминаний». Для глубины охватившего чувства человеку – и мужчине, и женщине – требуется физическое сближение: оно должно явиться той высшей точкой наслаждения, которое определяется любовью.
Впрочем, об этой истине Пушкину было не очень удобно толковать с девицами Ушаковыми. Поэтому, например, Пушкин не включил в этот «список» самые заметные из своих «кишиневских» увлечений: Е.Ф. Соловкину или М.К. Эйхфельдт («Еврейку»), которыми «бредил» и в Бессарабии, и позднее. Дамы с экзотическими именами «Калипсо» и «Пульхерия» более подходили для подобного «игрового» списка… 
И напротив, когда он стал задумываться над «одесскими» увлечениями, то без колебаний указал весьма узнаваемых «Амалию» и «Элизу». Подробности тех интимных отношений, в которые мог с ними вступать Пушкин (и сплетни о которых могли дойти до ушей девиц), оказывались странным образом неважны на фоне того «высокого» чувства поэта, который дал блистательные образы «негоциантки молодой» и «волшебницы», вручившей возлюбленному на память заветный «талисман».
Пушкин и здесь остался верен «театральному» принципу осмысления собственной биографии.

«Развалины на прахе…»

13 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости были повешены пятеро главных виновников прошлогоднего декабрьского возмущения на Сенатской площади. В тот же день Николай I подписал манифест по случаю приговора Верховного уголовного суда, завершающийся указанием на то, что «дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено».
За месяц до этого П.А. Вяземский, которого потомки назовут «декабристом без декабря», выехал с семьей недавно скончавшегося историографа Н.М. Карамзина в Ревель, на морские купания, и жил там – точнее: в предместье Екатериненталь, близ Ревеля – всё это горестное для него лето.
Он узнал о казни декабристов 16 июля, – и на следующий день заметил в письме к жене: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена, мне в ней душно, нестерпимо». А еще через два дня – записал в книжке: «…13-е число жестоко оправдало мое предчувствие! Для меня этот день ужаснее 14-го <декабря>. <…> Одна совесть, одно всезрящее Провидение может наказывать за преступные мысли, но человеческому правосудию не должны быть доступны тайны сердца, хотя даже и оглашенные».
Следующие страницы записной книжки Вяземского исполнены трагической рефлексией по поводу случившегося, пристрастными разборами фраз из царского Манифеста и Донесения Следственной комиссии, всякого рода политическими инвективами и т.п. И вдруг среди всех этих размышлений – стихотворение:
«Вот стихи Батюшкова, подражание Байрону, писанные им в чужих краях и едва ли не последние:
			Есть наслаждение и в дикости лесов,
			     Есть радость на приморском бреге,
			И есть гармония в сем говоре валов,
			     Дробящихся в пустынном беге.
			Я ближнего люблю, но ты, природа мать,
			     Ты сердцу моему дороже;
			С тобой, владычица, я властен забывать
			     И то, что был, когда я был моложе,
			И то, что ныне стал под холодом годов.
			     С тобой я в чувствах оживаю;
			Их выразить душа не знает стройных слов
			      И как молчать о них, не знаю!

			Шуми же ты, шуми, огромный океан!
			      Развалины на прахе строит
			Минутный человек, сей суетный тиран;
			      Но море чем себе присвоит?
			Трудися, созидай громады кораблей - - -
Не сказано ли у него
			      И то что был, как был моложе,
а то стих не равен с прочими».
После этой «стихотворной» вставки Вяземский вновь пускается в рассуждения о текущей политике… Зачем же тогда он ее привел?
Приведенное стихотворение Батюшкова – одна из блистательнейших элегий пушкинской поэтической эпохи – при ближайшем рассмотрении представляется загадочным. 
Во-первых, это отнюдь не «последние» стихи поэта (к тому времени уже находившегося в состоянии тяжелейшей душевной болезни и лечившегося в одной из лучших немецких психиатрических клиник – в клинике доктора Пиница в Зонненштейне). Традиционно эти стихи относят к «итальянскому» периоду жизни поэта – к 1819-20 гг. Столь же традиционно «последним» стихотворением Батюшкова считается более поздняя миниатюра «Ты знаешь, что изрек…». Вяземский уже знал это «последнее» стихотворение: его привел в письме к нему от 21 марта 1824 г. А.И. Тургенев, указавший, что Батюшков написал его «на сих днях». Почему-то Вяземскому в данном случае захотелось, чтобы именно элегия «Есть наслаждение и в дикости лесов…» осознавалась как последняя.
Во-вторых, рукописи этой элегии не сохранилось, в связи с чем возникает серьезная текстологическая проблема. Впервые она была опубликована друзьями больного поэта в «Северных цветах на 1828 год» (С.23), – но в иной, исправленной, редакции и без «продолжения» («Шуми же ты, шуми, огромный океан!..» и т.д.), обрывающегося на полуслове. Это «продолжение», между прочим, осознавалось как самостоятельный текст: его, тот же Тургенев привел Вяземскому в письме от 28 мая 1825 г. с указанием: «Вот отрывок из стихов Батюшкова, который сохранился в памяти Блудова».
В 1992 г. известный текстолог Н.И. Харджиев обратил внимание на существование двух текстов батюшковской элегии, предложив первопечатную редакцию «Северных цветов» считать позднейшей дружеской (прежде всего «пушкинской») переделкой батюшковского чернового текста. Но, в сущности, не было и «чернового текста»: не случайно же Вяземский в приведенной выше записи пытается реконструировать некое «правильное» звучание одного из стихов, который «не равен с прочими».
Пушкин тоже принял деятельное участие в редакции этого текста. В том же 1826 году Вяземский показал этот текст ему – и Пушкин тотчас переписал его для себя на экземпляре батюшковских «Опытов» - и при этой переписке начал некоторую правку (так, первый стих в этой записи звучал: «Есть наслаждение и в сумраке лесов…»). Неизвестное стихотворение Батюшкова так понравилось Пушкину, что в следующем 1827 г. он тщательно его отредактировал, придав ему тот совершенный вид, в котором оно печатается во всех собраниях сочинений поэта, – и отдал в очередной выпуск «Северных цветов». 
В.Э. Вацуро в статье, посвященной этой элегии, попытался проследить историю ее текста и объяснить то, каким образом она сделалась известной в кругу поэтов пушкинской поры. Согласно его разысканиям, она могла прийти только от Д.Н. Блудова, который посетил заболевшего Батюшкова в сентябре 1821 г. на водах в Германии, в Теплице. «Это посещение важно, – заметил В.Э. Вацуро. – Короткий друг Жуковского, поклонник Байрона, Блудов привозит Батюшкову литературные новости. Нужно иметь в виду одну особенность Блудова: он обладал удивлявшей современников почти фотографической памятью на стихи и мог читать наизусть целые трагедии – русские и французские. Он мог <…> запомнить прочитанные ему стихи». 
Судя по свидетельствам современников, Батюшков прекрасно знал об этой особенности Блудова и, вероятно, не без дальнего прицела прочел ему некоторые новые стихи. Чуть раньше, он послал для опубликования в журналах письмо, в котором сообщал о своем конфликте со всей современной словесностью, объявлял, что «навсегда покинул перо автора», и обещал ничего впредь «не печатать с моим именем». А о посещении Блудова высказался по-особому. Е.Ф. Муравьева сообщила об этом посещении сестре поэта: «Дмитрий Николаевич Блудов ездил от обструкциев лечиться к Карлсбадским водам и на этих днях возвратился. Его (Батюшкова – В.К.) там видел и нашел его лучше, нежели он был; он всем велел кланяться, но сказал, что писать не будет, потому что Дмитрий Николаевич живая грамота…». Кажется, что этой живой грамоте мы обязаны тем, что сохранились тексты таких шедевров «позднего» Батюшкова, как «Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы…», «Подражание Ариосту» («Девица юная подобна розе нежной…»), «Надпись для гробницы дочери М<алышевой>» («О! Милый гость из отческой земли…»). И – интересующей нас элегии.
Сохранившиеся в памяти Блудова фрагменты батюшковских стихов были тем более важны, что они были чудом уцелевшими «осколками» особенного поэтического взлета, пережитого Батюшковым в 1820-21 гг. Буквально через месяц-полтора после свидания с Блудовым поэт уничтожил всё, им написанное. Уже возвратившийся в Россию Блудов поведал друзьям неожиданные новости. 30 сентября 1821 г. Карамзин заметил в письме к Вяземскому: «…знаете ли вы, что наш поэт Батюшков ссорится и с потомством, и с современниками, не хочет ничего писать, ни служить, ни быть в отставке, ни путешествовать, ни возвращаться в Россию, то есть он в гипохондрии, по рассказам Блудова». А В.А. Жуковский, посетивший Батюшкова 4 ноября 1821 г., свидетельствовал, что слышал от своего захандрившего друга-поэта «прекрасные стихи, которые он все истребил». Блудов, запомнивший несколько «осколков» этих стихов, ощущал себя неким «душеприказчиком» ушедшего из поэзии Батюшкова, – но принужден был обращаться с ними крайне осторожно: одно батюшковское стихотворение, которое с его «голоса» и без ведома автора было напечатано в «Сыне Отечества» («Надпись для гробницы дочери М.»), усилило поэтическую «гипохондрию»…
Среди сохраненных Блудовым «осколков» стихотворение «Есть наслаждение и в дикости лесов…» занимало особенное место. Это было произведение, принципиально неоконченное. Сохранилось несколько вариантов его – все пришли «с голоса» Блудова, – и во всех вариантах последний стих («Трудися, созидай громады кораблей…») ни с чем не «рифмуется», а весь отрывок производит впечатление насильственно прерванного поэтического «дыхания». Неужели Батюшков, читая своему «душеприказчику» эту элегию, остановился на стихе о «громадах кораблей» - и не продолжил? Трудно предположить, что Блудов не запомнил бы хотя бы рифмующейся с ним строки. Может быть, в этой «оборванности» скрывалась какая-то изначальная логика создания.

						*
К тому же современники, как свидетельствуют наблюдения В.Э. Вацуро, ощущали относительную завершенность первых 12-ти стихов элегии – и дисгармонию с ними последних пяти. В альбомы С.Н. Карамзиной и А.А. Воейковой стихотворение было переписано в качестве двух самостоятельных, не связанных между собой, текстов. А.И. Тургенев переслал Вяземскому в качестве «отрывка из стихов Батюшкова» лишь последние пять строк. А друзья для публикации «Северных цветов» обработали только первую часть (последние строки доселе печатаются только в комментариях к изданиям Батюшкова, а не в основной части изданий).
Между тем, уже первые читатели прекрасно знали, что батюшковские стихи – это «подражание Байрону»; вольный перевод двух «соседних» строф из знаменитой поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» (песнь IV, строфы 178-179). Это был, в сущности, первый стихотворный перевод на русский язык фрагмента байроновской поэмы; другие переводы (например, известный перевод тех же (и следующих) строф из четвертой главы «Гарольда» И.И. Козлова) появились лишь через несколько лет. 
Тот же Вацуро, исследуя историко-литературную «обстановку» создания этого перевода, отметил некую «незаконность» и «нелогичность» предприятия Батюшкова. Поэт не знал английского языка и пользовался услугами неизвестного «посредника»: бытует устойчивая гипотеза о том, что в период жизни в Италии Батюшков познакомился с некими «англичанами», которые, в свою очередь, могли познакомить его с литературной новинкой (IV песнь «Гарольда» вышла в свет в конце 1818 г.). Но самое главное, что переписка Батюшкова этого периода не даёт оснований утверждать, что интерес поэта к творчеству Байрона был сколь-либо глубоким. Напротив, в то время, когда его друзья-литераторы – Жуковский, Вяземский, А.И. Тургенев – буквально бредят Байроном, Батюшков (в письме к Тургеневу из Неаполя от 3 октября 1819) отзывается об английском поэте довольно сухо, констатируя, что некие «итальянцы» читают поэмы Байрона «с жадностию». Да лет пятнадцать спустя, находясь уже в состоянии глубокого сумасшествия, пишет «лорду Бейрону в Англию» (уже давно покойному) деловое послание с просьбой прислать «учителя английского языка», ибо – «желаю читать Ваши сочинения в подлиннике».
В строфах «Чайльд-Гарольда», с которыми познакомился Батюшков, его, кажется, привлекла неожиданная идея, весьма созвучная мечтаниям людей начала 1820-х годов: идея противопоставления «суетной» и преходящей человеческой красоты – и вечной, устойчивой красоты «природы-матери», «дивной природы», «владычицы» всего земного. Символом этой «вечной» красоты в романтическом сознании оказывалось море – «огромный океан». Именно с морем сопрягалась идея вечности Божественного создания. Она отразилась и в стихотворениях Жуковского («Невыразимое»), и в «байронических» стихах Пушкина («Погасло дневное светило…», «Завидую тебе, питомец моря смелый…», «К морю»), и в упомянутом переводе из «Чайльд-Гарольда» Козлова, который был посвящен Пушкину и напечатан под заглавием «К морю».
Но в разработке этой идеи Батюшков избирает «парадоксалистский» путь – и не боится идти дальше своего источника. Первые 12 стихов его перевода (особенно в «отредактированном» Пушкиным виде) вполне «ложатся» в систему поэзии «школы гармонической точности». Более того: они довольно точно (несмотря на влияние итальянского «посредника») передают смысл байроновской 178-й строфы IV песни «Гарольда». Опорные образы стихотворения, между тем, связаны именно с поэтикой Батюшкова, а не Байрона: «говор валов» («извивы звуков», которыми восхищался Осип Мандельштам), «пустынный бег», «холод годов», «стройные слова». В отличие от подлинника, в стихотворение вводится тема «старения» авторского я, выступающего в двух ипостасях: «то, что был, когда я был моложе» и «то, что ныне стал под холодом годов» (ср. у Байрона: «all I may be, or have been before»). В отличие от Байрона, в этом стихотворении выступает еще и ближний, отделенный от романтического человека вообще.
Этот человек в полную силу выступает в «оборванном» продолжении. Соответствующая ему 179-я строфа IV песни «Чайльд-Гарольда» начинается так:
			Roll on, thou deep and dark blue Ocean – roll!
			Ten thousand fleets sweep over thee in vain;
			Man marks the earth with ruin – his control
			Stops with the shore…
Рассуждение об океане (море) как образе вечности, изначально противопоставленной суетности человеческого бытия, составляет содержание знаменитого заключительного отступления поэмы Байрона. В следующих пяти строфах (179-183) он пишет о том, что человек, готовый «заковать в цепи» землю, никак не может «поработить» море, что море отвечает ему погибелью флотов (указывается на примеры гибели «Непобедимой армады» и «Трафальгарского флота»). Потом речь идет о бренности человеческой культуры (приводятся в пример Карфаген, Афины, Рим) и о том, что «лик Вечности» может отразиться только в природе, самым свободным и совершенным образом которой становится тот же Океан. Эти строфы, воспринятые в русской традиции, и определили восприятие Байрона как «певца моря»: «Он был, о море, твой певец!» (Пушкин).
Батюшков в последних пяти «оборванных» стихах как будто «сжимает» это развернутое содержание в границы лирической миниатюры, каждый стих в которой получает возможность «расширительного» толкования и каждое слово – особенную многозначность.
Шуми же ты, шуми, огромный океан! П.Н. Батюшков, младший брат поэта, предпочитал для этого текста слово угрюмый (и даже ссылался на какое-то семейное «предание»). Между тем, для семантики данного отрывка принципиальное значение имеет именно представление об огромности, неизмеримости Океана, по сравнению с которым человек представляет собою нечто бесконечно малое…
Развалины на прахе строит… Не «руины на земле», как у Байрона, а «развалины на прахе» - то есть «удвоенные» руины: чтобы их представить, не нужно даже напоминать о «развалинах» Карфагена, Афин или Рима – что же может остаться «на прахе» быстро текущей и постоянно меняющейся человеческой жизни?
Минутный человек, сей суетный тиран… Этих определений у Байрона нет, – но они вытекают из его дальнейшего рассуждения о том, что человек, явившийся в природу на историческое «мгновение», стремится вести себя как «тиран» в отношении к «ближнему» - откуда и происходит суета и бренность людского бытия.
Но море чем себе присвоит? Речь идет не о бессилии человека перед морской стихией, а точнее: об отсутствии возможностей «подчинения» человеком чуждой ему стихии моря («огромного океана») – и о том, что такая возможность человеку не представится никогда.
Трудися, созидай громады кораблей… На этом высказывание обрывается. То ли Блудов не сохранил в своей памяти окончания, то ли – скорее всего – «так и было». В самом деле, всё дальнейшее возможное «продолжение» этого рассуждения очень легко вообразить: муравьиный труд «суетного» человека по созданию «громады кораблей» заведомо оказывается бессмысленным. «Огромный океан» найдет возможность свести эти труды на нет, просто уничтожив эти «громады», вовсе не «громадные» в его бесконечных пределах. Оборванный стих, обладающий вполне «предсказуемой» семантикой возможного продолжения, наполнялся дополнительным смыслом и именно вследствие своей «оборванности» привносил некий трагический оттенок неоконченного деяния.
В.Э. Вацуро справедливо предположил, что в записную книжку Вяземского это батюшковское стихотворение попало из не дошедшего до нас альбома С.Н. Карамзиной. При этом Вяземский соединил два батюшковских фрагмента, которые в альбоме барышни были записаны отдельно один от другого. Он был знаком с исходной поэмой Байрона (хоть и во французском переводе) и не мог не узнать две «соседние» ее строфы. Кроме того, он, несомненно, слышал от Блудова эти стихи и прежде.
Вот только воспринимал ли их сам Батюшков как единое целое?
И почему всё-таки Вяземский записал эти стихи в свою книжку именно в те трагические дни, когда узнал о приговоре Следственного комитета и о казни декабристов?
Декабристское возмущение многое переменило в судьбах России и, соответственно, во взаимоотношениях отдельных людей. Д.Н. Блудов, к примеру, был назначен делопроизводителем в Следственной комиссии по делу декабристов и, как выразился Вяземский, «получил литературную известность прологами своими к действиям палачей». Многие современники восприняли эту его «литературную известность» резко негативно; произошел непримиримый разрыв дружеских отношений Блудова и А.И. Тургенева (родного брата Н.И. Тургенева, приговоренного комитетом к смертной казни отсечением головы).
Кроме того, декабристское возмущение заставило думающих людей задуматься над некими общими вопросами бытия. Если, например, декабристам было «все ясно» в содержании их революционных лозунгов (и проблема заключалась только в том, как высказать речи о вольности при существующей цензуре), то после поражения восстания остро стал вопрос о том, что высказывать, какие идеалы проповедовать. Именно поражение декабристов стало катализатором для формирования последующих многочисленных «философских» исканий, создания различных «систем нравственности» и т.д. Всю «конструкцию мира» необходимо было как будто заново переосмыслить.
Первый этап подобного переосмысления неминуемо должен был иметь интуитивно-поэтическое обличие. Вяземский, получивший известие о казни пятерых декабристов – первой политической смертной казни на Руси за 90 лет, начинает свои рассуждения с вопроса о неестественности самой «смертной казни»: «Смерть таинство: никто из смертных не разгадал ее. Как же располагать тем, чего мы не знаем? Может быть, смерть есть величайшее благо, а мы в святотатственной слепоте ругаемся сею святынею! Может быть, сие таинство есть звено цепи нам неприступной и незримой, и что мы, расторгая его, потрясаем всю цепь и расстроиваем весь порядок мира, запредельного нашему. <…> Может ли смерть, неминуемая участь каждого, быть почитаема за верховное наказание, которое в существе своем должно быть чем-то отмененным, изъятым из общего положения?». 
От этого «проклятого вопроса» Вяземский переходит к другому: чем же было прошедшее декабристское возмущение? Просто «единственным случаем» частного переворота – или, как сказано в царском манифесте, «делом всей России»? В последнем случае «правительство» противопоставило себя непобедимой «стихии»: «…достигла ли Россия до степени уже несносного долготерпения, и крики мятежа были ли частными выражениями безумцев или преступников, совершенно по образу мыслей своих отделившихся от общего мнения, или отголоском renforce общего ропота, стенаний и жалоб? <…> И конечно, дело это было делом всей России, ибо вся Россия страданиями, ропотом участвовала делом или помышлением, волею или неволею в заговоре, который был ничто иное, как вспышка общего неудовольствия. Там огонь тлел безмолвно, за недостатком горючих веществ, здесь искры упали на порох и они разразились. Но огонь был всё тот же!»
Следом за этим рассуждением Вяземский как раз и выписывает стихотворение Батюшкова. А чуть ниже – признается в том, что испытывает ощущение некоего рубежа: «Смерть Наполеона в современной истории, смерть Байрона в мире поэзии, смерть Карамзина в русском быту оставила по себе бездну пустоты, которую нам завалить уже не придется. Странное отличие, но для меня истинное и неизысканное! При каждой из трех смертей у меня как будто что-то отпало от нравственного бытия и как будто пустее стало в жизни. Разумеется, говорю здесь, как человек, член общего семейства человеческого…»
Вяземский не упомянул в этом трагическом «синодике» имени Батюшкова: тот формально был еще жив – хотя и написал своё «едва ли не последнее» стихотворение. В нём, переосмыслив Байрона, он особенно остро отразил это сознание рубежа, связанное с не свершившимся еще декабристским возмущением. Может быть, именно поэтому некоторые мемуаристы, не чуждые поэзии, связывали с этим «возмущением» и само душевное заболевание поэта? В этом была своя логика: переписанное Вяземским стихотворение отразило самосознание «минутного человека» на краю бездны. И трагически оборвалось нерифмованным стихом: на продолжение просто не хватило поэтического дыхания.
Этот «батюшковский» эпизод, как будто не имевший прямого отношения к биографии Пушкина, странным образом «наложился» на всю его судьбу и определил многие его поэтические идеи.

						*
В январе 1837 г., буквально накануне последней дуэли, Пушкин особенно активно общался с А.И. Тургеневым. Последний жил тогда в близком соседстве с поэтом (в гостинице Демута) – и старые приятели постоянно посещали друг друга. «Он как-то более полюбил меня, а я находил в нем сокровище таланта, наблюдений и начитанности в России», - так сообщил об этих встречах Тургенев в письме к своему двоюродному брату И.С. Аржевитинову от 30 января 1837 г., на другой день после смерти Пушкина.
И далее, в том же письме: «За несколько дней, 16 Генваря, прочел он мне наизусть множество стихов, коих я не знал, ибо они не были напечатаны. Одни более других мне понравились, и тем уже, что написаны давно по случаю распространившегося слуха, что будто брат Н<иколай> выдан Англичанами; стихи адресованы к другому поэту, который написал стихи К морю и славил его». 
Тургенев не вполне точен в дате: встреча его с Пушкиным, на которой тот читал стихи, состоялась 15 января 1837 г., а на другой день Пушкин в специальном письме к Тургеневу переписал это стихотворение (а Тургенев, в свою очередь, переписав его, послал за границу к брату Николаю).
Николай Иванович Тургенев, младший брат А.И. Тургенева, был одним из создателей, идеологов и руководителей декабристских обществ. В самом мятеже он не участвовал и наказания избежал, ибо во время восстания находился в Англии, а позднее вернуться в Россию отказался. Но к следствию по декабристскому делу оказался привлечен, осужден заочно по I разряду и приговорен к смертной казни, а после конфирмации приговора императором – в каторжную работу навечно. Естественно, что ему не оставалось ничего другого, кроме удела эмигранта… 
Между тем, вскоре после казни декабристов в июле 1826 г. разнесся слух, что Николай Тургенев выдан англичанами и насильственно доставлен в Петербург на корабле. Слух этот оказался ложным; Вяземский лучше других был осведомлен о бытии братьев Тургеневых, и в письме к Пушкину от 31 июля сообщал: «Александр Тургенев ускакал в Дрезден к брату своему Сергею, который сильно и опасно занемог от беспокойства по брате Николае Несчастные!» (XIII, 289). Между тем, для Пушкина, который находился в то время в ссылке в Михайловском и летом 1826 г. получил целый ряд трагических известий, – на фоне известия о казни декабристов слух о выдаче «неосужденного государственного преступника» выглядел вполне основательным и особенно зловещим.
По поводу этого слуха между Пушкиным и Вяземским (который тогда, как поминалось выше, был в Ревеле) состоялся, как заметил позднейший исследователь, «страшный поэтический диалог под тенью петропавловских виселиц». И тот и другой избежали участи декабристов – и, что самое важное для нашей темы, оказались перед необходимостью дальше определяться в этой жизни.
31 июля 1826 г. Вяземский посылает Пушкину письмо, которое начиналось большим стихотворением «Море», явно навеянным приведенными выше «морскими» строками Батюшкова. Стихотворение это было вполне «мирным» и по видимости ничуть не «страшным»; более того: этот набросок вскоре был послан к А.А. Дельвигу в альманах «Северные цветы» и благополучно пропущен цензурой. Ничего «трагического» в описании морской стихии как будто не содержалось:
			Как стаи гордых лебедей
			На синем море волны блещут,
			Лобзаются, ныряют, плещут
			По резвой прихоти своей.
			Как упивается мой слух
			Их говором необычайным,
			Как сладко предается дух
			Мечтам пленительным и тайным! – и т.д.
«Вот тебе, моему барину на Парнассе, мой смиренный ревельский оброк, - писал Вяземский. – Второй год кланяюсь тебе водою. Ты скажешь: qu’il faut avoir le diable au corps pour faire des vers par le temps qui court. Это и правда! Но я пою и визжу с горяча, потому что на сердце тоска и смерть, частное и общее горе» (XIII, 289). 
В стихотворении Вяземского – никакого намёка на «горе», никаких тревожных сигналов. Оно начинается вполне светло и беззаботно. - «И это даже немного странно, – замечает современный исследователь, – бросающимся в глаза несоответствием своим романтической традиции, где море – «свободная стихия», в любой миг готовая разразиться бурей…» Однако Вяземский не хочет видеть никаких «бурь»: его «море» - идеальная и радостная стихия, из недр которой совершенно не случайно явилась Венера, богиня любви и красоты. Море – пространство, противостоящее «неправедной» земле: «Людей и времени раба, / Земля состарелась в неволе…». Морские волны – образ воли, образ золотого детства человечества: «В них слышно прежнее бытье, / Как лет младенческих напевы». Море природное в поэтической традиции соотносится с «морем житейским», и из этого соотношения является противопоставление стихий земного, противоестественного бытия и желанного «игралища» морских волн, к которым обращается поэт:
			В вас нет следов житейских бурь,
			Следов безумства и гордыни,
			И вашей девственной святыни
			Не опозорена лазурь.
			Кровь ближних не дымится в ней!
			На почве, смертным недоступной,
			Нет мрачных знамений страстей,
			Свирепых в злобе малодушной!

			И если смертный возмутит
			Ваш мир преступною отвагой,
			Вы очистительною влагой
			Спешите смыть мгновенный стыд…
В этом пассаже часто ищут намек на декабристов, павших жертвой «малодушной злобы» нового государя. Знаки такого «намека» ищутся, например, в таких второстепенных показателях, как «дата стихотворения» - 31 июля 1826 г. В этой дате, по мнению Р.В. Иезуитовой, «содержится намек на события 13 июля: на это указывает сочетание цифр 3 и 1, их перестановка дает роковое число 13». Но это «дата» не стихотворения (в «Северных цветах» оно не было датировано), а дата отправления письма к Пушкину – дата, в общем-то, случайная. И замысел Вяземского не сводился к подобному «намёку». Вдохновленный пришедшими к нему строками Батюшкова, он развивал важнейшую мысль его «последнего» стихотворения – мысль об «огромности» стихии моря в сравнении с субъективными помыслами людей и о том, что «смертный» неспособен «присвоить» себе эту стихию в корыстных целях.
Те тревожные мысли, при которых он писался, однако, присутствуют и чувствуются. В Ревеле рядом с Вяземскими и Карамзиными отдыхала Ольга Сергеевна Пушкина, которая пожелала сделать приписку в письме к брату. Вяземский отдал ей письмо незапечатанным – она невольно прочитала, как указывает в приписке, «его тарабарщину», но (уточняет) «не могла пойти дальше 4-го куплета». И тут же сестра поэта выражает то ощущение, которое охватило ее в это тревожное время: «Морские купанья, свобода, какой я располагаю, чтобы гулять одной, видеться с людьми, которые совершенно чужды всему, что творится в Петербурге и так мало похожи на дорогих моих соотечественников – всё заставляет меня воображать, что я нахожусь за 35 тысяч верст от любезной моей родины, и это дает мне мгновения счастья» (XIII, 290, 557; подлинник по-французски). Несмотря на то, что набросок Вяземского остался недочитанным, О.С. Пушкина почувствовала то же самое парадоксальное ощущение бытия, которое воспроизвел и Вяземский…
Пушкин, получивший это письмо, естественно, не воспринял стихотворение «Море» как «тарабарщину», - но вряд ли уяснил тот глубинный смысл, который хотел вложить в «светлое» описание моря Вяземский. Пушкину еще не был известен «исходный» отрывок Батюшкова, – и потому он воспринял парадоксальную элегическую поэтику присланных стихов в качестве прямого и «открытого» утверждения. На это утверждение он отвечал коротким письмом (датированным 14 августа 1826 г.), в котором основное место занимала сухая оценка: «Сердечно благодарю тебя за стихи. Ныне каждый порыв из вещественности – драгоценен для души. Критику отложим до другого раза». И тут же – напоминание о «вещественности»: «Правда ли, что Николая Т<ургенева> привезли на корабле в П<етер>Б<ург>? Вот каково море наше хваленое! Еще таки я все надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (XIII, 291). 
Эти письмо тоже открывалось стихотворным экспромтом, – «на тему» стихотворения, присланного Вяземским:
			   Так море, древний душегубец,
			Воспламеняет гений твой?
			Ты славишь лирой золотой
			Нептуна грозного трезубец.
			   Не славь его. В наш гнусный век
			Седой Нептун Земли союзник.
			На всех стихиях человек
			Тиран, предатель или узник. (XIII, 290)
Современный исследователь, сопоставляя экспромт Пушкина со стихотворением Вяземского, замечает: «Здесь всё полемика: и энергическая краткость; и композиция, в основе которой – демонстративное преодоление устойчивого противопоставления; утверждение иного – более трезвого, более сурового взгляда на жизнь». Речь идет, однако, не о той или иной степени «трезвости» приятия жизни: стихотворение Пушкина в этом отношении – одно из самых горьких и безотрадных во всем его творчестве. 
Нечто подобное он высказывал в финале послания «<В.Ф. Раевскому>» («Ты прав, мой друг – напрасно я презрел…»), которое писалось во второй половине 1822 г. Послание это осталось в черновых набросках и заключительные стихи его были впервые опубликованы через сто лет после их написания:
			Везде ярем, секира иль венец,
			     Везде злодей иль малодушный
			Тиран                         льстец
			     Иль предрассудков раб послушный (II, 266)
Но при сравнении финала раннего послания и экспромта 1826 г. бросается в глаза существенное различие: в послании «тиран», «льстец», «раб предрассудков» - существовали имманентно, без применения к конкретному человеку (а уж тем более к лирическому «я»). Здесь же – ситуация абсолютной безысходности в будущем поведении, не предполагающая какого-то приемлемого выхода.
Экспромт 1826 г., несомненно, порожден общей исторической оценкой той ситуации, в которой оказалось русское образованное общество в ситуации разгрома декабристов и начала нового царствования. «Повешенные повешены», - меланхолически и как будто смиренно заявляет Пушкин (а он был лично знаком со всеми из «повешенных»!). Достойные люди погибли, – но это не так страшно, потому что уже свершилось.  Пушкина волнует, в сущности, другое: как придется жить тем, кто «не повешен»? У редкого из круга высшего общества среди замешанных в декабристское возмущение не было брата, родственника, друга, однополчанина («друзей, братьев, товарищей», по определению Пушкина). В условиях нового царствования вчерашние друзья декабристов поспешат засвидетельствовать лояльность Николаю I. И те, которые еще вчера вели с сегодняшними каторжанами свободолюбивые разговоры, непременно испугаются хотя бы потому, что избежали суровой участи «друзей, братьев, товарищей». Как с этим жить?
Пушкин очень рано ощутил то, что вскоре понял и сам Вяземский. Вернувшись из Ревеля в Москву в середине сентября 1826 г., попав туда уже после коронации Николая I («к шапочному разбору, а не прибору Мономаховой шапки»), Вяземский сообщает в письме от 29 сентября Тургеневу и Жуковскому, находящимся в Дрездене, последние новости. Одна из них – о родственниках и женах декабристов, которые собираются поехать в Сибирь вслед за мужьями: «Муравьевы, мать и жена, поедут за своими, когда их отправят. Не знают еще, будут ли они точно работать, или просто содержаться в крепости, которую (по слухам городским) на сей конец строят в Сибири. Трубецкая также поехала за мужем и вообще все жены, кажется, следуют этому примеру. Дай Бог хоть им искупить гнусность нашего века. Вообразите, что 14-ое и 13-ое уже и не в помине. Нет народа легкомысленнее и бесчеловечнее нашего».
Вяземский эпистолярно констатирует ту «бытовую» ситуацию, которая намечена в полученном им пушкинском экспромте (обратим внимание: он почти дословно упоминает «наш гнусный век»). Уже стараются не поминать ни 14 декабря (день восстания на Сенатской площади), ни 13 июля (день казни) – и все былые приятели (кроме самых близких родственников) фактически отказались от тех людей, с которыми дружили (и мнения которых разделяли) еще полугодом раньше…
Пушкин переводит философскую ситуацию стихотворения в другой – надбытовой – план. В самом деле, в какой жизненной роли может существовать сейчас («в наш гнусный век») образованный, мыслящий индивидуум? Он может оказаться на двух полюсах: тирана или узника. Естественно, что под этими обозначениями разумеются не только Николай I и сосланные участники декабрьского возмущения, но и множество тиранов и узников в обиходном, житейском смысле. А для всех остальных не уготовано другой бытовой роли, кроме роли предателя. Ибо, приспосабливаясь к новым условиям жизни, они будут вынуждены изменять прежде значимым идеалам.
Вяземский это пушкинское письмо – единственное, написанное поэтом в период с 24 июля (когда он узнал о «повешенных») до 3 сентября (день отъезда с фельдъегерем из Михайловского) – получил. Но несмотря на то, что он давно и активно переписывался с  А.И. Тургеневым, он почему-то «утаил» от него пушкинский экспромт, имеющий непосредственное отношение к брату. Сохранились несколько его писем к Тургеневу этого времени, но ни в одном из них нет и намека на пушкинское стихотворение. Можно ли это объяснить только «забывчивостью» корреспондента?
Тургенев услышал пушкинское стихотворение только через десять с половиной лет – от самого Пушкина, за несколько дней до гибели поэта. Это тоже представляется знаменательным: Пушкин почему-то надолго запомнил не публиковавшийся и не предназначавшийся для публикации «проходной» экспромт: в письме к Тургеневу он воспроизвел его в том же точно виде, что и в письме к Вяземскому десятилетней давности (XVI, 218). Почему, собственно, он так долго держал его в памяти?
Вяземский отнесся к пушкинскому экспромту, скорее всего, как к некоему «предсказанию», если угодно, «пророчеству». И сразу же стал «примерять» его на себя. Ко времени описываемого «поэтического диалога» стало ясно, что тяжелой участи узника ему, как и Пушкину, удалось миновать. В прозаической части своего письма от 31 июля из Ревеля он дает ссыльному ряд советов относительно его будущего поведения – и как будто проецирует подобное же поведение для себя самого: «Я видел твое письмо в Петербурге: оно показалось мне сухо, холодно и не довольно убедительно. На твоем месте написал бы я другое и отправил в Москву. Ты имеешь права не сомнительные на  внимание, ибо остался неприкосновен в общей буре, но должен также и на будущее время дать поручительство в законности жития своего, то есть обещание, что будешь писать единственно для печати – и разумеется, дав честное слово, хранить его ненарушимо. Другого для тебя спасения я не вижу» (XIII, 289; курсив наш – В.К.). Собственно говоря, Вяземский предлагает Пушкину роль предателя – во всяком случае, тот должен «предать» то звание поэта, которое носил с особенным достоинством. Времена изменились – иначе не спастись…
Позднейшие происшествия с Пушкиным Вяземский (в цитированном выше письме к Жуковскому и Тургеневу) пересказывает как проявления «счастливого случая» в жизни: «Пушкин здесь и на свободе. Вследствие ли письма его к государю, или доноса на него, или вследствие того и другого государь посылал за ним фельдъегеря в деревню, принял его у себя в кабинете, говорил с ним умно и ласково и поздравил его с волею». Но буквально сразу же после этого лапидарного сообщения следует столь же лапидарное сообщение о первом пушкинском затруднении: «Отрывки из его элегии Шенье, не пропущенные цензурою, кем-то были подогреты и пущены под именем 14-го Декабря. Несколько молодых офицеров сделались жертвою этого подлога, сидели в заточении и разосланы по полкам». Вяземский как будто констатирует, что Пушкин – хотя и не намеренно – выступил предателем (творцом «подлога») в отношении «молодых офицеров».
Наконец, сам Вяземский, как явствует из этого же письма, постоянно ощущает, что его былая роль «фрондёра», которому привыкли прощать все «шалости», в новое время на Руси уже не подходит. Он начинает с критики «нового устава цензурного» - и призывает Жуковского, призванного «быть представителем и предстателем Русской Грамоты у трона безграмотного», поднести новому правителю замечания от имени литераторов. Он констатирует, «что государь умен и самолюбив» - и тут же отмечает: «вот две пружины, на которые благонамеренные и честные люди могут действовать с успехом». Отмечая перемены в правительстве, он указывает, «что довольных мало, а недовольных много» и «ничего в атмосфере политической не возвещает благодетельного перерождения» - и, между тем, сомневается, как относиться к новым людям «в голубых мундирах», представителям «жандармства»: «Не знали, можно ли решиться, кланяться им, или нет». Письмо к Жуковскому и Тургеневу, вероятно, пересылалось за границу с какой-то верной оказией – поэтому Вяземский не стесняется в оценках и правдивых сведениях. Но за этими оценками стоят серьезнейшие раздумья иного порядка: как можно приспособиться к новым условиям и лицам? Это житейское и вполне объяснимое стремление «приспособиться» на фоне жёсткой конструкции экспромта Пушкина тут же оборачивалось позицией «предателя».
И Вяземский, уязвленный возможностью истолковать пушкинский экспромт ad hominem, предпочел попросту не упоминать об нем.
Для самого Пушкина подобной возможности не существовало: он уже давно находился на положении узника – и мог рассчитывать только на усугубление этого положения: «Все-таки я от жандарма еще не ушел…» (XIII, 257); «…меня оставили в покое и кажется это не к добру» (XIII, 286). Надеяться можно было только «на милость царскую» (XIII, 256) или «на великодушие молодого нашего царя» (XIII, 259) – иными словами, на некий «счастливый случай», который весьма редко выпадает человеку. Поэтому он был избавлен от необходимости размышлять над возможностями собственного приспособления к «гнусному веку» - и поневоле выходил на развернутые философские данности, соотносимые с общими возможностями человеческого бытия.
С того времени, когда Пушкин узнал о казни декабристов (24 июля 1826 г.), и до приезда за ним фельдъегеря (3 сентября) поэт находился в некоем «особом состоянии», позднее экстраполированном на создание стихотворения «Пророк». Адам Мицкевич утверждал, что «Пророк» написан «после раскрытия заговора 1825 года», которое придало Пушкину некое особенное поэтическое вдохновение, продлившееся «всего несколько дней». Это «особое состояние» должно было стимулировать творческое вдохновение – Пушкин просто не мог не откликнуться на происходящее в поэтических формах. Его экспромт, отложившийся в единственном дошедшем от этого периода пушкинском письме к Вяземскому, оказывается фрагментом этих поэтических размышлений. Его вполне можно воспринять и без апелляции к «исходному» тексту Вяземского «Море», - именно так его воспринял в 1837 г. Тургенев. Но и при таком восприятии он не перестает ощущаться как фрагмент каких-то значимых и целостных рассуждений, открывающих специфический «момент истины».
Поэтому, думается, что перед нами некий осколок целой серии пушкинских стихов августа 1826 года, созданных под влиянием трагических новостей, остро переживаемых поэтом. Это должна была быть серия «холодных и сухих», суровых стихотворений: «Иначе и быть невозможно. Благо написано» (XIII, 291). Все они, без сомнения, были «не для печати» - Пушкин поэтому должен был вскорости уничтожить материальные следы работы над ними. Но они оказались этапными для поэта – поэтому, как и приведенный выше экспромт, должны были надолго запомниться.
Ведь в этих стихах Пушкин фактически сознается: среди современных «развалин на прахе» мыслящему человеку уготованы только три роли: «тиран, предатель или узник». Он не хочет принять для себя ни одной из этих «ролей»… 
Так что же делать? В бытии поэта намечается истинно трагическая коллизия, выходящая даже за пределы страшного «последекабристского» года. 
Неужели «выхода» из этих «развалин» - нет? 

«И я бы мог, как шут…»

			Восстань, восстань, пророк России,
			В позорны ризы облекись,
			Иди, и с вервием на выи
			К у<бийце?> г<нусному?> явись. (III, 461)
С.В. Березкина, автор обобщающей статьи, посвященной пушкинскому «Пророку», констатирует существование «огромного количества исследований» этого небольшого, в сущности, текста: «Их неиссякаемый поток связан как с попытками постижения художественного совершенства этого шедевра, так и с неясной историей его создания, породившей жаркие споры среди пушкинистов». 
В последнее время эти «жаркие споры» локализовались вокруг одной частной проблемы, прямо связанной с историей первоначального появления гениального произведения. Наиболее точно и кратко её сформулировал еще в 1930-е гг. М.А. Цявловский: «Существуют свидетельства шести лиц (С.А. Соболевского, А.В. Веневитинова, С.П. Шевырева, М.П. Погодина, А.С. Хомякова и П.В. Нащокина), бывших в тесном общении с Пушкиным по приезде его из Михайловского в сентябре 1826 года, во-первых, о том, что поэт привез в Москву противоправительственные стихи, посвященные событиям 14 декабря, и, во-вторых, о том, что стихи эти были первоначальным окончанием “Пророка”».
Стихи эти, сохранившиеся в памяти (с некоторыми разночтениями) нескольких человек, приведены выше. Но в каком отношении к знаменитому «Пророку» они могут находиться? Сомнения относительно возможности применения к классическому тексту этой строфы были высказаны еще в XIX столетии - но были в свое время успешно «развеяны» в концепции Д.Д. Благого. Является ли она завершением его первоначальной редакции (вроде той «гипотетической редакции», которую сконструировал С.А. Фомичев в недавнем исследовании о пушкинской лирике)? Или – окончательной строфой некоего «стихотворного цикла», предшествовавшего этому стихотворению? Или слышавшие Пушкина московские друзья что-то напутали, и этот фрагмент имел отношение к какому-то иному тексту (например, к запрещенным цензурой стихам из элегии «Андрей Шенье»)? Или, может быть Пушкин вообще «не мог быть автором» этой диатрибы, а его московских друзей следует уличить в намеренной или ненамеренной фальсификации, как это пытается доказать И.В. Немировский?

						*
В указанных работах собраны и приведены сохранившиеся свидетельства современников, что избавляет нас от необходимости еще раз делать их подробный обзор. Постараемся собрать воедино весь комплекс известных фактов, так или иначе имеющих отношение к «концу пьесы “Пророк”». 
1.	Стихотворение «Пророк» («Духовной жаждою томим…») впервые появилось в печати в 3-м номере журнала «Московский вестник» за 1828 г., который вышел из печати 15 февраля (цензурное разрешение: 10 февраля 1828 г.; цензор С.Т. Аксаков). Первое упоминание об этом тексте находим в дневнике издателя «Московского вестника» М.П. Погодина за 17 ноября 1827 г.: «Восхищался стихами Пушкина из Исаии». В данном случае стихотворение Пушкина представляется Погодину абсолютно «свежим» текстом (еще не имеющим заглавия), не соотносящимся в его сознании с тем «Пророком», которого Пушкин, согласно воспоминаниям того же Погодина, прочел московским приятелям в сентябре 1826 г. («Пушкин прочел «Пророка», который после «Бориса» произвел наибольшее действие»).
2.	Между тем, традиционная датировка «Пророка», выдвинутая М.А. Цявловским и  принятая в Большом академическом издании, отодвигает написание стихотворения на год раньше: «датируется 24 июля – 3 сентября 1826 г.; заглавие и окончательный вариант первого стиха написаны после конца апреля – августа 1827 г.» (III, 1130). Никаких «материальных» оснований для такой датировки, кроме того обстоятельства, что в собрании стихотворений «Пророк» включен в отдел 1826 г., не существует. Автографа не сохранилось. Начальная дата, намеченная Цявловским, основана на апокрифических воспоминаниях московских друзей поэта. Конечная – на том, что сохранился (как отмечает тот же Цявловский) «автограф первого стиха первой редакции» - в составе списка из тридцати стихотворений, составлявшегося Пушкиным в «конце апреля - августе 1827 г.». Правда, здесь этот «первый стих» звучит совсем по-другому: «Великой скорбию томим» (III, 578). Но могут ли соотноситься «духовная жажда» и «великая скорбь» как варианты одного стиха? Кроме того, датировка самого списка стихотворений, в котором есть этот «первый стих», как увидим ниже, достаточно сомнительна и неоднозначна.
3.	В списке стихотворений, составленном Пушкиным в конце мая – июне 1828 г. (когда «Пророк» был уже благополучно напечатан в журнале), значится стихотворение под заглавием «Пророч<ество>». Поскольку произведение Пушкина с таким заглавием неизвестно, то указанное заглавие соотнесено с тем же «Пророком». Между тем, в тексте «Пророка» никакого «пророчества» нет. Почему в таком случае не предположить, что Пушкин мог назвать «Пророчеством» какое-либо иное стихотворение?
4.	Ряд московских друзей Пушкина независимо друг от друга рассказывали с его слов, что, отправляясь на свидание с императором, поэт имел намерение, в случае неблагоприятного исхода беседы, вручить государю некое «стихотворение о повешенных» (С.А. Соболевский), «возмутительное сочинение» (С.П. Шевырев), «стихотворение на 14 декабря» (М.П. Погодин). Между тем, далеко не все соотносят это стихотворение с «Пророком» - разве что далекий от поэзии П.В. Нащокин, который к тому же передает другую историю: о том, как, узнав о приезде фельдъегеря в Михайловское, поэт «тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь»; в этой «печи» (неизвестно зачем топившейся в начале сентября) погибло «между прочим, стихотворение «Пророк», где предсказывались совершившиеся события 14 декабря». В дальнейшем эта апокрифическая история получила совсем уж «детективное» продолжение, осложнившись сюжетом о том, как Пушкин забыл свое «стихотворение о повешенных» едва ли не в кабинете императора. М.И. Семевский, передавший этот «рассказ того времени», определяет его как «басню»; С.В. Березкина не только готова верить этой «басне», но и заявляет, что «в воспоминаниях тригорских обитательниц переданных Семевским, речь может идти только о “Пророке”».
5.	Странное свидетельство о каком-то первоначальном цикле стихотворений под заглавием «Пророк» содержится в позднейшем письме М.П. Погодина к Вяземскому, датированном 29 марта 1837 г. Вяземский тогда участвовал в разборе пушкинских рукописей, и Погодин интересовался у него некоторыми деталями и, в частности, спрашивал, не сохранился ли среди этих рукописей этот самый цикл «Пророк»? Погодин указывает: «Пророк он написал, ехавши в Москву в 1826 году. Должны быть четыре стихотв<орения>, первое только напечатано (Духовной жаждою томим etc.)». С.В. Березкина считает это свидетельство достаточным для предположения, будто первоначальный вариант «Пророка» (его «первая редакция») «выстраивался в некую последовательность, которую можно охватить понятием “стихотворный цикл”». С.А. Фомичев, также приводящий это свидетельство, оставляет его без какого-либо комментария: что это за «четыре стихотворения», которые слышал Погодин, и почему они открывались тем текстом, который он сам же напечатал в 1828 году? Где здесь истина, а где – явная путаница?
«Совокупность данных свидетельств, – указывает исследователь, – позволяет, как нам кажется, безусловно признать наличие ранней редакции стихотворения, которое, вероятно, в то время не имело заглавия, начиналось строкой «Великой скорбию томим» и заключалось четверостишием о ''пророке России”». Между тем, «безусловным» в данном случае представляется лишь то обстоятельство, что у Пушкина было написано некое «стихотворение о повешенных» (либо – шире – «стихотворение на 14 декабря»), начинавшееся указанием на «великую скорбь» и завершавшееся «пророком России» (именно это яркое завершение запомнилось первым слушателям!). Но то, что оно имело отношение к будущему «Пророку», - это обстоятельство вовсе не безусловно.
Прежде всего, к какому времени можно отнести гипотетическое стихотворение, первый стих которого звучал «Великой скорбию томим»? Так оно обозначено в пушкинском списке, в который вошли тридцать стихотворений 1816-1827 гг., не вошедшие в собрание стихов 1826 г. – и, следовательно, предполагавшиеся для нового сборника. Датирован этот список концом апреля – августом 1827 г. – на том основании, что в перечне стихов присутствуют «Песни о Стеньке Разине», а о том, что Николай I запретил их печатать, Пушкин узнал в первых числах сентября 1827 г. Но в этом случае в этом списке никак не могло присутствовать наше гипотетическое стихотворение о «пророке России», ибо оно изначально не могло предназначаться для печати или даже для представления цензуре (и уж, тем более, лично «убийце гнусному»). Одно из двух: или речь идет не о «противоправительственном» стихотворении, или цель (а, соответственно, и дата) составления данного «плана издания» определена неверно. С другой стороны, если стихотворение «Великой скорбию томим…» могло осознаваться Пушкиным в качестве входящего в печатное собрание его лирики, то оно никак не могло завершаться указанием на «повешенных» или на «убийцу гнусного».
Из всех вариантов истолкований приведенной выше заключительной строфы какого-то пушкинского стихотворения 1826 г., явившегося откликом «на 14 декабря», наиболее убедительным нам представляется предположение М.В. Строганова, связавшего описание «пророка России» в ней с обликом юродивого, русского «шута». Здесь, правда, хотелось бы сделать два уточнения. Во-первых, автор совершенно напрасно отправляется к «одному византийскому писателю» - те атрибуты появления «пророка России», в которых он представлен («позорны ризы» и «вервии на выи»), не обязательно было искать у византийцев (отсылка к ним избыточна): эти детали прямо содержались в библейском тексте «Книги пророка Исаии» (Ис. 6, 4; Ис. 20, 2; Ис. 52, 2 и др.). Во-вторых, подобное истолкование все-таки не убеждает «в необходимости рассматривать четверостишие «Восстань, восстань, пророк России…» как вариант к основному тексту «Пророка» и публиковать его в разделе «Варианты»».
В самом деле: в хрестоматийном пушкинском «Пророке» не идет, собственно, речи о «пророке России». Здесь показан процесс преображения, возрождения к новому жизненному поприщу обыкновенного человека, томящегося «духовной жаждой» (а, отметим, не «великой скорбию»!). Здесь еще нет «пророчества» - но они предполагаются, и сама оценка события конструируется в зависимости от того, насколько действенны будут эти «пророчества», насколько ярко воссияет в них «Божественный Глагол». И не случайно герой в этом стихотворении, собственно, никак не представлен: я – и только.
В интересующем же нас четверостишии «завершается» какая-то иная поэтическая коллизия, чем в классическом тексте «Пророка». «Пророк России» представлен здесь именно в характерной позе русского пророка – юродивого, который по призванию своему не столько «пророчествует», сколько открывает истину властителям. В середине 1820-х годов Пушкин присматривался к этой «позе», но «никак не мог упрятать моих ушей под колпак юродивого» (XIII, 240). И четверостишие о «пророке России» идеологически гораздо ближе не к стихотворению «Пророк», а к тексту «Так море, древний душегубец…». Именно здесь намечена четвертая возможность нравственного существования человека «в наш гнусный век», отличная от ипостаси «тирана, предателя или узника». Это роль русского юродивого, в чем-то родственная облику западного шута.

						*
«Тяготы юродства, его «безобразие», - указывал А.М. Панченко, – это одновременно и плата за позволение обличать. Провозглашая нагую истину, голую правду, юродивый как бы сообразуется с пословицей “Не грози щуке морем, а нагому горем”. В этом отношении юродивые могут быть сопоставлены с институтом европейских шутов. Еще Кретьен де Труа в “Персевале” отметил две черты шута, которые непременно приписываются юродивому – дар предвидения и неприкосновенность. Однако между шутами и юродивыми есть принципиальная разница. Шут лечит пороки смехом, юродивый провоцирует к смеху аудиторию, перед которой разыгрывает свой спектакль. Этот «спектакль одного актера» по внешним признакам действительно смешон, но смеяться над ним могут только грешники (как сам греховен), не понимающие сокровенного, “душеспасительного” смысла юродства. Рыдать над смешным – вот благой эффект, к которому стремится юродивый».
С точки зрения феномена русского юродства оно показательно тем, что одновременно является и зрелищем, и формой общественного протеста. В идеализированных представлениях Пушкина юродство в Древней Руси существовало по закону парадокса: понятие «юродивый» в «Борисе Годунове» синонимично понятию «дурак». Но это особый, мудрый дурак. Если в начальных эпизодах сказок о дураках противостояние дурака и окружающего мира выглядит как конфликт глупости и здравого смысла, то с движением сюжета выясняется, что исходная «глупость» - притворная, а сам «здравый смысл» - сродни плоскости и подлости. Идеализированный юродивый как стереотип русской культуры пушкинского времени был образом протестующего одиночки, который «отрешался от всех благ не только телесных, но и духовных удобств и приманок, от почестей, от славы, уважения и привязанности со стороны ближних». Он становился, по выражению В.О. Ключевского, образом «смирения до уничижения», в котором «древняя Русь видела практическую разработку высокой заповеди о блаженстве нищих духом, которым принадлежит царствие Божие».
И далее: «Эта духовная нищета в лице юродивого являлась ходячей мирской совестью, «лицевым» в живом образе обличением людских страстей и пороков, и пользовалась в обществе большими правами, полной свободой слова: сильные мира сего, вельможи и цари, сам Грозный, терпеливо выслушивали смелые, насмешливые или бранчивые речи блаженного уличного бродяги, не смея дотронуться до него пальцем».
На основе подобного представления родился и пушкинский образ Юродивого (Николки Железного Колпака), который, по определению А.М. Панченко, выступает в отношении к действительным юродивым как «вымысел художника»: «У Пушкина обижаемый детьми юродивый – смелый обличитель детоубийцы Бориса Годунова. Если народ в драме Пушкина безмолвствует, то за него говорит юродивый – и говорит бесстрашно».
Этот «вымысел» (идущий опять-таки от указания Карамзина, специально подчеркивавшего безнаказанность русского юродивого), позволял ассоциировать Николку с западными «шутами», с образами которых Пушкин многократно сталкивался в литературе (у Шекспира, Вальтера Скотта и т.п.). И этот образ с общефилософской точки зрения представлялся ему желаемым вариантом его собственного нравственного существования внутри «нашего гнусного века»: только в этой роли логически возможно было определиться, отделившись от амплуа «предателя». Юродивый «с вервием на выи» стал идеальным образом своеобразного «пророка». Впрочем, «пророком» в собственном смысле он не является: он просто имеет возможность «провозглашать» истину – и оставаться без наказания (не становиться «узником»). 
Cовременный исследователь феномена «юродства» в новой русской литературе И.В. Мотеюнайте отмечает как особенно значимую черту поведения пушкинского Николки (из XVII-й сцены «Бориса Годунова») – его «провокационность»: «Просьба пушкинского Николки к старухе о копеечке – это своеобразная проверка ее, речь о копеечке перед мальчишками – это искушение их <…>; жалоба царю на мальчишек также содержит явную провокацию: юродивый словно предугадывает в этой жалобе реакцию царя и планирует его разоблачение. Многоточие как знак паузы в соответствующей реплике выделяет страшные для Годунова слова: “Николку маленькие дети обижают… Вели ты их зарезать, как зарезал ты маленького царевича”. Пушкин заставляет Николку как бы организовывать свое действо, быть режиссером своей сцены…» 
Но эта явная провокационность обличений юродивого не может быть наказуема: за что же преследовать искреннего «дурака», осмелившегося произнести в глаза всевластному царю страшное обвинение («…нельзя молиться за царя Ирода…»). Поэтому итог его поведения естествен: «Оставьте его» (VII, 78).
Раздумья на эту тему характерны для умонастроения Пушкина второй половины 1826 года. К этому времени относится интереснейший замысел «ненаписанного стихотворения», вызвавший особенный интерес исследователей. На л. 78 об. рабочей тетради ПД 833 («третья кишиневская») сохранилась карандашная запись начала стиха: «И я бы мог» (III, 1055), поверх которой позднее чернилами поэт записал черновик «Послания Дельвигу». Несомненно, это было начало какого-то стиха.
Эта же запись повторена на л. 37 «третьей масонской» тетради (ПД 836) – листе, чрезвычайно интересном. Судя по характеру записей и рисунков на нем восстанавливается та последовательность, в которой лист заполнялся. Вначале Пушкин записал на нем начало стихотворной строки: «И я бы мог, как [шут на]» (III, 461; вариант прочтения последнего из зачеркнутых слов, предложенный Т.Г. Цявловской – «[ви<сеть>]»). Затем, пропустив место, необходимое для оформления четверостишия, повторил ту же фразу: «И я бы мог». После этого в работе над стихотворением последовала пауза, во время которой поэт набросал ряд профилей (среди них разные исследователи узнают С.Л. и В.Л. Пушкина, С.П. Трубецкого, П.С. Пущина) и изображения фигурок пляшущих чертей. Потом, поверх профилей, наверху листа изображена виселица с пятью казненными декабристами (причем, Пушкин стремится точно передать очертания места: кронверка Петропавловской крепости), наконец, этот же рисунок виселицы повторяется внизу листа.
Характер пушкинских ассоциаций, отразившихся на этом листе, безусловно, свидетельствует о «декабристских» размышлениях поэта в период работы над «ненаписанным стихотворением». Разные исследователи предложили различные толкования зачеркнутого слова «шут», которое, возможно, и родило эти ассоциации. Эти толкования, отправлявшие то к ироикомической поэме В.И. Майкова, то к роману В. Скотта «Айвенго», в сущности, оказываются родственны в том отношении, что слово шут в осмыслении Пушкина получает, несомненно, положительную коннотацию. Пушкин явно примеряет роль «шута» («юродивого») на собственную биографию, как бы она ни сложилась. Он мог бы «как шут висеть» рядом с декабристами – он должен «как шут» определиться в новой, изменившейся обстановке.
Однако возможная роль шута (юродивого) Пушкину совсем не подходила: его поэтическая «гордыня» изначально не могла ее принять. Да и в новых условиях ему эту «позу» принять попросту бы не позволили… 

						*
В конце 1859-го или в начале 1860 г. А.С. Хомяков, знавший Пушкина хорошо, но не близко и слышавший в сентябре 1826 г., как поэт читал некие «противоправительственные стихи», заметил в письме к своему младшему другу И.С. Аксакову: «”Пророк”, бесспорно, великолепнейшее произведение русской поэзии, получил свое значение, как вы знаете, по милости цензуры (смешно, а правда)».
Это замечание цитируется почти во всех исследованиях, посвященных «Пророку»; П.И. Бартенев, опубликовавший хомяковское письмо в 1900 г., в примечаниях к нему впервые привел четверостишие о «пророке России», записанное им почти за пятьдесят лет до этого.
С.А. Фомичев определил это замечание как «многозначительное». М.В. Строганов, однако, предпочел истолковать его вполне однозначно – как прямое указание на существование раннего «декабристского» варианта «Пророка»: «Хомяков считал, что поскольку первый вариант окончания был нецензурен, то Пушкин только вследствие этого прибегнул к более «общей» формуле. Он, как, впрочем, и многие пушкинские читатели XIX-ХХ вв., не увидел в пророке-юродивом большого человеческого смысла и значения».
Между тем, столь однозначное толкование не может объяснить приведенного замечания. Так, вызывает недоумение фраза Хомякова: «как вы знаете»? Откуда мог знать Иван Аксаков, родившийся в сентябре 1823 г., о цензуровании стихотворения, опубликованного в феврале 1828 г.? С другой стороны, цензором, разрешавшим номер «Московского вестника» к выходу в свет, был не кто иной, как его родной отец С.Т. Аксаков, – и не исключено, что Хомяков имел в виду какую-то конкретную историю, известную в аксаковской семье, но не дошедшую до нас.
Прежде всего, для адекватной интерпретации этого замечания необходимо рассмотреть его в более широком контексте, чем тот, в котором его обыкновенно приводят. В данном письме Хомяков дает развернутый отзыв о только что напечатанной в «Русской беседе» (1859. Кн.17) большой статье «славянофильского» автора Н.С. Соханской (Кохановской) «Степной цветок на могилу Пушкина». В этой статье Соханская рассматривала Пушкина как «возвышенного» поэта современности, который своим творчеством «обнял всю природу», душа которого «раскрылась ко всем разнообразным явлениям ее жизни». Пушкин, по ее мнению, стал идеалом «сокровенного» русского поэта, образы которого «блещут пронзительной красотой деятелей нездешнего мира». Свою концепцию Соханская построила как детальный разбор трех стихотворений: «В начале жизни школу помню я…», «Демон» и «Пророк». При этом «Пророк» был разобран в прямом сопоставлении с 6-й главой библейской «Книги пророка Исаии», повествовавшей об обстоятельствах приятия смертным боговдохновенного дара.
Хомяков – приветствует эту статью Соханской, но не согласен с подобной постановкой проблемы: «Сох<анская> проследила, прочувствовала ту способность в Пушкине, которой он не развил, те звуки, которые у него разбросаны как вздохи временного ропота на себя, чем как слова сознательного достоинства». Пушкина он оценивает совсем по-иному. В данном случае он полагает, что масштаб личности поэта не соответствовал масштабу его творческих устремлений, что в житейском положении поэта было много ложного, – и это отрицательно сказывалось на его творческих поисках. Стихотворения, разбираемые Соханской, по мнению Хомякова, отобраны некорректно: «В начале жизни…» - это перевод «из Данта», а идеология «Пророка» вообще оформилась «нечаянно» (именно в связи с этой мыслью приведено интересующее нас замечание).
И далее: «Вглядитесь во всё это беспристрастно, и Вы почувствуете, что способности к басовым аккордам недоставало не в голове Пушкина и не в таланте его, а в душе, слишком непостоянной и слабой, или слишком рано развращенной и уже никогда не находившей в себе сил для возрождения. Пушкин измельчался не в разврате, а в салоне. От этого-то вы можете им восхищаться, но не можете ему благоговейно кланяться». 
И наконец: «Хвалите, браните этих людей; но как бы к ним ни относились в художественном сочувствии, вы не можете признавать в них строгих, мужественных, мужских душ, духовных борцов, перед которыми невольно преклоняешься».
Подобный негативный отзыв Хомякова о личности Пушкина был связан с личной размолвкой, вызванной с хомяковской трагедией «Димитрий Самозванец» (1832). Как известно, 12-13 октября 1826 г. состоялось «публичное соревнование» Пушкина и Хомякова, спровоцированное Пушкиным: Хомяков оказался «побежденным», прочитав свою драму «Ермак» после пушкинского «Бориса Годунова».«По-видимому, никто из “московских юношей”, - замечает современный исследователь, - не решился вступить в пусть и невольное, но невыгодное соперничество с Пушкиным. Хомяков, судя по воспоминаниям Погодина, вначале отказывался читать, но в конце концов согласился. Впоследствии Погодин писал, что «Хомяков чтением своим приносил жертву». Кажется, впрочем, что в этой фразе проявился ретроспективный характер воспоминаний – говоря о «жертве», Погодин подразумевает свое впечатление уже после холодного приема, оказанного «Ермаку». Зная самолюбивый характер Хомякова, любившего выходить победителем из любого спора и состязания, трудно поверить, что он согласился бы читать свою драму, будучи заранее уверен в неуспехе. Тем более показательно, что после неудачи с “Ермаком” Алексей немедленно покинул Москву и уехал к отцу в Липицы. Он не задержался даже на прощальный обед, данный перед отъездом в Петербург братом Федором, который одновременно был обедом в честь организации “Московского вестника”».
Естественно, что после пережитого фиаско Хомяков стал думать об «отпоре» - и решил в качестве такового написать пьесу, ориентированную на создание Пушкина, рядом с которой недостатки «Бориса Годунова» проявились бы ярко и «выпукло». Он начал работу над новой пьесой лишь после того, как «Борис Годунов» вышел в свет отдельным изданием (в конце декабря 1830 г.). В апреле 1832 г. он специально отправился в Петербург; основной целью этого путешествия было прочесть «Димитрия Самозванца» в присутствии Пушкина. Это чтение состоялось 12 апреля в доме Карамзиных. То обстоятельство, что оно было полемически целенаправленным, явствует из письма Погодина к Пушкину от 18 апреля 1832 г., в котором Погодин, не имевший известий от Хомякова, интересуется у Пушкина: «Как вам понравилась его лирическая хроника?» (XV, 18). После этой полемической акции автор уже читает новую трагедию в разных литературных салонах Москвы и Петербурга. Отзывы о «Самозванце» после этих чтений - весьма лестные. П.А. Вяземский сразу же после чтения у Карамзиных пишет И.И. Дмитриеву: «Хомяков читал нам свою трагедию «Димитрий Самозванец», продолжение трагедии Пушкина и написан в ее роде, но в ней есть более лирического. Вообще произведение замечательное и показывающее зрелый талант автора». В конце апреля Е.А. Баратынский пишет И.В. Киреевскому: «О трагедии Хомякова ты мне писал только то, что она кончена. Поговори мне о ней подробнее. Мне пишет из Петербурга брат, которому Хомяков ее читал, что она далеко превосходит «Бориса» Пушкина…»
Исследователи «Димитрия Самозванца» уже давно обратили внимание на многочисленные текстовые переклички в творениях Пушкина и Хомякова. При этом заимствования Хомякова из трагедии Пушкина – намеренные и «открытые»: он, без обиняков, полемизирует с пушкинским «Борисом», демонстрируя «ущербные», по его разумению, стороны гениальной трагедии. Пушкин в начале 1830-х гг. очень болезненно относился к своему «михайловскому» творению – и, после известного эпизода чтения «Самозванца» у Карамзиных, кажется, за что-то обиделся на Хомякова. Следствием этой «обиды» стало то, что Пушкин, в частности, предпочел не высказываться о новой трагедии Хомякова – и, в конце концов, на страницах интимного дневника констатировал отсутствие у Хомякова драматического таланта (XII, 323). Появления хомяковского «Самозванца» он ждал; трагедия писалась по его замыслу и с его «благословения». Но факт остается фактом: после знакомства с хомяковским «Самозванцем» Пушкин отверг и эту трагедию, и способности Хомякова-драматурга вообще.
На эту размолвку Хомякова и Пушкина в 1832 г. указывают и косвенные обстоятельства. Вскоре после чтения «Самозванца» у Карамзиных Хомяков покинул Петербург и целых 15 лет не приезжал туда. В феврале 1833 г. он рассылал экземпляры только что вышедшего отдельного издания «Димитрия Самозванца» своим петербургским знакомым и в сопроводительном письме к А.В. Веневитинову упомянул о каких-то «неблагоприятных обстоятельствах» своего прошлогоднего приезда в столицу. Судя по содержанию письма, эти «обстоятельства» касались прежде всего его новой трагедии: «Раздай экземпляры кому следует. При некоторых прибавь фразы. Например, если увидишь кн. П.А. Вяземского, скажи ему, что я более всех ему должен был прислать «Самозванца», потому что никогда не могу забыть его дружеской благосклонности. Я назвал это фразой, но действительно это не фраза, а чистая истина. Его прием много мне тогда сердце отогрел». Экземпляр трагедии был послан и Пушкину, – но без какой-либо сопроводительной надписи. О конкретных обстоятельствах взаимоотношений двух поэтов в данном случае можно только гадать, но, без сомнения, полемическая трагедия Хомякова легла преградой между ними.
Но в данном случае Хомяков поминает не только эту личную обиду. В его восприятии Пушкин последних лет – это прежде всего завсегдатай столичных (прежде всего петербургских) салонов, сам для себя создавший «ложное» окружение и «лживую» атмосферу бытия. «Какова жалкая судьба Пушкина! – восклицал он в письме к Н.М. Языкову в июне 1837 г. – Убит дрянью, и дрянь Полевой в дрянной «Библиотеке» вызывает на какую-то дрянную подписку в честь покойника. Лучшие мысли оскверняются такими органами». Пушкин, по его убеждению, избрал «ложную» жизненную дорогу, и это помешало ему реализоваться в полной мере своего таланта.
Это «ложное» направление таланта стало, согласно Хомякову, определяться уже в 1826 году. В замечании о «Пророке» не случайно поминается «милость цензуры». Эта «милость цензуры», которая пришла к Пушкину после беседы с новым императором, была, по существу, своеобразным искушением и «милостью» весьма сомнительной – даже и в той «общей» форме, в которой была поэту предложена.
Вяземский в письме к Жуковскому и Тургеневу от 29 сентября 1826 г. высказался об этой царской «милости» следующим образом: «Государь обещался сам быть его Цензором. Вот и это хорошо! Какое противоречие! Государь, или Правительство может давать привилегии в ущерб казне, но как давать привилегии в ущерб нравственности народной? Одно из двух: или Цензура притеснительна, тогда отведи ее, или она истинный страж, не пропускающий заразы, и тогда как можно давать кому-нибудь право миновать ее?». Но ведь в обещании монарха не было ни слова об освобождении поэта от цензуры.
Фраза Николая I, сказанная в беседе с Пушкиным: «Я буду твоим цензором», - не могла быть реализована буквально. Пушкин не мог, даже если бы и захотел, регулярно обращаться к царю с просьбой выступить в роли цензора, – а монарх не мог постоянно отвлекаться на подобные «мелочи», реально исполняя функции цензора. Выход из этой ситуации мог быть двояким: либо заставить поэта войти в ту сложную бюрократическую систему прохождения его произведений, которую придумал А.Х. Бенкендорф, либо действительно освободить Пушкина от цензуры, как это сделал Александр I с творениями Н.М. Карамзина. Но в этом случае, как явствует из замечания Вяземского, нарушался «порядок» того «регулярного» строго бюрократизированного государства, которое создавал из России Николай I. К тому же в любом случае создавшаяся «цензурная» ситуация накладывала на Пушкина некоторые нравственные вериги. 
В неотправленном письме к Бенкендорфу от августа 1828 г. Пушкин, доведенный до отчаяния придирками и выговорами жандармов, напомнил условия первоначального «соглашения» с императором: «Государь император в минуту для меня незабвенную изволил освободить меня от цензуры, я дал честное слово государю, которому я изменить не могу, не говоря уж о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку» (XIV, 24; курсив мой – В.К.). Было заключено изначальное «двустороннее соглашение»: на готовность монарха освободить поэта от цензуры – поэт ответил готовностью не писать ничего «противоправительственного»…
В результате этого, опирающегося на кодекс чести, «соглашения» все неподцензурные сочинения Пушкина становились как бы «несуществующими»: они попросту не могли «всплыть», как буквально тотчас после «соглашения» всплыли «Андрей Шенье» и «Гавриилиада» (и Пушкину пришлось доказывать прежде всего относительную давность их написания). Ничего вновь написанного такого рода не должно было появиться даже в «потаенной» литературе – иначе Пушкин неминуемо должен был предстать литератором, нарушившим представления о «чести дворянина», а именно ее он, как известно, считал высшей нравственной ценностью. Кроме всего прочего, апелляция к чести никак не совмещалась с возможной позой «юродивого».
Показательно, что все «вмешательства» императора (и, соответственно III Отделения) в пушкинские литературные тексты не носили собственно политического характера, а касались литературных «мелочей», вроде «будильника» вместо «урыльника» (в «Графе Нулине»), или неприемлемости сравнения Москвы с «порфироносной вдовой» (в «Медном всаднике»), или неудобства выражения «Царствуй, лежа на боку!» (в «Золотом петушке»). Большего у Пушкина и не искали: он оказался попросту «на коротком поводке», особенно после того, как его «цензурное» соглашение с императором было «отредактировано» Бенкендорфом. В новых условиях из-под пера Пушкина попросту не могло выйти ничего «крамольного» или «возмутительного» - подобного интересующему нас «окончанию “Пророка”». 
В «казовом» для изменившейся эпохи стихотворном манифесте «Стансы» (1826) он с самого начала стремится (говоря современным языком) «поднять планку» дозволенного. Уже в сопоставлении нынешнего монарха с «пращуром» он пытается указать на такие обстоятельства, которые категорически запрещено обсуждать:
			Начало славных дел Петра
			Мрачили мятежи и казни. (III, 40)
А в послании «Друзьям» (1828), поставленный в невыгодную позицию «оправдывающегося», он замечает о том же монархе, как бы провоцируя его на будущие «милости» в отношении к тем, кого изволил покарать:
			Тому, кого карает явно,
			Он втайне милости творит. (III, 89)
Позиция «льстеца», напротив, может умалить монаршие «милости»:
			Он из его державных прав
			Одну лишь милость ограничит (III, 90)
Но подобные «глаголы» уже никак не могли соотноситься с речами Николки Железного Колпака. Заявляя царю горькую и «безоглядную» правду, юродивый Николка менее всего помышляет о собственной «чести» - о том, без чего Пушкин собственной жизненной позиции не представлял. Юродивый, согласно православным представлениям, «человек Божий» - и в этом смысле противостоит мирской власти. Пушкин же утверждал значимость позиции такого же «человека Божьего» - «певца» («Небом избранный певец»). Но подчеркивал важность того, что «певец» в то же время «приближен к престолу», - чего в данности «юродивого» не могло быть по определению. Именно это совмещение двух несовместимых позиций казалось православно ориентированному Хомякову показателем того, что Пушкин «измельчался».

						*
18 апреля 1828 г., уже после напечатания «Пророка», Вяземский в письме к Тургеневу сообщает некоторые новости о поэте, демонстрирующие его мучительные искания. Пушкин собирается выехать на театр военных действий: «Он просился следовать за главною квартерою, и ему позволили, только неизвестно еще, в каком виде. <…> Здесь ведет он жизнь самую рассеянную, и Петербург мог бы погубить его. Ратная жизнь переварит его и напитает воображенье существенностью. До сей поры главная поэзия его заключалась в нем самом». Вяземский как будто повторяет аргументы самого Пушкина – во всяком случае, последнее замечание: о «поэзии, заключающейся в самом поэте» - точно определяет позицию Пушкина, собирающегося определяться в жизни исключительно «по прихоти своей», не оглядываясь ни на власть, ни на недовольства «друзей». Именно в это время, когда изменились многие нравственные ориентиры Пушкина и создается «Пророк» - причем, возникает первоначально в несколько ином, отличном от известного нам, тексте.
17 ноября 1827 г. Погодин впервые читает полученное от Пушкина это стихотворение. Между тем, оно долго не выходит в свет: Погодин имел возможность поместить его уже, например, в 23-м номере «Московского вестника» за 1827 г. (вышел в свет 10 декабря); там печатается стихотворение «Поэт». Затем Погодин запрашивает у Пушкина новые тексты; тот 17 декабря посылает отрывки из «Онегина»; они благополучно печатаются в 1-м и 2-м номерах журнала на 1828 г. – и только в третьем номере, в феврале, печатается, наконец, «Пророк». Скорее всего, известный Погодину текст «стихов из Исаии», не соотносившийся с ранее слышанным им четверостишием, вызвал какие-то цензурные затруднения.
Показательно, что в дневниковой записи от 17 ноября Погодин еще не называет «Пророка» по заглавию («стихи Пушкина из Исаии»), – между тем, точно указывает на источник: этот источник (6-я глава «Книги пророка Исаии») был вполне очевиден современникам поэта (в отличие от нынешнего исследователя, сетующего на неизученность «соотношения пушкинского «Пророка» с Библией»). Возможно, кстати, это стихотворение еще не имело заглавия или называлось как-то иначе (может быть, так и называлось: «Из Исаии»). Возможно, кстати, окончательное заглавие было дано самим Погодиным при публикации, как это было с другими публикациями Пушкина в «Московском вестнике». Так, в письме Пушкина к Погодину от конца августа 1827 г. были приложены тексты отрывка «Женщины» и стихотворения «Поэт», оба без заглавия и с припиской в конце письма: «Назовите эти стихи да и тисните» (XIII, 340).
Сохранилась довольно странная копия «Пророка», сделанная С.П. Шевыревым. Она была явно сделана прежде публикации стихотворения и, возможно, отражает какой-то этап работы над ним. В этой копии, по наблюдению С.А. Фомичева, не только отсутствует заключительное четверостишие, передающее «Бога глас», но и переставлены четверостишия, отражающие «четкую вертикаль» преображения смертного («очи – уши – язык – сердце»). Эта перестановка, между прочим, более соответствует источнику: в «Книге пророка Исаии» «последовательность» преображения та же, что и в копии Шевырева: «Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, дабы Я исцелил их» (Ис. 6, 10). Так что, возможно, первоначальная последовательность действий «шестикрылого серафима» была именно такой. 
Что же касается финальных строк, то, возможно, они первоначально ближе соотносились с текстом той же книги Исаии, где далее следует: «И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет. И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле» (Ис. 6, 11-12) и т.д. Возможно, что с поэтической перифразой этого библейского высказывания (и следующих) связывалось первоначальное продолжение «Пророка», которое и было не пропущено цензурой. 
С этим в копии Шевырева, кстати, может быть связана и та многозначительная «звездочка», которую отметила С.В. Березкина: Шевырев просто переписал «допущенные цензурой» стихи, предоставив самому автору переделывать то, что «по милости цензуры» оказалось невозможным печатать. Не исключено, что это «продолжение» было гораздо обширнее, чем в окончательном варианте – не случайно же Погодин вспоминал о четырех стихотворениях, из которых «первое только напечатано»… Шевырев в это время был ближайшим помощником Погодина по журналу – к тому же и сам был ярким поэтом. Ничем иным, кроме желания указать Пушкину на то, что пропущено цензурой, а что – не пропущено, невозможно объяснить факт появления этой копии.
Если мы продолжим эту нашу гипотезу о том, что стихотворение «Пророк» на каком-то этапе не было пропущено цензурой в его первоначальном варианте, то мы должны будем допустить окончательную обработку стихотворения в конце декабря 1827 – начале января 1828 г.: именно тогда Погодин выехал в Петербург улаживать финансовые затруднения «Московского вестника». И только тогда Пушкин мог дать Погодину для публикации переработанное по требованию цензуры стихотворение «Пророк», «промежуточного» варианта которого (уничтоженного Пушкиным) до нас не дошло. Но в любом случае оно изначально должно было отличаться от того стихотворения о «пророке России», которое Пушкин представил московским приятелям осенью 1826 г.
Только при условии этих гипотетических допущений мы можем адекватно объяснить приведенное выше замечание Хомякова.

						*
Вернемся к свидетельству А.И. Тургенева о том, что в начале 1837 г., за несколько дней до гибели, Пушкин читал ему по памяти «множество стихов, коих я не знал, ибо они не были напечатаны». 
Вряд ли это были, собственно, последние стихотворения поэта. Тургенев был для Пушкина в этот период живым напоминанием о прошедшем. Подолгу живший за границей, непрерывно хлопотавший за брата, он, собственно, был далек от «современного» Пушкина. Не случайно общавшийся в этот период с Пушкиным едва ли не чаще всех других друзей поэта, Тургенев ничего не знал о готовящейся дуэли и вообще был не в курсе  преддуэльной истории. Пушкин видел в нем живое напоминание о своих молодых временах. Кроме всего прочего, Тургенев был абсолютно надежным собеседником. Так, в 1830-31 гг. Пушкин познакомил его с не предназначавшимися для печати строфами «X-й песни» «Онегина» - и не имел из-за этого неприятностей: «потаенное» сочинение не стало достоянием широкой гласности. Так что, скорее всего, поэт читал ему не те стихи, которые еще не успел опубликовать, а те, которые не мог опубликовать «по милости цензуры»: стихи не «новые», а «потаенные»
Во всяком случае, к таковым относился тот экспромт, который Пушкин не только прочел тогда Тургеневу, но и переписал: «Так море, древний душегубец…» «Проходной» экспромт вдруг стал для него едва ли не «заветным» поэтическим текстом. Постановка его в ряд таких же «заветных» произведений позднего Пушкина позволяет скорректировать само понятие «потаенности», как он ее понимал в последние годы. Это – не просто «возмутительные стихи», не эпиграммы политического содержания, не выпады против тирании, которые присутствовали в комплексе «потаенных произведений молодого Пушкина. Это уже странные обобщения, которые могут иногда и пройти в печать – но которые несут очень общий глубинный вопрос о бытии человека в атмосфере, которую Блок назвал «отсутствием воздуха».
«Несуществование» этих стихов в печати (а часто – и в письменных источниках) не означало их «несуществования» как таковых. Пушкин в ряде случаев предпочитал не оставлять «следов» написания того или иного поэтического текста, – но этот текст продолжал существовать в его памяти. Так получилось, например, с «зашифрованными» строфами «Х-й песни» «Онегина»: сожженный в октябре 1830 г. объемный текст был лишь частично зашифрован: первые четыре стиха каждой из строф; остальное Пушкин просто запомнил. Он не мог его опубликовать, не мог даже часто читать вслух, не собирался «вставлять» в текст написанного романа в стихах – но помнил. И кто знает, сколько таких стихов хранилось у него в памяти – и сколько ушло вместе с ним…
Существование этого «множества» ненапечатанных стихов как будто оправдывало для Пушкина ту невозможную для него по множеству условий позу «юродивого», которую он провозгласил в одном из подобных произведений. Только эта поза могла отгородить его от неизбежных «тирана, предателя или узника» - трех возможных вариантов «последекабрьского» существования образованных русских дворян. 
Но существующая система установила другие «правила жизни»: Пушкин оказался вынужденным балансировать возле ролей «узника» и «предателя». С одной стороны, он оставался под тайным полицейским надзором, – с другой (в глазах обывателей) оказывался в роли едва ли не осведомителя III Отделения: такую роль ему уготовала дружеская «молва», выполнявшая в те времена функции «либеральной жандармерии». «<…> А.П.<?> сбол<тнул> в Твери<?>, что я шпион, получаю за то 2500 в месяц<?> <…> и ко мне уже являются трою<ро>дн<ые> братцы за местами<?> и за милостями царскими<?>» (из чернового письма Пушкина к Вяземскому от 1 сентября 1828 – XIV, 266). Та же парадоксальная установка коснулась и стихов: Николай I был вполне доволен хвалой себе в послании «Друзьям», но объявил, что «не желает, чтобы оно было напечатано (XIV, 6), – то есть обрек это вполне «верноподданное» послание на «потаенное» распространение! А это опять-таки вызывало укоры приятелей, подобные тем, что через двадцать с лишком лет после гибели Пушкина высказал Хомяков…
Грань между «предателем» и «узником» оказывалась весьма зыбкой. И надо всем этим еще витал призрак обернуться «суетным тираном» - от этой роли, согласно Батюшкову, не избавлен ни один «минутный человек»… Кстати, именно в конце 1827 г. Пушкин копирует стихотворение Батюшкова «Есть наслаждение и в дикости лесов…», несколько переделывая его: именно с этой рукописи стихотворение передается для «Северных цветов». Неоконченный последний фрагмент батюшковской элегии Пушкин отбрасывает – но, вероятно, знает его и сочувствует.
Так что постановка проблемы в недавних работах о Пушкине с союзом или, модная в последних работах («Декабрист или сервилист?») – нам представляется, по меньшей мере, некорректной и уж, во всяком случае, не учитывающей специфики положения Пушкина в николаевское царствование. Почему непременно или? – Пушкину попросту не оставили права на какое-то или.
С созданием «Пророка» от него уходила и роль «юродивого». М.В. Строганов совершенно напрасно указывает, «что ветхозаветный пророк Исаия воспринимался как юродивый» - уж на кого-кого, а на юродивого Исаия (на которого ориентировано пушкинское стихотворение) совсем не похож. Согласно Библии, Исаия происходил из знатной семьи (родной брат царя Амасии), жил в Иерусалиме, имел двух сыновей. К пророческому служению он был призван уже в зрелом возрасте, узрев Господа и Его серафимов; затем пророчествовал более 60 лет, пока за обличение царя не был подвергнут страшной казни (перепилен деревянной пилой между двумя досками). Пророчества Исаии составляют объемистую книгу (66 глав) и отличаются особенной ясностью. Из-за этой ясности Исаию даже считают «ветхозаветным евангелистом»: помимо множества пророчеств о судьбе иудеев и иноплеменных народов, Исаия говорит о будущем явлении Мессии во плоти, о рождении Спасителя от Девы (Ис. 7, 14), о его будущих страданиях и т.д. Юродивый попросту не имел бы морального права на подобные пророчества.
Поэтому мысль М.О. Гершензона, утверждавшего, что Пушкин в собственной жизни должен был сам «пережить» какое-то «пророчество», которую часто третируют как «наивный биографизм», не кажется по большому счету столь уж «наивной». Конечно же, никакое поэтическое «видение» не следует понимать буквально. Но в «литературной» манере подражания библейскому сюжету уже присутствует упование на «пророчество». И стихотворение «Пророк» нужно соотносить с отмеченным в одном из планов стихотворением «Пророчество» как подтверждение указания Погодина на изначальное существование цикла из нескольких («четырех»?) стихотворений, развивавших тему пророка. В окончательном варианте никакого «пророчества» нет, – но мотивы «Книги пророка Исаии» давали возможность представить огромное количество таких «пророчеств». Благо история самого «преображения» уже развернута. Несомненно, что результатом этого преображения не могло быть видение «пророка России» - «с вервием на выи»: подобное воспоминание московских друзей поэта, без сомнения, относится к какому-то другому замыслу Пушкина этого периода, позднее контаминированному позднее с замыслом «Пророка».
Подобных не дошедших до потомков «потаенных» текстов у Пушкина было, вероятно, много. Он не был поэтом, склонным к устным импровизациям, как персонаж его «Египетских ночей», и демонстрировал публике лишь то, что было уже вполне обдумано и завершено. Такого рода стихи не предполагались к распространению и к тому, чтобы их «иные прочитали» - их можно было разве что прочитать под настроение самым близким, самым надежным друзьям: они оказывались «заветными» в прямом смысле этого слова.

«Я думал стихами…»

«Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи» (VIII, 263).
В отличие от других пушкинских «поэтов» и «стихотворцев» (Григорий Отрепьев, Дон Гуан, Мазепа, Петр Гринев и др.), герой «Египетских ночей» приближен к автору еще и по «способу» своего стихописания:
«…он был поэт и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие» (VIII, 264). И ниже: «Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами, и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше, и звучные рифмы бегут на встречу стройной мысли. Чарский погружен был в сладостное забвение… и свет, и мнения света, и его собственные причуды для него не существовали. – Он писал стихи» (VIII, 264).
Именно в этот момент его потревожил итальянец-импровизатор. Встречаясь с ним, пушкинский герой отделяет русского стихотворца (ибо «звание поэтов у нас не существует») от западного литератора, вынужденного «ходить пешком из дома в дом, выпрашивая вспоможения». Но о самом себе заявляет: «…слава Богу с г. стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу» (VIII, 266). Однако субъективное желание ничего не меняет: от собственного тяготения «писать и печатать стихи» Чарскому никуда не уйти.
В разговоре с «бедным импровизатором» выясняется и еще одно, внутреннее, отличие его от русского поэта. Чарский удивляется: «Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха, и уже стала вашею собственностию, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению?..» (VIII, 270)
Итальянец фактически подтверждает это наблюдение: «…никто, кроме импровизатора, не может понять эту быстроту впечатлений, эту тесную связь между собственным вдохновением и чуждой внешней волею…» (VIII, 270). Эта «тесная связь» отнюдь не мешает быстроте перехода от «божественного глагола» к «меркантильным расчетам»…
Тот же импровизатор уточняет и существо «создания» собственно поэта: «…мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными, однообразными стопами…» (VIII, 270). При этом Чарский обозначен как поэт, а его собеседник как импровизатор – то есть не вполне поэт. Но ведет он себя как истинное дитя вдохновения: «Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело, покрытое каплями пота… и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь…» (VIII, 274). Словом – истинный поэт, хотя и импровизатор.
Самый известный из «импровизаторов», встречавшихся в жизни «биографического» Пушкина, был польский поэт Адам Мицкевич. Вот как вспоминал П.А. Вяземский его знаменитую импровизацию 30 апреля 1828 г. в номерах Пушкина в Демутовом трактире: 
«Мицкевич был не только великий поэт, но и великий импровизатор. Хотя эти два дарования должны, по-видимому, быть в близком родстве, но на деле это не так. Импровизированная, устная поэзия и поэзия писаная и обдуманная не одно и то же. Он был исключением из этого правила. Польский язык не имеет свойств певучести, живописности итальянского: тем более импровизация его была новая победа, победа над трудностью и неподатливостью подобной задачи. Импровизированный стих его свободно и стремительно вырывался из уст его звучным и блестящим потоком. В импровизации его были мысль, чувство, картины и в высшей степени поэтические выражения. Можно было думать, что он вдохновенно читает наизусть поэму, им уже написанную. Для русских приятелей своих, не знавших по-польски, он иногда импровизировал по-французски, разумеется, прозою, на заданную тему. Помню одну. Из свернутых бумажек, на коих записаны были предлагаемые задачи, жребий пал на тему, в то время и поэтическую и современную: приплытие Чёрным морем к одесскому берегу тела Константинопольского православного патриарха, убитого турецкою чернью. Поэт на несколько минут, так сказать, уединился во внутреннем святилище своем. Вскоре выступил он с лицом, озаренным пламенем вдохновения: было в нем что-то тревожное и прорицательное. Слушатели в благоговейном молчании были также поэтически настроены. Чуждый ему язык, проза более отрезвляющая, нежели упояющая, мысль и воображение не могли ни подавить, ни остудить порыва его. Импровизация была блестящая и великолепная. Жаль, что не было тут стенографа. Действие ее еще памятно, но, за неимением положительных следов, впечатления непередаваемы. Жуковский и Пушкин, глубоко потрясенные этим огнедышащим извержением поэзии, были в восторге».
Это воспоминание Вяземского («Мицкевич о Пушкине») относится к 1873 г. – через 45 лет после импровизации. В письме к жене, написанном через два дня после этого события, Вяземский отразил непосредственное впечатление: «Третьего дня провели мы вечер и ночь у Пушкина с Жуковским, Крыловым, Хомяковым, Мицкевичем, Плетневым и Николаем Мухановым. Мицкевич импровизировал на французской прозе и поразил нас, разумеется, не складом фраз своих, но силою, богатством и поэзиею своих мыслей. Между прочим он сравнивал мысли и чувства свои, которые нужно выражать ему на чужом языке, avec un enfant mort dans le sein de sa mère, avec des matériaux enflames qui brûlent sous terre, sans avoir de volcan pour leur eruption. Удивительное действие производит эта импровизация. Сам он был весь растревожен, и все мы слушали с трепетом и слезами».
О подобных импровизациях Мицкевича вспоминают и другие мемуаристы: М.П. Погодин, П.А. Плетнев, А.Н. Муравьев («…он изумлял необычайною своею импровизацией трагических сцен»), А.А. Скальковский («…импровизировал одну главу из своего “Валенрода”, которого хотел печатать в Москве…», «импровизировал по-французски, а также по-польски свою “Греческую”») и др. П.В. Анненков, не имевший возможности по цензурным причинам назвать имя Мицкевича, упомянул некое «лицо», которое «отличалось даром импровизации и раз в самой квартире Пушкина в Демутовом трактире долго и с жаром говорило о любви, которая некогда должна связать народы между собою». Подобного обозначения польского поэта было достаточно, чтобы читатели его узнали.
Но нетрудно заметить, что пушкинский «импровизатор» вовсе не похож на импровизировавшего Мицкевича, приводившего слушателей в восторг. Мицкевич импровизировал перед друзьями, которых любил и глубоко уважал, – пушкинский итальянец делает то же самое перед «публикой» и за плату (назначая предельную цену за билет): он специально за этим приехал в чуждую и незнакомую ему Россию, ибо слышал, что здесь можно «кое-как поправить свои домашние обстоятельства» (VIII, 266). Поэт Чарский в данной ситуации выполняет исключительно роль посредника: «Играть роль в этой комедии казалось Чарскому очень неприятно…» (VIII, 272).
Кроме того, необходимым условием импровизации Мицкевича являлось то, что она должна была быть понятной – и для этого приходилось жертвовать именно тем, чем собирается понравиться публике итальянец: стихотворной формой импровизаций. Польский поэт, как мы помним «импровизировал на французской прозе»: «Для русских приятелей своих, не знавших по-польски, он иногда импровизировал по-французски, разумеется, прозою, на заданную тему <…> Чуждый ему язык, проза более отрезвляющая, нежели упояющая, мысль и воображение не могли ни подавить, ни остудить порыва его». Естественно, что поэт не может импровизировать стихами на чужом для него языке – как естественно и то, что слушатели не могут воспринять эту импровизацию как «полноценную». Но им дорога уже мысль этой импровизации – самое важное качество прозы как таковой.
Пушкин вычленил это качество еще в молодости: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». И следом – важное отграничение: «Стихи дело другое…» (XI, 19).
В.С. Листов указал на «мыслительную» актуальность импровизации Мицкевича: тому была предложена тема, связанная с только что начавшейся войной России и Турции. Война была объявлена за две недели до помянутой встречи – 14 апреля 1828 г.; в ней вскоре принял участие один из слушателей – А.С. Хомяков. А «хозяин» встречи, Пушкин, через год тоже отправится на эту войну, официальным поводом которой как раз и было преследование православных христиан турками. И одним из примеров такого преследования как раз и явилось зверское убийство в 1821 г. «турецкою чернью» Константинопольского православного патриарха Григория V. Именно об этом предмете импровизировал польский поэт, который не был православным христианином, – и, вероятно, именно в связи с этим эпизодом и возникла его заветная мысль «о любви, которая некогда должна связать народы между собою». Позднее Пушкин оформил эту же мысль в известном поэтическом афоризме:
			Он говорил о временах  грядущих,
			Когда народы, распри позабыв,
			В великую семью соединятся.
И далее – прямая отсылка к интересующей нас импровизации: «Мы жадно слушали поэта…» (III, 331). Вяземский назвал тему импровизации Мицкевича «и поэтической и современной» - и показательно Пушкин использовал ее в таком же «поэтическом и современном», но по форме вполне прозаическом фрагменте – «грибоедовском эпизоде» в «Путешествии в Арзрум».
Импровизатор из «Египетских ночей» неизмеримо «мельче» Мицкевича-импровизатора: его внезапно рожденные поэтические речи ориентированы отнюдь не на «мысль». Мицкевич желал быть понятым слушателями – и поэтому пожертвовал «стихотворной» речью во имя прозаической мысли на «чуждом ему языке». Итальянский импровизатор, когда хотел быть понятым, тоже «изъяснялся на плохом французском языке» (VIII, 272). Его родной язык – итальянский – был непонятен для большинства слушателей: «…итальянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут…» (VIII, 267). Тем не менее, он импровизирует, будучи «непонятым». Впрочем, его могут понять лишь некоторые поэты, вроде Чарского, который с самого начала вполне свободно изъясняется «на италианском языке» (VIII, 265). 
Но что же в этом случае может заинтересовать слушателей «непонятной» импровизации – «Но если у вас никто не понимает итальянского языка, <…> кто ж поедет меня слушать?» (VIII, 267). И что же это будет за импровизация? Облику импровизатора многие страницы уделила Н.Н. Петрунина, не обратившая, однако, внимания на показательные пушкинские парадоксы.

						*
В «Египетских ночах», собственно, две импровизации.
Первая происходит вроде бы «незаконно» и в неподобающем месте: в «темном и нечистом» номере трактира; единственный слушатель сидит, за неимением стульев, «на чемодане». Но это – единственно понимающий слушатель: он не только владеет языком, на котором импровизируются стихи, но и является поэтом: «Вы поэт, вы поймете меня лучше их, и ваше тихое ободрение дороже мне целой бури рукоплесканий» (VIII, 268). Эта импровизация принципиально не сюжетна: она – на тему «поэт и толпа», поэт и условия его творческого вдохновения. 
Вторая импровизация – вполне «по правилам». Она назначена в большой зале «княгини **», при «многочисленной» публике, пришедшей «по билетам» и обеспечивающей импровизатору коммерческий успех и «барыш». Правда, публика эта в большинстве своем не понимает итальянского языка импровизации и пришла потому, что импровизатор оказался «в моде»: «Поедут – не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык…» (VIII, 267). Соответственно «массовой» направленности этой импровизации, темы ее, которые предлагаются автору, связаны с известными «сюжетами»: гибель Помпеи, смерть Тассо, Клеопатра и т.п.
Обе эти импровизации противопоставлены друг другу. Та, которая происходит «по правилам», вполне надуманна и, в сущности, ничтожна. С бытовой точки зрения она даже открывает парадоксальную ситуацию, возможную только в России: стихотворец, носитель того языка, который в России «не в употреблении», приезжает в Россию «подзаработать» на своем профессиональном умении пользоваться этим «неупотребительным» языком, – и добивается своего! Причиной его «запланированного» успеха становится русское «желание порисоваться» и тяготение к «модным» новинкам – пусть даже и непонятным. А «незаконная» импровизация по закону парадокса оказывается не только вполне естественной, но единственно «истинной».
Своеобразная «мифология» этих импровизаций связана еще с одной данностью: с их языком.  Не случайно тот же Вяземский, вспоминая об импровизации Мицкевича, не забыл подчеркнуть, что «польский язык не имеет свойств певучести, живописности итальянского». Этим замечанием он как будто оправдывает то обстоятельство, что польский поэт «импровизировал на французской прозе». 
В глазах Пушкина итальянский язык был представлением о певучести и музыкальности речи. Показательно его восклицание на полях «Опытов в стихах» К.Н. Батюшкова, возле стиха «Любви и очи, и ланиты» (из послания «К другу»): «Звуки италианские! Что за чудотворец этот Б<атюшков>!» (XII, 267). Зияние гласных, выявленное в самом назывании языка, ассоциируется у Пушкина с представлением об особенной гармонии и «благозвучности». Представление это, как отметил музыковед Б.А. Кац, покоится на том, что Пушкин «был втянут в гармоническую и чувственную сферу итальянского bel canto» и собственно итальянскую речь воспринимал «из оперных кресел». Поэтому стихотворец, импровизирующий на итальянском языке, становился сопоставим с певцом, исполняющим по-«италиански» оперные арии. Не случайно же Чарский перепутал импровизатора с заезжим исполнителем «концертов на виолончеле» (VIII, 265).
Впрочем, как и в случае «концертов на виолончеле», импровизатору, оказавшемуся перед не понимающей его публикой, не нужно вдумываться в существо оформляемых им в стихах мыслей: его заботят в данном случае разве что звуки речи, долженствующие звучать гармонично и благозвучно – как и подобает италианским звукам… 
Импровизирующие итальянцы становятся предметом описания в путевом очерке А.Г. Глаголева «Италианцы. Отрывок из Записок русского путешественника», появившемся в «Московском вестнике» за 1827 г. и, несомненно, известном Пушкину. В.Э. Вацуро указал даже на «текстуальное заимствование» в пушкинской повести из этого очерка Глаголева:
«Египетские ночи»: «Но импровизатор уже чувствовал приближение бога… <…> Лицо его страшно побледнело, он затрепетал, как в лихорадке…» (VIII, 274).
«Италианцы»: «Предложили ему воспеть жалобы Ариадны на измену Тезея. Чело старца прояснилось; и, казалось, он чувствовал приближение Аполлона».
Судя по журнальным и газетным сообщениям 1830-х годов и по печатавшимся там статьям об искусстве импровизации, в моде были как раз итальянские импровизаторы. Итальянское имя (Киприяно) носит и герой фантастической повести В.Ф. Одоевского «Импровизатор» (1833), появившейся как раз в пору работы Пушкина над «Египетскими ночами». Повесть эта служила своеобразным предупреждением всем «импровизаторам», которые, будучи наделены «творческим даром», не хотят «в поте лица отыскивать выражения для поэтических замыслов».
Киприяно, впрочем, только по имени итальянец. Он влюблен в девушку с «неитальянским» именем Шарлотта, обращается за помощью к дьяволу-колдуну с фантастическим именем Сегелиель, а в конце – «беспрестанно говорит стихи на каком-то языке, смешанном из всех языков». Он устал от тяжелого «ремесла поэта»: «каждый стих стоил бедному поэту нескольких изгрызенных перьев, нескольких вырванных волос и обломанных ногтей». Желая облегчить эти труды, он обращается к колдуну с просьбой обучить «способности мыслить» и «способности выражаться». Тот отвечает, что это умение приходит лишь с тяжелой способностью «всё видеть, всё знать, всё понимать». Киприяно соглашается – знакомится с «чудесными письменами», заключающими всё знание мира – и это знание оказалось настолько невыносимым, что «расшаталось здание души его; поломались тонкие связи чувствований – и они распались…»
Импровизатор в конце концов сходит с ума – и с тоской вспоминает о том времени, когда он еще не был наделен этим сверхъестественным даром, «о том сладком страдании, когда, бывало, на него находило редкое вдохновение, когда неясные образы носились перед ним; волновались, сливались друг с другом!.. Вот образы яснеют, яснеют; из другого мира медленно, как долгий поцелуй любви, тянется к нему рой пиитических созданий; приблизились, от них пышет неземной теплотою, и природа сливается с ними в гармонических звуках, – как легко, как свежо на душе!». Оказавшись наделенным способностью «всё видеть, всё знать, всё понимать», импровизатор утратил эту «неземную теплоту»: его вдохновение становится «холодным». Он «с жадностью» считает заработанные деньги – точно так же, как и пушкинский итальянец, соединяющий черты вдохновенного поэта и жалкого стяжателя.
Пушкин отнюдь не был «импровизатором». Стремясь к «гармонической точности» созданий, он был расположен к творчеству «за письменным столом». Его поэтические «звуки» непременно должны были иметь закрепленную в «графике» форму, которая всякий раз требовала тщательной отделки и постоянного возвращения к поискам нужного слова. Пушкин мечтал о наступлении того момента, когда «минута – и стихи свободно потекут» - но часто не «дожидался» его, «переламывая» собственные «несвободные» стихи.
В.С. Листов предположил тяготение Пушкина именно к «прозаическим» импровизациям и в качестве подтверждения привел «свидетельство» Н.В. Гоголя из письма к С.Т. Аксакову от 21 декабря 1844 г. В этом письме Гоголь, приветствуя будущее «обновление» журнала «Москвитянин» (под редакцией И.В. Киреевского),  стремится побудить к филологической деятельности «ленивого», по его мнению, Константина Аксакова, советуя ему способ создания статей «как делал Пушкин». И далее:
«…который, нарезавши из бумаги ярлыков, писал на каждом по заглавию, о чем когда-либо ему хотелось припомнить. На одном писал: русская изба, на другом Державин, на третьем имя тоже какого-нибудь замечательного предмета, и так далее. Все эти ярлыки накладывал он целою кучею в вазу, которая стояла на его рабочем столе; и потом, когда случалось ему свободное время, он вынимал наудачу первый билет; при имени, на нем написанном, он вспоминал вдруг всё, что у него соединялось в памяти с этим именем, и записывал о нем тут же, на том же билете, всё, что знал. Из этого составились те статьи, которые напечатались потом в посмертном издании его сочинений, которые так интересны именно тем, что всякая мысль его там осталась живьем, как вышла из головы. (Из этих записок многие, еще интереснейшие, не напечатаны, потому что относились к современным лицам)».
Исследователь, впрочем, признает, что подобный «способ создания прозаических отрывков» - это не вполне импровизация: «Пушкин выступает здесь и в роли поэта, и в роли публики, ибо сам задает себе тему». Да и само «свидетельство» Гоголя, как нам кажется, не является безусловным. В качестве примеров он назвал пушкинские тексты, вошедшие в 11-й том посмертного пушкинского собрания сочинений (СПб., 1841). Но первый из этих прозаических отрывков («Русская изба» - XI, 256-258) – это часть «Путешествия из Москвы в Петербург» (1834-1835), которая к тому же в черновом варианте называлась «Подсолнечная» (XI, 230-233) и резко отличалась от беловой редакции (будучи оформлена как разговор путешественника с англичанином). Как черновая, так и беловая рукопись очерка написаны отнюдь не на «ярлыке» или «билете»… А второй отрывок – «Державин», вошедший в «Table-talk» (XII, 158), - это тоже никакая не импровизация, а, по всей вероятности, восстановленный фрагмент из уничтоженных в 1826 г. ранних автобиографических записок. Гоголь, скорее всего, в «педагогических» целях просто-напросто выдумал этот пушкинский «способ сочинения прозаических отрывков».
Сам же Пушкин как будто мечтал об ином способе импровизации. В «Отрывке из письма к Д.» (1824) он повествовал о своем давнем (больше четырех лет назад) пребывании в Крыму, о «полуденной» природе, о посещении знаменательных памятников и т.п. Вот он замечает, например, о Георгиевском монастыре и о «баснословных развалинах храма Дианы», заявляет об особенной значимости для него «мифологических преданий» - и далее: «Я думал стихами. Вот они» (VIII, 438). И затем – текст послания к Чаадаеву («К чему холодные сомненья?..»).
Автор «Отрывка…» явно хочет представить свое стихотворение этаким «экспромтом», который родился тут же, в голове, как изначальное «стихотворное» выражение мгновенно возникшей мысли. Ибо, как утверждал импровизатор в «Египетских ночах», «мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными, однообразными стопами».
Но, во-первых, мы точно знаем, что приведенное послание к Чаадаеву написано гораздо позднее, чем хочется автору «Отрывка…»: его черновой автограф, сохранившийся в «первой масонской» тетради (ПД 834, лл. 44 об.-45), датируется не ранее середины февраля - декабрем 1824 г. (в то время, как в Георгиевском монастыре Пушкин был 7 сентября 1820 г.) Во-вторых, судя по характеру этого автографа, стихотворение давалось Пушкину довольно трудно, – и не могло быть создано «экспромтом» и «с ходу»: поэт тщательно отсекал всякие «ответвления» в сторону, убирал мотивы «вольности» и т.д. (III, 908-910). 
В-третьих, это послание к Чаадаеву «с морского берега Тавриды» не могло быть «моментальным» экспромтом уже потому, что, в сущности, явилось своего рода «ремейком» раннего послания к тому же Чаадаеву «Любви, надежды, тихой славы…» (1818). Ретроспективно воссоздавая в «Отрывке из письма к Д.» биографическую ситуацию своего пребывания в Крыму, Пушкин вроде бы «лжет», преувеличивая собственный импровизационный дар. Но эта видимая «ложь» оправдывает антитезу пушкинским юношеским стихам, посвященным тому же адресату. В юности он возглашал:
			Товарищ, верь: взойдет она,
			Звезда пленительного счастья,
			Россия вспрянет ото сна,
			И на обломках самовластья
			Напишут наши имена. (II, 72)
Теперь же повзрослевшему Пушкину важнее иное:
			Давно ль с восторгом молодым
			Я мыслил имя роковое
			Предать развалинам иным?
			Но в сердце, бурями смиренном,
			Теперь и лень и тишина,
			И в умиленьи вдохновенном,
			На камне, дружбой освященном,
			Пишу я наши имена. (II, 364)
И именно приводя раннее «воспоминание» о давнем «восторге молодом», Пушкин и утверждает принципиально новое отношение к мотиву «дружбы». Такого рода проблема в принципе не может быть решена в «импровизации».
К тому же импровизация всегда предполагает «заданность»: наличие «бумажки» с задуманной темой. Сама эта «тема» - во всяком случае, на публичных импровизациях – редко бывает совсем новой. Итальянцу задают темы, связанные с модными новинками середины 1830-х гг.: трагедия Кюстина «Беатриса Ченчи», книга Сильвио Пеллико «Мои темницы», пьеса Н.В. Кукольника «Торквато Тассо», картина К.П. Брюллова «Последний день Помпеи». Эти «новинки» можно, в принципе, «просчитать» - и, соответственно, приготовиться к «импровизации» (которая в этом случае уже не будет импровизацией). Между тем, Чарский, принимая участие в первой («незаконной») импровизации, задает итальянцу тему, которая сама по себе дезавуирует поэтическую «импровизацию»: «поэт сам избирает предметы для своих песен» (VIII, 268). А импровизатор – «гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его» - строфы как раз о том, что поэту нельзя задавать темы.
В автографе повести текст этих «пылких строф», как известно, отсутствует. С.М. Бонди, реконструировавший текст повести, соединил их из разных источников, указав, что их «начало и конец» написаны, вероятно, тогда же, когда и прозаическая часть повести (осенью 1835 г.), а «средняя часть, представляющая собой одну из строф неоконченной поэмы “Езерский”, написана в первой половине 1833 г.». И далее: «Для первой импровизации итальянца, отсутствующей в рукописи, взяты имеющиеся в черновиках наброски переработки Пушкиным для этой цели двух строф из неоконченной поэмы “Езерский”. Переработки средней части импровизации в рукописи не сохранилось (возможно, что Пушкин и не делал ее), и текст для нее взят из соответственных стихов “Езерского”» (VIII, 1055). Соответственно этой посылке, текст «импровизации» оказался составлен из четырех разновременных автографов (ПД 846, л.44 – в составе «последней тетради»; ПД 195, ПД 218) и сохранившихся набросков поэмы «Езерский» (ПД 194).
Но нетрудно заметить, что «первая часть импровизации итальянца» («[Поэт идет]: открыты вежды…») имеет с соответствующей строфой из поэмы «Езерский» («Заметят мне, что есть же разность…») только то общее, что в них говорится о собственно поэте, который не желает избирать «возвышенного предмета» для своих творений. Двенадцать стихов из «онегинской строфы» поэмы «Езерский» гораздо точнее выражают идею поэтической свободы, чем «прибавленные» к ним и как будто «разжижающие» эту мысль 22 стиха позднейшей «импровизации».
Сама эта «импровизация» в реконструкции С.М. Бонди строится по «вопросно-ответной» форме: некий «прохожий» дергает поэта «за край одежды» и советует насчет «возвышенного предмета»… Подобный «совет» как будто выходит из границ определённой Чарским темы импровизации: он не ставил проблемы «возвышенности - не возвышенности» поэтических созданий. Но зато ее неоднократно ставил в отношении к Пушкину Ф.В. Булгарин, представляя (например, в рецензии на VII главу «Онегина») завуалированный упрек в политической неблагонамеренности: «Мы думали, что автор “Руслана и Людмилы” устремился на Кавказ, чтоб напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, – и мы ошиблись!» Как раз таким обвинениям противостояла строфа из «Езерского», состоящая из серии риторических вопросов – с риторическим же «ответом»:
				Зачем крутится ветр в овраге,
				Подъемлет лист и пыль несет,
				Когда корабль в недвижной влаге
				Его дыханья жадно ждет?
				Зачем от гор и мимо башен
				Летит орел, тяжел и страшен,
				На черный пень? Спроси его.
				Зачем Арапа своего
				Младая любит Дездемона,
				Как месяц любит ночи мглу?
				Затем, что ветру и орлу
				И сердцу девы нет закона.
				Гордись: таков и ты, поэт:
				И для тебя условий нет. (V, 102)
Показательно, что именно выделенные нами последние два стиха этой строфы С.М. Бонди исключил из своей «реконструкции» импровизации итальянца, заменив их менее выразительным вариантом: «Таков поэт: как Аквилон / Что хочет, то и носит он» (VIII, 269). Причины такого исключения понятны: кода этой «онегинской» строфы совсем уж противоречила условиям «импровизации». Если итальянец считает себя поэтом (а он считает, заявляя Чарскому: «Вы поэт, так же, как и я…» - VIII, 268), то он не должен не только устанавливать «условие» («задайте мне тему»), но и отвергать какой угодно «заказ». Происходит же с точностью до наоборот…

						*
Самое интересное, что итальянец носит звание поэта с гордостью, а Чарский – с отвращением: «Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает» (VIII, 263). Чарский оказывается поэтом, несмотря на неприятное для него «звание»: «страсть его была неодолима». Итальянец даже специально наряжается «в платье заезжего фигляра» - и не только сам себя ощущает в нем очень уютно, но каким-то немыслимым образом нравится и публике своим намеренно созданным романтическим обликом творца «с бледным лицом, ярко освещенным множеством ламп и свечей» (VIII, 272).
Чарский не просто поэт: он «узнаваем» в публике и имеет репутацию «великого стихотворца» (VIII, 266). Но всячески «отгораживается» от этой репутации и позой «надменного dandy», и утверждениями типа: «должен признаться вам, что я не поэт» (VIII, 266). В подобной позиции художника, сопоставимого с биографическим Пушкиным, М.В. Строганов видит отражение известной полемики 1808-1810 гг. о писателе в обществе (в которой приняли участие, в частности, Д.П. Северин, В.А. Жуковский и К.Н. Батюшков). 
Непонятно, правда, на чем основано утверждение исследователя, что в этой полемике (как и в пушкинской повести) противопоставлены «доромантическая и собственно романтическая точка зрения на положение поэта в обществе». Кто такой Чарский: «романтик» или «доромантик»? Кажется, что «романтизм» здесь ни при чем: просто пушкинский герой строго разделяет две сферы собственной деятельности: поэзию – и всё остальное. И не хочет смешивать собственный «божественный» дар с «мирской славой»
Итальянец искренне не может понять подобного рода позиции: он понимает, что «люди верят только славе» (VIII, 461) – и вовсе не равнодушен к ней. Чарский испытывает «чувство восхищения» перед «блестящим импровизатором» (VIII, 270), но ему «очень неприятно» «играть роль в этой комедии» (VIII, 272). Между тем, итальянец готов создавать свои импровизации по заказу самых ничтожных людей: «двух журналистов в качестве литераторов», «секретаря посольства» или «некрасивой девицы» (VIII, 272). 
Очень интересной оказывается ситуация, в которой исполняется импровизация на тему «Клеопатра и ее любовники» («Cleopatra e i suoi amanti»). Среди неинтересной для Чарского публики вдруг обнаруживается «молодая величавая красавица», которой надлежит объявить выпавшую по жребию тему. «Прекрасная дама» ее объявляет («безо всякого смущения», «тихим голосом») – и Чарский вынужден объяснить содержание предложенной темы: «показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви, и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило…» (VIII, 273-274). Это была давняя и собственно «пушкинская» тема: с «показанием Аврелия Виктора» он познакомился еще в 1824 г. в Михайловском – и именно это свидетельство захватило его своей чудовищностью и необычностью. Тогда же он начал разрабатывать сюжет большого произведения на эту тему, детально изученный в свое время С.М. Бонди и Б.В. Томашевским.
Правда, в данном случае автор почему-то вновь передает волновавшую его поэтическую идею в распоряжение совсем другого поэта, – по большому счету, даже не поэта, а ремесленника от поэзии. Чарский, его «светский» покровитель, по своему внутреннему облику напоминает несколько утрированную фигуру самого Пушкина – и вместе с тем явно противостоит итальянцу по самому характеру и типу поэтического творчества. В данном случае Пушкин как будто вновь предстает «под маской» - столь же не похожей на автора, сколь непохож на него был Иван Петрович Белкин.
По давней традиции (начиная с первой посмертной публикации повести) в качестве импровизации итальянца выступает незавершенное пушкинское стихотворение о Клеопатре: оно вроде бы вполне отвечает теме импровизации…
С.А. Фомичев, рассматривая традиционное решение, отмечал, что к этой теме «Пушкин обращался трижды: в 1824, 1828 и 1835 годах. Казалось бы, в “Египетских ночах” была бы более уместна третья редакция, использованная Пушкиным в наброске “Мы проводили вечер на даче…” (1835). Но здесь поэма о египетской царице пересказана по большей части прозой, потому-то Жуковский и остановился на предыдущей редакции. Не вызывает, однако, сомнения, что будь работа над “Египетскими ночами” Пушкиным завершена, то во второй импровизации итальянца он бы не воспользовался механическим текстом семилетней давности; возможно, здесь бы теперь был более развит образ поэта (ср.: “Критон, поклонник и певец Харит, Киприды и Амура”), так как тема поэтического дара и столь внешне разнящихся его носителей определяет главное содержание повести».  
В связи с противопоставлением Чарского и «импровизатора» сам сюжет «Египетских ночей» оказывался неполон без каких-то «не импровизационных» деяний истинного поэта. По наблюдению того же исследователя, этот сюжет «должен был быть подведен к коллизии оставленного к этому времени наброска “Мы проводили вечер на даче”». Именно Чарскому, предложившему для «ремесленной» импровизации свою заветную тему (причем, предложившему ее невольно, из-за глупой ситуации, в которой он оказался) – именно ему «и предстояло, наверное, пережить свою “египетскую ночь”». 
М.В. Строганов на самом факте появления «величавой красавицы», вслух «выкликающей» Клеопатру строит выводы о дальнейшем развитии «неисчерпанной» фабулы «Египетских ночей»: «Ясно, что у этой героини должен появиться любовник на тех же условиях, что и у Клеопатры. Очевидно, что им должен стать Чарский как, во-первых, потому, что именно он расшифровывает тему – вовлекается в эту игру, так и по аналогии с текстом повести «Мы проводили вечер на даче…», где Алексей Иванович сам рассказывает сюжет о Клеопатре, а потом покупает ночь Вольской ценой своей жизни». Но подобная «реконструкция» представляется слишком «смелой».
Ведь – если судить по сохранившемуся пушкинскому отрывку, Алексей Иванович еще ничего не «покупает». И как, не без основания, заявляет один из беседующих «на даче», «таковой торг нынче несбыточен, как сооружение Пирамид» (VIII, 424). Вряд ли Пушкин собирался просто «перенести» древнее «условие» в современную обстановку: он непременно продумывал возможности его «приспособления» к условиям «светского» бытия современной России. В связи с этим показательно уже пушкинское заглавие повести: «Египетские ночи». Не «Русские ночи», как у В.Ф. Одоевского, а именно «египетские».
Заглавие появилось уже в черновой рукописи – с самого начала работы над повестью. В творчестве Пушкина столь раннее «озаглавливание» еще не прописанного сюжета – случай весьма редкий. Что же могло означать это заглавие? 
Вероятно, в сознании Пушкина оно могло связываться с устойчивым сочетанием «афинские ночи (вечера)». Так именовали в аттической Греции религиозные культы Деметры и Диониса, слившиеся воедино: празднества в их честь, происходившие по вечерам и затягивавшиеся до утра, постепенно приняли характер необузданных оргий. Но по аналогии с «афинскими» ночами – могли возникнуть и «египетские», связанные с самой известной обольстительницей древности, возлюбленной Цезаря и Антония, прожившей бурную, богатую необыкновенными событиями жизнь. Не случайно в «сопоставимом» описании Клеопатры (из отрывка «Мы проводили вечер на даче…») возникает указание на подобную же «александрийскую» ночь: «Темная, знойная ночь объемлет Африканское небо; Александрия заснула; ее стогны утихли, дама померкли» (VIII, 422). 
С этой точки зрения сохранившаяся часть текста «Египетских ночей» оказывается только началом большого произведения, в котором поставлена проблема соотнесенности современной эпохи русской жизни и римской империи эпохи упадка – это сопоставление подробно разработано Ю.М. Лотманом. В границах этого обширного сюжета «импровизатор» играет далеко не главную роль. Он лишь выразительно пересказывает «чужой» исторический миф – и тем самым провоцирует поэта, «выносившего» и «выстрадавшего» эту историю, пережить ее в новых обстоятельствах. Ибо пережить способен не ремесленник, а истинный поэт.
Тема «петербургской Клеопатры» в границах пушкинской повести откровенно травестируется: «…одна некрасивая девица, по приказанию своей матери, со слезами на глазах написала несколько строк по-италиянски, и, покраснев по уши, отдала их импровизатору, между тем как дамы смотрели на нее молча, с едва заметной усмешкою» (VIII, 272). Тема египетской царицы оказывается неразработанной; на первый план выступает недостоверный «анекдот» о ее сделке с любовниками. «Своеволие» «страстной» женщины здесь освобождено от светских рамок и от детерминации средой: Клеопатра в данном случае не царица, которой вынуждены покориться ее подчиненные, а именно жрица любви, приглашающая сильных духом к участию в высшем обряде.
Тема свободы становится центральной. Свободен поэт, избирающий темы своих произведений, свободна Клеопатра, бросающая свой вызов, свободны ее жертвы, этот вызов принимающие. Но мир абсолютной свободы оказывается внутренне сломленным, трагичным. Высшие законы жизни неизбежно присутствуют в человеческой судьбе, сдерживая разрастание «самости» души. В этом внутренняя трагедия всякого художника, в какую бы эпоху он ни жил и в каком бы социуме ни находился.
Подобная постановка проблемы, впрочем, оказывается недействительной для сознательно ограничившего собственную свободу «импровизатора». Он вообще здесь оказывается как будто и ни при чем...

«Разговор о критике»

Традиция отражения критической мысли в диалогической форме появилась еще в античности – в знаменитых «Диалогах» Платона; в XVIII столетии, в эпоху Просвещения, она была доведена до совершенства в диалогах Б. Фонтенеля, Д. Дидро или Г.Э. Лессинга. И совершенно естественно прижилась в России – уже в пору возникновения первых опытов русской критики. Примером такого диалога могут служить, например, «Разговоры о словесности между А и В» А.С. Шишкова (1819), полемические статьи П.А. Вяземского, М.А. Дмитриева и множества других русских критиков начала XIX века.
Этот процесс усиливался еще и тем обстоятельством, что изначальные представления о роли и сущности литературной критики в России были основаны на исключительно вкусовых критериях. В.А. Жуковский в заметке «О критике» (1809) давал следующую «примирительную» формулу: 
«Ссора, сражение, междуусобия – все эти ужасные слова, которыми вы окружили миролюбивое слово: критика  совсем не принадлежит к этой свите. Критика есть суждение, основанное на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное. Вы читаете поэму, смотрите на картину, слушаете сонату – чувствуете удовольствие или неудовольствие – вот вкус; разбираете причину того и другого – вот критика. И всё ваше несходство с настоящим критиком состоит единственно в том, что вы рассуждаете наедине с собою о таком предмете, о котором он говорит в присутствии многих, имеющих полное право соглашаться с ним или не соглашаться, – значит ли это заводить междуусобие в спокойной республике литературы?»
Формула, выработанная Жуковским, была внутренне противоречива. Она предполагала существование некоего абстрактного «образованного вкуса», – но одновременно осознавала и наличие «несогласных» с теми или иными конкретными представлениями, изначально спровоцированных вовсе не на «спокойствие», а именно на «междуусобие» внутри «республики литературы». Показательно, что и данная заметка Жуковского написана в форме диалога двух полемизирующих приятелей (как и предшествовавшие ей критические «диалоги» Сумарокова, Ломоносова, Фонвизина, Карамзина…). «Вкус» одного из полемистов корректируется «вкусом» другого. В этой формуле «идеальной» критики уже было заложено представление об изначальном полифонизме ее проявления.
Но это еще не было осознанием критической драматургии. В самом деле: критические статьи XVIII – начала XIX столетий, написанные в диалогической форме, никому не приходило в голову ставить на театре. В них есть как будто бы всё: и «драматически» выписанные «спорщики о вкусах», имеющие собственные характеры, и обрисовка некоей «обстановки» происходящего спора. Но – нет главного для драматургии: нет сквозного драматического действия. Диалог еще не переходит уровня «спора о вкусах» (иногда, правда, ставится проблема «образцового вкуса»). А носители этого диалога еще не становятся драматическими персонажами, существуя как бы «отдельно» от высказываемых ими эстетических  суждений и истин. Возникают фигуры этаких «говорунов», спорящих о чем-то, внеположном им самим. И поэтому целое произведение (критическую статью) возможно воспринять разве что как «лезодраму», в которую необходимо вчитываться, – но нельзя представить в театральном обличье.
Пушкин изначально иначе воспринял феномен критики как таковой и, между прочим, очень своеобразно обыграл выдвинутый Жуковским «вкусовой» критерий оценки художественного творения. Сохранились воспоминания литератора Василия Эртеля о его встречах с Пушкиным в пору ранней молодости поэта: в 1819 году. Вот с какими словами Пушкин с ним познакомился:
«…он сказал мне с ласковою улыбкою: «Я давно желал знакомства с вами, ибо мне сказывали, что вы большой знаток в вине и всегда знаете, где достать лучшие устрицы». Я не знал, радоваться мне этому приветствию или сердиться на него, однако ж он отвечал с усмешкою: «Разве вы <не> думаете, что способность ощущать физические наслаждения, определять истинное их достоинство и гармонически соединять их проистекает из того же источника, как и нравственное чувство изящного, которое, вероятно, по сей причине на всех языках означается одним и тем же словом «вкус»? По крайней мере, в отношении к себе я нахожу такое мнение совершенно правильным…»
Это, несколько парадоксальное, «гастрономическое» определение критериев художественного вкуса вполне соответствовало атмосфере «домашней» критики («Арзамасского общества безвестных людей»), в которой вращался молодой Пушкин. Но оно предполагало и то, что публичная художественная критика, основанная на вкусовых критериях, становилась вполне бессмысленной. «Вкусы»-то вполне различны. И спорить о них бесполезно: «одному нравится арбуз, а другому свиной хрящик»!
Из этого представления вытекало, в свою очередь, отрицание всякой возможности критической «театрализации». Именно с такого отрицания начинается его первая критическая статья, написанная как раз в то время, которое отражено в воспоминаниях Эртеля, – «Мои замечания об русском театре» (1819). Первым показателем этой «театрализации» было полифоническое устремление к литературной «маске» – против критических «масок» и выступает Пушкин:
«Должно ли сперва поговорить о себе, если захочешь поговорить о других? Нужна ли старая маска Лужнического пустынника для безымянного критика Истории К<арамзина>? Должно ли укрываться в чухонскую деревню, дабы сравнивать немку Ленору с шотландкой Людмилой и чувашкой Ольгою? Ужели, наконец, необходимо для любителя франц<узских> акт<еров> и ненавистника русск<ого> театра прикинуться кривым и безруким инвалидом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное право и криво судить и не уметь писать по-русски? Думаю, что нет, и потому не прилагаю здесь ни своего послужного списка, ни свидетельства о рождении, ни росписи своим знакомым и друзьям, ни собственной апологии. Читатель, которому до меня нет никакой нужды, этим нимало не оскорбится…» (XI, 9) 
Пушкин имеет в виду те литературные «маски», за которыми укрылись авторы наиболее нашумевших во второй половине 1810-х гг. критических отзывов: «Лужницкий старец» (М.Т. Каченовский – XII, 305); «Житель деревни Тентелевой» (Н.И. Гнедич – XI, 221); «кривой и безрукий инвалид» (Р.М. Зотов?). Эти литературные «маски», пишет Пушкин, только мешают объективности критического «приговора». «Журнальный Зоил», в идеале должен быть анонимен и неизвестен, как «неизвестны» сочинители «всем известных эпиграмм».
Отметим, что эта юношеская установка вошла в противоречие с последующей критической деятельностью самого Пушкина: свои особенно острые критические статьи 1831 г. он опубликовал именно под литературной «маской» (Феофилакт Косичкин) – и таким образом косвенно поддержал процесс «театрализации» критики.
Литературная критика в России уже в первые десятилетия XIX в. имела некие устойчивые жанры, которые «прожили» еще и следующие полвека.
Наиболее «престижным» и трудоемким почитался жанр разбора – когда речь шла о каком-то особенном, известном произведении: например, об эпической поэме «Россияда» М.М. Хераскова, «систематический разбор» которой представил А.Ф. Мерзляков (1815). В соответствии с правилами «разбора», критик сначала представлял свод основных эстетических требований к жанру, к характерам и поэтике разбираемого сочинения (как признанный носитель «образованного вкуса», этот критик должен был быть, по крайней мере, университетским профессором). Затем последовательно, по пунктам, выяснял, насколько данное произведение удовлетворяет этим требованиям. Но уже разбор «Россияды» вызвал неудовлетворение и ряд уточнений (П.М. Строева), а когда в четырех номерах «Сына Отечества» в 1820 г. появился такой же «методический разбор» пушкинской поэмы «Руслан и Людмила», составленный А.Ф. Воейковым, он уже выглядел чем-то безнадежно устаревшим и откровенно схоластическим.
Когда же критику требовалось охарактеризовать общие тенденции литературного развития за какое-то время, явился жанр обзора (ср. годовые обзоры Н.И. Греча, появившиеся с 1815 г., потом – годовые обзоры А.А. Бестужева). Эти «обзоры» отражали текущее литературное движение (за какой-то год или более продолжительный срок) и имели целью несколько «скорректировать» его.
В тех случаях, когда критик или писатель, уже имевший имя и старавшийся повлиять на ход словесности, хотел донести до публики некую новую идею, до которой он додумался, он использовал жанр рассуждения (часто облеченного в форму речи, говоренной по какому-то торжественному случаю). В нем, на основных ярких примерах, намечалась эта генеральная идея («Рассуждение о российской словесности…» Мерзлякова, «Речь о влиянии легкой поэзии на язык» Батюшкова и т.п.).
Несколько особое место занимал жанр антикритики (ответ, опровержение), с которой сочинитель (или человек, близкий к нему) выступал, будучи не согласен с «разбирателем». В ней автор по определению попадал в подчиненное положение «оправдывающегося», – что привело к тому, что очень часто эти самые сочинители предпочитали вообще не обращаться к этому жанру и не отвечать своим критикам (известный принцип Карамзина!).
Наряду с этими, строго очерченными, жанрами, возникало некое критическое «брожение», отмеченное в грибоедовском «Горе от ума»:
			В журналах можешь ты, однако, отыскать
			Его отрывок, взгляд, и нечто…
Эти новые критические жанры, часто облеченные в форму «письма» – то есть «необязательного» жанрового образования – предполагали многосмысленность и самую разную тематическую «прикрепленность»: «О чем, бишь, нечто? – обо всём!»: «Нечто о критике» Николая Брусилова, «Нечто о морали, основанной на философии и религии» Батюшкова, «Взгляд на истинное достоинство писателя» Владимира Измайлова, «Нечто о журналах» Дмитрия Дашкова и т.д. В кругу этого «нечто» как раз и родился феномен критической драматургии.
В сознании Пушкина он прояснился одной непривычной критической данностью 1820 г. В середине лета этого года (когда автор был уже на юге, в ссылке) в Петербурге вышла из печати его первая поэма, давно ожидавшаяся любителями словесности. В качестве таковой она была удостоена большого критического «разбора» Воейкова, предварительно анонсированного и растянувшегося на четыре журнальных книжки.
И вот этот многословный, «методический» разбор был фактически опровергнут одной небольшой – на две странички – заметкой, которая появилась в том же журнале («Сын Отечества») буквально вслед за самим «разбором». Добро бы это была «сочувственная» в отношении к поэме заметка, – нет, она была написана представителем враждебного Пушкину лагеря литературных «архаистов» Дмитрием Зыковым (а многие посчитали ее автором лидера этого лагеря П.А. Катенина). Оказалось, что в подлинной критике важен не сам факт отношения критика к художественному тексту, а именно его критическое мастерство, делающее даже и неприятие – «весьма дельным» (XI, 144).
Мастерство молодого критика определялось неожиданностью избранной им формы: это была двухстраничная «критика в форме вопросов». «Допрощик» (как назвал его Пушкин в письме к Гнедичу – XIII, 21), приняв на себя маску наивного любителя поэзии, задавал автору разбора Воейкову серию наивных вопросов относительно содержания и характеров пушкинской поэмы: он, дескать, из пространных рассуждений «разбирателя», не понял ни логики поэмного повествования, ни логики действий персонажей:
«Зачем Финн дожидался Руслана? Зачем он рассказывает Руслану свою историю?..<…> Зачем Руслан присвистывает, отправляясь в путь; показывает ли это огорченного человека? Зачем Фарлаф с своею трусостью поехал искать Людмилу? <…> Зачем маленький карло с большой бородою (что, между прочим, совсем не забавно) приходил к Людмиле? Как Людмиле пришла в голову странная мысль схватить с колдуна шапку (впрочем, в испуге чего не наделаешь?), и как колдун позволил ей это сделать?..» – и так далее.
Внешне дело шло о том, что «разбиратель» поэмы – Воейков – не разъяснил каких-то ее отдельных моментов. Но сам характер «хитрых» вопросов косвенно апеллировал к самому Пушкину и указывал на нелогичность отдельных «поэмных» ситуаций и на надуманность «былинных» персонажей: «Зачем Черномор, доставши чудесный меч, положил его на поле, под головою брата; не лучше ли бы было взять его домой? Зачем будить 12 спящих дев и поселять их в какую-то степь, куда, не знаю как, заехал Ратмир? Долго ли он пробыл там? Куда поехал? Зачем сделался рыбаком? Кто такая его новая подруга?» - и т.д. «Допрощик» апеллировал непосредственно к житейской логике и к здравому смыслу, находя в юношеской поэме нешуточные «погрешности».
Пушкин вполне спокойно воспринял эти замечания, отметив позднее, что «многие обвинения сего допроса основательны» (IV, 282) и даже изобличают «слабость создания поэмы» (XI, 144). Поэт – исключительный случай во всём его творчестве – признал обоснованность критических нападок. Почему?
Дело, видимо, объяснялось неожиданной позицией критика. Задавая вопросы, он провоцировал диалог, – но диалог не явный: участвовать в нем оказалось не так-то просто. На заданные «вопросы» тотчас же было «отвечено»: это сделал уже в следующем номере журнала Алексей Перовский. Он дал очень остроумную серию «объяснений» поступков пушкинских героев. Но при всем остроумии ответы явно уступали вопросам:
«Зачем Финн рассказывал Руслану свою историю?» - Затем, чтобы Руслан знал, кто он таков; впрочем, старики обыкновенно бывают словоохотны, и гораздо удивительнее бы было, если б Финн не рассказывал своей истории».
«Зачем Руслан присвистывает, отправляясь в путь?» – Дурная привычка, г. NN! больше ничего. <…> Может быть, рыцари тогдашнего времени, вместо употребляемых ныне английских хлыстиков, присвистывали на лошадей. Если б автор сказал, что Руслан присвистывает арию из какой-нибудь оперы, то это, конечно, показалось бы странным в его положении, но присвистнуть, право, ему можно позволить!»
Перовский в данном случае отвечает не на заданный вопрос: он прямо обращается к его внутренней подоплеке. «Вопрос» демонстрировал прямую апелляцию к здравому смыслу, который, по мнению «допрощика» в поэме нарушен. «Ответ» демонстрирует апелляцию к литературной «условности»: по мнению «ответчика» такого рода условность вполне допустима в пределах шутливой «арзамасской» поэмы. Вместе с тем, заданный вопрос, в сущности, и не требовал ответа. Поэтому любой ответ изначально должен оказаться «слабее» заданного вопроса, – на что и рассчитывал «допрощик».
То есть «критика в форме вопросов» подразумевала возможность «диалога глухих» - весьма яркого драматического приема, очень показательно организовывавшего драматический конфликт, допустим, в знаменитой грибоедовской комедии, в которой основное действие сконцентрировано вокруг момента «непонимания» персонажами друг друга: «И слышат – не хотят понять!» 
Кроме того, «допрощик» прямо апеллировал к драматической логике: его вопросы, не требовавшие ответов, предполагали наличие оппонентов, которые неизбежно выступят против этих вопросов – со своими вопросами. Чем более эти вопросы «неразрешимы» – тем острее критическое действие. Тем больше драматизма внутри критического противостояния. Критика по определению не может быть «миролюбивой», – ибо именно действие определяет действенность любых критических оценок. Эти оценки могут быть и не высказаны прямо (как не высказаны они в вопросах «допрощика»), – но они непременно должны быть отражены в действии критика.
При этом такого рода «драматическая критика» непременно должна была требовать от критика большого ума и образованности. Если «поэзия <…> должна быть глуповата» (XIII, 278-279), то критике противопоказаны «невежество и слабомыслие» (XII, 71). Пушкин осознал эту истину уже при знакомстве с критическими отзывами на свою первую книгу, – и до конца жизни пребывал в уверенности, что «критика находится у нас еще в младенческом состоянии» (XII, 71). Свой идеал критики он выразил в неоконченной заметке 1830 г.:
«Критика – наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы. Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих наблюдениях – на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений» (XI, 139).
Состояние же современной критики он опять-таки определял, пользуясь «драматическими» критериями оценок. Вот одна из частых его претензий, впервые выраженная в письме к П.А. Вяземскому от 13 сентября 1825 г. и впоследствии многократно повторенная: «Заметил ли ты, что все наши журнальные антикритики основаны на сам съешь? Булгарин говорит Федорову: ты лжешь. Фед<оров> говорит Булг<арину>: сам ты лжешь. Пинский говорит Полевому: ты невежда, Пол<евой> возражает Пинскому: ты сам невежда, один кричит: ты крадешь! другой: сам ты крадешь! – и все правы» (XIII, 225). 

*
Критика – в идеале – должна способствовать выработке критериев современного хода литературы. И потому освоение ее следует начинать с выработки критического слога.
«Проза князя Вяземского чрезвычайно жива. Он обладает редкой способностью оригинально выражать мысли – к счастью, он мыслит, что довольно редко между нами» (XI, 60). Эта пушкинская характеристика прозы Вяземского, датируемая 1828 г., не может иметь отношения к его «художественной прозе»; это, по существу, характеристика Вяземского-критика. Под «прозой» в данном случае понимается способ языкового выражения мыслей в «нестиховой» форме. 
В представлениях Пушкина этот «прозаический» слог должен быть одинаков во всех жанрах. В заметке, имеющей редакторское заглавие «О прозе» (1822) Пушкин, говоря о достоинствах художественной «простоты» и ясности, приводит в качестве «положительных» примеров Д’Аламбера и Вольтера, в качестве «отрицательных» – Лагарпа и Фонтенеля: но все эти французы прославились отнюдь не в «чисто художественной сфере». Говоря «об наших писателях», Пушкин ставит в один ряд и беллетристов («которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами»), и «любителей театра», и «журнальных Зоилов». Все они – представители «прозы», закон для которой, по Пушкину, один:
«Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». Это – правила риторики.
Далее следует пример: «Вопрос: чья проза лучшая в нашей литературе? Ответ – Карамзина. Это ещё похвала не большая…» (XI, 18-19). Обыкновенно считается, что в этом высказывании имеется в виду собственно художественная проза Карамзина (вроде «Бедной Лизы»). Но точнее, думается, отнести это высказывание к «Истории Государства Российского», являвшейся в то время предметом острого полемического интереса – в частности, и как образец «слога». В воспоминаниях о Карамзине (сохранившихся фрагментах сожженных автобиографических записок 1821-26 гг.) Пушкин приводил не удовлетворяющие его «прозаические» обороты «Истории…»:
«Некоторые остряки за ужином переложили первые главы Тита Ливия слогом Карамзина. Римляне времен Тарквиния, не понимающие спасительной пользы самодержавия, и Брут, осуждающий на смерть своих сынов, ибо редко основатели республик славятся нежной чувствительностию, конечно, были очень смешны» (XII, 306). Подобных «излишеств» прозаический слог, по мысли Пушкина, не допускает.
Более того. Отрывок о Карамзине вошел в одну из первых «прозаических» журнальных публикаций Пушкина – «Отрывки из писем, мысли и замечания» (1827). В публикации он был втрое сокращен и композиционно изменен: весь материал пушкинских рассуждений оказался композиционно сгруппирован вокруг трех афористических фраз, выражавших авторскую идею:
-	«Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом»;
-	«…у нас никто не в состоянии исследовать, оценить огромное создание Карамзина»;
-	«…История Государства Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека» (XI, 57).
Эти три афористических заявления превращали отрывок из мемуаров в концептуальную, строго организованную заметку полемического характера, позиция автора в которой предельно ясна и в то же время предельно широка. Остальное пушкинское рассуждение оказывается просто серией «примеров», связывающих эти три самодостаточных тезиса, вполне объяснить которые не просто даже современным историкам литературы.
Но отметим очень важное свойство приведенных тезисов. Все они – явно утрированы и, по сути, демонстрируют необходимую «драматизированную» определенность, которую сам же Пушкин в любую минуту может оспорить. Как свидетельствует сохранившийся текст воспоминаний о Карамзине, из которых «выросла» эта заметка, он сам с ними не был, в сущности, согласен.
Можно ли считать Карамзина «Колумбом русской истории»? Вряд ли он совсем уж «Колумб», отыскавший «terra incognita» - до Карамзина на ниве русской истории трудились и Татищев, и Ломоносов, и Миллер, и Болтин, и Мусин-Пушкин, и Елагин, и Львов… Просто «История…» Карамзина очень уж пришлась ко времени.
О высокой, единодушной оценке карамзинской «Истории…» Пушкин сообщает в самом начале заметки, упоминая о всеобщем ажиотаже вокруг первого издания («3000 экземпляров разошлись в один месяц») – почему же «никто не в состоянии оценить»? потому что некоторые оппоненты накинулись только на предисловие?..
К Карамзину же как к человеку Пушкин относился осторожно и неоднозначно. И в упомянутых воспоминаниях упоминает об «одной из лучших русских эпиграмм», против «Истории…» направленных, и о том, что эту эпиграмму («В его Истории изящность, простота…») ему, Пушкину, приписали  (XII, 306). До сих пор так толком и не выяснено, был ли он на самом деле ее автором, – но в любом случае содержание этой эпиграммы противоречит представлению о «подвиге честного человека»…
Вместе с тем, Пушкину оказывается необходима как раз заявленная афористическая однозначность, – именно потому, что ему необходимо представить некий «не сомневающийся» критический голос, – дабы услышать возможный ответный – даже и несогласный – голос. Ибо ему не хочется оставаться одному.
Даже монологические критические высказывания Пушкин строит по принципу многоголосия. Вот – из приведенного выше отрывка «О прозе». Один голос задает «вопрос, чья проза лучшая в нашей литературе?» Тут же возникает – уже от другого «голоса» – «ответ – Карамзина». Вмешивается третий голос: «Это еще похвала не большая…» Пушкин строит даже не диалог - мизансцену – в пределах всего лишь трех реплик. Такого же типа мизансцена выстроена в рассказе о том, как «остряки за ужином переложили Тита Ливия слогом Карамзина»: «голос» римского историка тут же «дополняется» фразой, произнесенной Карамзиным, – а всем окружающим остается смеяться…
Именно для создания подобной «критической мизансцены» Пушкину и требуются отправные афористические фразы, не вполне подходящие для критического «разбора» – именно вследствие их афористической «однозначности» и излишней «определенности», – но сразу же создающие драматическую «интригу» и ставящие тот вопрос, который для драматического произведения важнее даже ответа. Всякий драматический вопрос открыто демонстрирует «свою» правду – и чем сильнее столкновение двух противоположных «правд», ни одной из которых нельзя отдать предпочтения, – тем ярче драматический эффект. Этот эффект Пушкин впервые применил для критики.
Еще пример «многоголосия» его ранней заметки – неоконченная заметка «О трагедии» (1825). В самом начале ее дается следующее – «для затравки» – высказывание: «Изо всех родов сочинений самые неправдоподобные соч<инения> драматические – а из соч<инений> драм<атических> – трагедии…» (XI, 39). Но на этой констатации «неправдоподобности» дело отнюдь не заканчивается: в импровизированный разговор вступают другие голоса, создающие шумное «действие», интерес которого продолжает вращаться вокруг «трагедии» – и того, как «сделать» трагедию.
Этот особенный интерес к «драматургической» основе критики заставляет Пушкина обращать повышенное внимание на драматические образцы: драмы Байрона, «Ромео и Джульетта» Шекспира, трагедия Олина «Корсер» и т.д. По «драматическим» законам Пушкин в Михайловском замышляет и свои ненаписанные «антикритики» - возражения на статью Бестужева о русской словесности в 1824 и 25 гг., возражения на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине» и т.д. Нигде Пушкин не опускается до отвергнутого приема «сам съешь» – но пытается строить ответ «многоголосно», исходя из априорного уважения к «голосу» автора – и «сталкивая» этот «голос» с иными «голосами» вероятных оппонентов. 
В тех же случаях, когда структура его статьи – по традиции времени – «двухголосна» и выглядит как диалог, этот диалог принципиально отличен от подобных же «диалогов» современных ему критиков.

*
Если рассмотреть весь комплекс критических отзывов о произведениях Пушкина в сопоставлении с таковыми же отзывами о других литературных новинках его времени, бросается в глаза одна особенность: отзывы о Пушкине гораздо чаще, чем отзывы о его современниках, написаны в диалогической форме. Пушкин изначально не умещается в границы монологического «разбора» – и поэтому даже огромный по объему методический «разбор» «Руслана и Людмилы» Воейковым провоцировал на неизбежные «вопросы». Отсюда возникал соблазн уместить эти вопросы в пределах одного критического произведения.
Впервые эту традицию открыл П.А. Вяземский в предисловии к «Бахчисарайскому фонтану». Предисловие это было написано в диалогической форме и называлось: «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» (1824). По существу, оно было теоретическим манифестом новой, романтической эстетики – и вызвало к жизни соответственный «Второй разговор…» (написанный Михайлой Дмитриевым), потом серию полемических ответов Вяземского, Булгарина, Олина, – да и самого Пушкина, который на выпады Дмитриева должен был отвечать от имени сочинителя поэмы. Для нашей темы интересно прежде всего то, что эти документы носили прямо диалогический характер.
С тех пор диалогическая форма литературных оценок как будто «привилась» к Пушкину: ее время от времени использовали и братья Полевые, и Плетнев, и Свиньин, и Сенковский. Но наиболее интересным мастером этого критического диалога – в отношении к Пушкину – чуть позднее выступил Николай Надеждин, сразу же вызвавший пушкинское раздражение и ставший адресатом многих его эпиграмм 1829-30 гг. Этот «болван-семинарист» был человеком, весьма сведущим в подобного рода диалогических сочинениях по философии и богословию – и успешно применил их в критике.
Обратим опять-таки внимание: среди критических работ Надеждина драматическую форму имели прежде всего его статьи о Пушкине (или – так или иначе касавшиеся Пушкина). О других современных литературных явлениях (о романах Загоскина, или поэмах Подолинского, или даже о грибоедовском «Горе от ума») вполне достаточно оказывалось традиционного «разбора».
Статьи Надеждина, написанные в драматической форме («Литературные опасения на будущий год», «Полтава», поэма Александра Пушкина», «Евгений Онегин», Глава седьмая…», «Борис Годунов», Беседа старых знакомцев» и др.) представляют собою маленькие драматические фантазии, весьма изысканно составленные. Главный персонаж их (обозначенный в диалогах как «Я») – «Никодим Аристархович Надоумко, с Патриарших прудов, экс-студент, из простых», выразитель собственно авторской критической оценки. Замечательно выписана обстановка его жизни (и, соответственно, бытового «действия»): тесная каморка, заваленная новыми книгами, которые «экс-студент» берется прочитать и оценить. Рядом с «экс-студентом» – условные персонажи, каждый из которых выражает иную, нежели сам автор, позицию: Тленский, «записной поэт наших времен»; Флюгеровский, небесталанный юноша, увлекшийся «мнимофилософским науконенавидением»; Пахом Силич Правдивин, отставной типографский корректор, привыкший судить «по-простому, как оно есть»; Фекла Кузьминишна, кухарка в доме Надоумко, также иногда бросающая здравые реплики от лица простого народа. 
Критические разговоры происходят либо в вышеназванной каморке, либо на улицах Москвы. Предметом их становится некое новое произведение Пушкина. Каждый из разговаривающих произносит о нем свое, часто негативное, суждение, после чего «Я» («Никодим Надоумко») подводит некоторые итоги. Обстановка «бытового разговора» делает критическое суждение более популярным; в ходе спора проскальзывают, подчас, не совсем приличные формулы и обороты, в составе традиционного «разбора» невозможные (типа: «Для гения недостаточно смастерить «Евгения…»). Не случайно такого рода критика вызвала особенное раздражение Пушкина: в лице «болвана-семинариста» он приобрел в качестве противника очень умелого мастера.
Однако собственные критические диалоги Пушкин всё же строит принципиально иначе. Для примера рассмотрим его «Разговор о критике» (XI, 90-91), написанный в январе 1830 г. – уже после знакомства с типом критического диалога Надеждина.
Пушкинский «Разговор о критике» принципиально лишен примет места и времени описываемого диалога; «разговаривающие» представлены условными латинскими обозначениями: «А» и «В». Это, впрочем, не значит, что они лишены характеров – напротив, драматические характеры представлены очень тонко и точно. По сути дела, «А» и «В» – это две стороны одной пушкинской личности. Первый – страстный полемист, болезненно воспринимающий литературную современность; второй – человек, ощущающий себя на голову выше всего этого «собрания насекомых» и стремящийся жить в отдалении от полемических лиц и полемических «масок», бытующих «в нашей Суздали». Спор, построен, собственно вокруг обсуждения «карамзинской» позиции в отношении к критике: покойный Карамзин многократно заявлял, что он не только не собирается отвечать на «журнальные критики», но предпочитает не читать их…
Поначалу разговор строится как некая светская беседа: «А» спрашивает у собеседника, читал ли тот очередную журнальную критику. «В» тут же переводит разговор на некую принципиальную позицию: «Нет, я не читаю русской критики». Позиция напоминает столь же принципиальную установку, например, Бориса Пастернака, как известно, не читавшего газет. Поэтому этот ответ уже переводит «светскую беседу» в иной, принципиальный план: «А» говорит – «Напрасно», «Б» – «почему же?» и т.д.
Подобная беседа определяет жизненные позиции полемистов – и потому идет в этаком «афористическом» стиле, где существенную роль играют высказываемые собеседниками парадоксы – типа: «Мне не нужно читать Т<елеграф>, чтобы знать, что поэмы Пушкина в моде – и что романтической поэзии и нас никто не понимает <…>». Второй собеседник пытается разубедить первого в том, что русскую критику вообще стоит читать. Наблюдать словесные распри Булгарина и Раича, Каченовского и Полевого – «это вовсе не любопытно». С другой стороны, дело ведь не в «любопытстве», а в том, что эти-то «насекомые» от литературы при такой позиции берут на себя «труд управлять общим мнением», отстраняя от него больших писателей.
Кажется, что как-то неловко серьезному человеку принимать вызов «кулачных бойцов», – но нельзя же позволять «всякому уличному шалуну метать в тебя грязью!». Именно так действует «английский лорд» (выбирая разные способы удовлетворения собственной чести) – почему бы русским писателям не подражать ему: «Если б я сам был автор, то почел бы за малодушие не отвечать на нападение – какого бы роду оно ни было».
Вместе с тем, смешно всерьез относиться к «булавочным уколам» журнальной критики – и тут в диалоге спорящих возникает имя самого Пушкина:
«В. Критика не имеет у нас никакой гласности; вероятно, и писатели высшего круга не читают русских журналов и не знают, хвалят ли их или бранят.
А. Извините, Пушкин читает все № Вестника **, где его ругают, что значит, по его энергическому выражению – подслушивать у дверей, что говорят об нем в прихожей.
В. Куда как любопытно!
А. Любопытство, по крайней мере, очень понятное! – Пушкин и отвечает эпиграммами, чего вам более.
В. Но сатира не критика – эпиграмма не опровержение. Я хлопочу о пользе словесности, не только о своем удовольствии» (XI, 91).
В последней реплике Пушкин (который в этом диалоге рассуждает «сам с собой») как будто «проговаривается», соотнося собственное имя с личным местоимением «я». Те «номера «Вестника Европы», где его ругают» – это как раз рассмотренные выше критические статьи Надеждина. Пушкин не случайно указывает «место действия» этих статей – «в прихожей». Во всяком случае, названные выше «персонажи» этих «критических сценок» действительно близки к «прихожей». Единственный достойный ответ на них – это действительно эпиграммы и сатиры.
Между прочим, наибольшее количество пушкинских «литературных» эпиграмм и сатир относится к 1829 году: Пушкин отвечал на критические «обиды» «Вестника Европы» и Надеждина. Достаточно их перечислить: «В Элизии Василий Тредьяковский…», «Журналами обиженный жестоко…», «Там, где древний Кочерговский…», «Как сатирой безымянной…», «Надеясь на мое презренье…», «Сапожник», «В журнал совсем не европейский…», «Седой Свистов! ты царствовал со славой…», «Мальчишка Фебу гимн поднес…» Все эти эпиграмматические «ответы» тоже, между прочим, построены по драматическим законам: в них есть и некоторые «персонажи», и диалогическое разрешение конфликта с характерной моралью типа: «Суди, дружок не свыше сапога!». Но не случаен же вывод: «сатира не критика – эпиграмма не опровержение».
Поиски же действительно достойного «опровержения» приводят к странному выводу: в основе «истинной критики» должен лежать драматический парадокс. Более того, критика должна исходить из парадокса, на что указывает Пушкин в том же диалоге:
«Не любопытно ли было бы, например, читать мнения Гнедича о ром<антизме>, или Кры<лова> об нынешней элегической поэзии? Не приятно ли было бы видеть Пушкина, разбирающего трагедию Хомякова?» (XI, 90)
Здесь критический «парадокс» – уже в самой ситуации. Что может сказать Крылов «об нынешней элегической поэзии», которая органически чужда его таланту баснописца? Что может поведать признанный «классик» Гнедич (переводчик Гомеровой «Илиады») о романтизме? А противостояние трагедий Пушкина и Хомякова («Борис Годунов» и «Ермак») было реально явлено 11-12 октября 1826 г., когда в Москве эти две трагедии были публично прочитаны одна за другой. Критический разбор может быть интересен лишь тогда, когда возникает исходное, определенное уже «списком действующих лиц» открытое противостояние двух или нескольких принципиальных позиций – первое условие подлинно драматической конструкции. Только при этом условии можно, по мысли Пушкина, отойти он недостойного критического приема «сам съешь!»
С января 1830 г. Пушкин принял участие в издании «Литературной газеты», которая именно благодаря его участию стала принципиально новым периодическим изданием. Новаторство начиналось с заглавия, нарочито простого и строгого, без метафорического подтекста (характерного для заглавий периодических органов «противной стороны»: «Северная пчела», «Московский телеграф» и т.д.). Само заглавие подчеркивало: объединяется круг профессионалов, соединенных едиными литературными  интересами – и ничем более. Пушкину пришлось (из-за внезапного отъезда Дельвига из Петербурга) редактировать 10 ее номеров (№№ 3-12) и, соответственно, писать для них критические и полемические статьи, которые, в сущности, придали «Литературной газете» четкость и определенность ее позиции. Лаконичные по содержанию, эти статьи и определили общий облик газеты.
В этих статьях Пушкин с самого начала провозгласил принцип «открытости» критических оценок. В них он прямо апеллировал к той литературной «партии», которую представляла газета, выделяя именно ее из литературного ряда эпохи. Это тут же вызвало нарекания (появившиеся, например, в булгаринской «Северной пчеле»)  в «захваливании» писателей лишь своего круга, – но и на намеки подобного рода Пушкин предпочитал отвечать прямо: «Впрочем, Литературная газета была у нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могших по разным причинам являться под своим именем ни в одном из петербургских и московских журналов» (XI, 89).
Казалось бы, подобным заявлением Пушкин открыто «подставлялся». Журналисты «противной стороны» не замедлили «заглотить» эту «наживку» и заявили, к примеру, что «Московский телеграф» издается, в отличие от «Литературной газеты», не для «немногих писателей», а для «многих читателей». Но читателям-то как раз стало понятно, что если такие «немногие писатели», как Пушкин, Дельвиг, Боратынский, Вяземский, Денис Давыдов, Катенин, – не могут печататься в журналах, предназначенных для «многих читателей», то это свидетельствует о нравственном облике прежде всего самих этих журналов. Возник мотив диалога, наполненного неявным внутренним смыслом.
Николай Полевой, издатель «Московского телеграфа», попробовал спасти положение – и пустил в ход легенду о литературной аристократии: дескать, нынешние «высокорождённые» писатели пренебрегают «низкой» торговой журналистикой. Пушкин тоже оказался перед необходимостью отвечать. Кажется, в данной ситуации было очень удобно воспользоваться принципом «сам съешь» - аргументов ad hominum можно бы было отыскать сколько угодно. Но Пушкин и здесь избирает принципиально иной стиль полемики.
В Болдине в 1830 г. он пишет «пропасть полемических статей», которые воспринимает как «опровержение на критики» – и которые, в конце концов, объединяются в незавершенный замысел под заглавием «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений». Эпитет «нелитературных», появившийся в заглавии этой большой статьи, весьма показателен: поэт действует не столько от своего лица, сколько от лица «немногих писателей», заявивших о нравственной невозможности участвовать в нынешней «нелитературной» журнальной возне.
Замечательна прежде всего композиция этого «Опыта…». В соответствии с планом, составленным самим Пушкиным (XI, 409), он должен быть разделен на четыре «параграфа», которые уже порядком следования друг за другом подчеркивают движение основной мысли. Попытку текстологического «восстановления» этого произведения проделал в 1989 г. С.А. Фомичев – мы будем использовать именно представленный им текст.
Он открывается предисловием, в котором Пушкин демонстрирует некий парадокс:
«У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он никогда на критики. “Критики не понимают меня, отвечал он, а я не понимаю моих критиков. Если будем судиться перед публикою, вероятно, и она не поймет”. Это напоминает старинную эпиграмму:
		Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
		Глухой кричал: моя им сведена корова.
		Помилуй, возопил глухой тому в ответ,
		Сей пустошью владел еще покойный дед.
		Судья решил: Почто идти вам брат на брата:
		Не тот и не другой, а девка виновата» (XI, 166).
Перед нами фактически предварение «диалога глухих», который и должен составить содержание всего «Опыта отражения…». «Диалог глухих» как драматический прием известен еще с античности. Это тот тип речений, когда контексты высказываний двух или нескольких собеседников абсолютно чужды друг другу. Внешняя форма текста является диалогом – а по сути текст становится наслоением не связанных друг с другом монологических речений (в немецкой эстетике это называется «говорить, проходя мимо друг друга»). Этот «диалог глухих» можно отыскать во многих образцах русской классической драматургии: в «Горе от ума» («И слышат – не хотят понять!»), в «Грозе» Островского (диалог Дикого и Кулигина о громоотводе), в пьесах Чехова…
Более того: Пушкин сразу же «выстраивает» систему участвующих в «диалоге глухих» персонажей. Их три: я (который «в течение 16-летней авторской жизни никогда не отвечал ни на одну критику»), условный критик (творец «неосновательного суждения», которое «получает вес от волшебного влияния типографии») и условная публика (которая не заслуживает «неуважения»). Все эти три персонажа находятся в разных контекстах восприятия – и друг друга понять не могут…
Все абзацы этого пушкинского предисловия выстроены как реплики трех указанных «персонажей», не понимающих один другого. Сразу же после стихотворения о «глухих» (преподнесенного от лица я) в дело вступает критик, который высказывает мысль о том, что «не удостоивать ответом своих критиков» – невежливо по отношению не столько к критикам, сколько к публике.
В ответной реплике я оговаривается, что вовсе не хочет выражать презрения к критикам и объясняет: «Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще» – а наша критика находится еще в младенческом состоянии, не позволяющем говорить ни о какой «образованности».
В дело вступает публика, которая подает реплику о «волшебном влиянии типографии» – но я продолжает рассуждать о характере критических отзывов: «Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо, потому что прекрасно, а это дурно, потому что скверно. Отселе их никак не выманишь».
А условная публика начинает пенять самому я на «леность» и на то, что тот не мог «до того рассердиться на непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения и доказательства».
Тогда автор, оказавшийся в «карантинном заключении», садится-таки за «перо» – но ворчит, «что глупее сего занятия отроду ничего не мог я выдумать» (XI, 166-167)…
Дальнейший «диалог глухих» разделяется на четыре «сцены».
Первая «сцена» – «О личной сатире» – открывается авторским парадоксом, весьма неожиданным для нашего демократического сознания. Пушкин ссылается на высказывание Карамзина: «Один из великих наших сограждан сказал однажды мне (он удостоивал меня своего внимания и часто оспоривал мои мнения), что если у нас была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь». (Тогдашняя Турция была символом самодержавного произвола и отсутствия самых элементарных прав, в том числе и свободы слова). И выражается удовлетворение, что «у нас личность ограждена цензурою».
В диалог вступает критик и отвечает на этот парадокс – собственным: «У нас, где личность ограждена цензурою, естественно нашли косвенный путь для личной сатиры, именно обиняки». Тут же даётся пример «обиняка»: пасквили на «личности», появляющиеся в «Северной пчеле» под видом «сообщений из Китая» («китайских анекдотов»). Автор отмахивается и намекает на то, что и против подобных «обиняков» существуют средства воздействия и что нельзя «дозволять всякому негодяю швырять в вас грязью».
В разговор вмешивается публика и со смаком пересказывает один из «китайских анекдотов», выдуманных Булгариным – автор тут же приводит собственный «китайский анекдот», намекающий на плагиат Булгарина из «Бориса Годунова».
Публика тут же напоминает автору о неприличии приёма «сам съешь» - критик присоединяется к ней и напоминает о «собрании букашек», отысканной в эпиграмме Пушкина. И кидается на автора: «Сам ты букашка <…> и стихи-то твои букашки, и друзья-то твои букашки!»
Публика как будто берет на себя маску «судии беспристрастного и благоразумного», привыкшего «всегда соглашаться с тем, кто последний жалуется ей» (XI, 167-170). Кажется, что в этой, первой, сценке автор терпит поражение…
В двух следующих «сценках» – «О нравственности» и «О литературной аристократии» (они не были Пушкиным написаны, а только намечены) – предполагалось развернуть полемику от авторского лица. Сюда включались новые «парадоксы»: о способности нынешних критиков извратить самое великое произведение (пародия на выпады против «Федры» Расина, сопоставляемая с выпадами против «Графа Нулина» – XI, 154-156); об истолковании литературной «нравственности» («О записках Самсона», «О записках Видока» – XI, 94-95; 129-130); о собственном понимании достоинства «аристократа» (XI, 152-153; 160-162) и т.д. Эти «парадоксы» развиваются в соответствующем «столкновении» с «парадоксами» противной стороны – и естественно приводят к заключительному диалогу, названному в пушкинском плане «Разговор о примечании» (XI, 170-174).
В этом «разговоре» речь шла об анонимной заметке (приписываемой самому Пушкину, но в собрание его сочинений включенной с пометой «Dubia»), опубликованной в 45-м номере «Литературной газеты». Заметка эта была посвящена недобросовестности новых журнальных «выходок противу так называемой литературной нашей аристократии». Указывая, что никто из «литературных аристократов» и «не думал величаться своим дворянским званием», автор заметки (Пушкин?) указывал на противоположную – «демократическую» – опасность: «Эпиграммы демократических писателей XVIII-го столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики: Аристократов к фонарю и ничуть не забавные куплеты с припевом: Повесим их, повесим. Avis au lecteur*» (XI, 282).
Это «примечание», прямо намекающее на Великую французскую революцию, могло быть расценено публикой как газетный «донос» - вроде тех, что во множестве встречались в булгаринской «Северной пчеле». Но Пушкин (если он был автором этой заметки), вероятно, хотел другого: отметить некую «демократическую» опасность на пути движения русской словесности. Ведь за все эти демократические «выходки» рано или поздно придется расплачиваться, – что если эта «расплата» обернется «французским» вариантом? Этому и посвящен «Разговор…», который, как видно из его содержания, должен был быть помещен в очередном номере «Литературной газеты»…
В «Разговоре…» два участника, обозначенные как «А» и «Б». Первый – представитель и деятель условной «публики»; второй – столь же условный читатель, привыкший понимать «глубины» скрытого смысла. И здесь – новый вариант «диалога глухих»: второй («Б») разъясняет первому смысл «примечания» (а заодно и существо демократической революции!), а первый никак не может его осмыслить и понять…
«А» заявляет, что «примечание» «Литературной газеты» – это «тайный донос» и «клевета». «Б»: нет ни доноса, ни клеветы – есть лишь констатация факта. «А»: «Так неужто в самом деле эпиграммы приуготовили французскую революцию». «Б»: Не нужно говорить о французской революции – эпиграммы подготовили «крики бешеной черни», которая «остервенилась противу дворянства и вообще противу всего, что не было чернь». А крики: «Аристократов на фонарь» – были «неумышленно» приготовлены «добрыми и честными писателями». 
«А»: «Давно ли ты сделался аристократом?». «Б»: «Что такое аристократ?» В процессе диалога выясняется пушкинская позиция, демонстрирующая весьма осторожное отношение к сословному разделению русского общества. Если цензура ставит преграды на пути оскорбления личности человека, запрещая употреблять личности, то почему это же не относится к сословиям? «Демократическая» пресса, со своими выпадами против «аристократов», показательно ограничивает круг своих нападок. «Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов». Издеваться над этим сословием – во-первых, «неблагородно», во-вторых, опасно для «аристократии», волей-неволей подпадающей под нападки «черни», привыкшей нападать на всякого, «кто не есть чернь»…
«Разговор…» завершается согласием «сторон»: «А», наконец, понимает, что «Литературная газета» не составляла «тайного доноса», а «демократические» журналы, напротив, выказали свою гнусность… Драматическая сценка оборачивается искомым полемическим выпадом.

*
В данном случае Пушкин использует для создания «сценки» форму традиционного критического «разговора между А и Б», ни в чем не выходя из рамок этого жанра. Но на этом пути он не уставал экспериментировать.
Вот его оставшаяся в черновой рукописи критическая «сценка» под редакторским заглавием «Альманашник». Пушкин здесь выступает против традиции выпусков альманахов (их в конце 1820-х – начале 1830-х годов выходило от 10 до 20 ежегодно!). При этом весь доход с альманахов получали не авторы произведений, печатавшихся в них (они, по традиции, отдавали их в альманахи бесплатно), а издатели – «альманашники обеих столиц», – собиравшие материал. Сам Пушкин, в силу дружеских или неких тактических соображений, бесплатно опубликовал в альманахах за 10 лет не менее 120 своих произведений. О положении автора в этом случае говорит Стихотворец, герой этой критической сценки: «Отдавай стихи одному дураку в Альманак, чтоб другой обругал их в журнале» (XI, 136).
Эту сатирическую сценку Пушкин строит, сообразуясь с законами водевиля. Тут находим яркие речевые «пуанты» типа: Альманашнику советуют заняться литературным ремеслом и приводят в пример Руссо. Тот отвечает: «Руссо вероятно ни к чему другому не был способен. Он не имел в виду быть винным приставом. Да к тому же он был человек ученый; а я учился в Московском университете» (XI, 133). Или сценки в духе «натуральной школы»: Бесстыдин и Альманашник в трактире. Иные из них даны даже в автобиографическом духе. Так, фигура сочинителя, играющего в карты, напоминает нам фигуру самого Пушкина – хотя бы из известного рассказа о первой попытке молодого писателя Гоголя познакомиться с поэтом:
П.В. Анненков передает рассказ Гоголя о том, как тот, едва приехав в Петербург, пошел на квартиру к Пушкину. «…смело позвонил и на вопрос свой: «Дома ли хозяин», услыхал ответ слуги: «Почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал». – «Как же, работал, – отвечал слуга, – в картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации его». Эта картина странным образом напоминает сцену встречи со Стихотворцем Альманашника («Стихотворец и трое молодых людей играют в кости») и особенно заключительную сцену, в которой слуга на вопрос Альманашника: «Когда же ваш барин сочиняет?» - отвечает почти как пушкинский слуга: «Не могу знать» (XI, 138).
Летом и осенью 1831 г. Пушкин создал уникальный «критический водевиль» такого рода, роли в котором исполнили реальные действующие лица. В самом деле: зачем писать литературную «комедию», когда сама жизнь порой провоцирует гораздо более затейливые «комические» ситуации – нужно их только увидеть и «подтолкнуть».
Итак, в 1831 г. Пушкин публикует в новом московском журнале «Телескоп» (относившемся к творчеству поэта скорее отрицательно, поскольку редактором-издателем «Телескопа» был помянутый выше Н.И. Надеждин) два небольших фельетона: «Торжество дружбы, или оправданный Александр Анфимович Орлов» и «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Фельетоны были явно рассчитаны на ответную реакцию «противной стороны» – и последовавшая затем реакция создала «водевиль».
Действующие лица:
Ф.В. Булгарин – знаменитый писатель, основатель первой в России частной политической газеты, журналист «от Бога», чувствующий, чего хочет в данный момент публика, автор первого в России произведения «массовой литературы» (своим тиражом многократно превосшедшего пушкинские тиражи) – и весьма «нечистоплотный» литературный деятель, прочно связанный с «николаевской» системой. Он участвует в водевиле как «внесценический» персонаж, но именно с ним связаны основные «пружины действия».
А.А. Орлов – не вполне бездарный, но «небольшой» московский литератор из так называемой «школы народных писателей» (Н.И. Надеждин); писатель, стремившийся к чисто коммерческому успеху. Немножко графоман, он написал достаточно много произведений. Поскольку роман Булгарина «Иван Выжигин» имел большой коммерческий успех у «массового» читателя, Орлов попробовал подражать и ему, и в 1830-32 гг. выпустил груду совершенно нелепых произведений, выглядевших пародиями на захваленные булгаринские романы: «Смерть Ивана Выжигина», «Родословная Ивана Выжигина, сына Ваньки Каина», «Крестный отец Петра Выжигина», «Бегство Петра Ивановича Выжигина в Польшу», «Хлыновские степняки Иван и Сидор, или Дети Ивана Выжигина…», «Марфа Ивановна Выжимкина» и т.д. Пародийные повести Орлова выходили одновременно с булгаринскими романами – и вольно или невольно демонстрировали несостоятельность самих «захваленных» произведений знаменитого журналиста. С.В. Березкина пишет об Орлове как о пародисте, – но вряд ли это был «сознательный» пародист (скорее нечто вроде Козьмы Пруткова – «нечаянный» пародист). «В своих книгах о Выжигиных Орлов довел до абсурда некоторые художественные приемы, характерные для Булгарина. <…> Основными его принципами при этом были непредсказуемость сюжетных ходов, граничащая с полным алогизмом, и сгущение мрачного колорита». Самое главное заключалось, вероятно, в том, что Орлов разоблачал идею жизненной карьеры, столь важную для Булгарина, и представлял своих «Выжигиных» как простых авантюристов, для осуществления цели пренебрегающих всеми жизненными правилами… Не случайно сам Булгарин назвал Орлова – «блаженным». Он действительно был «блаженным», выступившим против всесильного журналиста-промышленника.
Н.И. Надеждин, редактор-издатель «Телескопа», яркий и талантливый критик, бывший, между прочим, противником того «нравоописательного» литературного направления, которое представлял Булгарин. Он написал еще в 1829 г. язвительнейшую статью о романе «Иван Выжигин» (написанную, кстати, в форме сценки-разговора Никодима Надоумко, Пахома Силыча и Феклы Кузьминичны). Появление графоманских «народных» повестей Орлова дало Надеждину повод, иронически обыграв их, снова обрушиться на сочинения Булгарина.
Тут в дело вступил Н.И. Греч, журналист и писатель, знаток русского языка и соиздатель «Северной пчелы» (Булгарин в 1831-37 гг. почти безвыездно жил в своем имении Карлово под Дерптом). Он горячо вступился за Булгарина и возмутился появлением «глупейших книжонок» «какого-то Орлова», которые пытаются «уронить» известные, похваленные самим государем, творения выдающегося «нравоописателя» Булгарина.
Начиналась обыкновенная для того времени журнальная полемика, которая, естественно, явилась бы некоей очередной «пиаровской» акцией для булгаринских романов.
Но тут пришел Феофилакт Косичкин – и всё испортил.
Пушкин-юноша некогда отвергал все критические «маски». На сей раз он не только использовал эту «маску», но очень гордился ею, непременно советуя всем своим многочисленным приятелям не пропустить «Телескоп» с его статьями, в которых он (по замечанию И.В. Киреевского в письме к Пушкину попросту «высек» Булгарина – XIV, 238). 
Феофилакт Косичкин – персонификация обезоруживающей читательской наивности. Это читатель, не избалованный «высокой» литературой и привыкший оценивать в произведении исключительно его фабулу, видеть «занимательность». Это – «коллективный образ» массового потребителя творений Булгарина: очень точный и убийственный для автора «Выжигиных».
Боле того: этот персонаж начинает искренне – и очень наивно – использовать основные критические приёмы тогдашней журналистики. Первая статья посвящена торжеству дружбы – и в качестве примера «истинной дружбы» Косичкин представляет «дружбу» Булгарина и Греча, наперегонки хвалящих друг друга в своих изданиях. «Единодушие истинно трогательное!» В качестве примера этого единодушия дается «наивный» пересказ последней статьи Греча о Булгарине: все «ляпы» этой статьи перечислены по пунктам, после чего «восторженный» Косичкин высказывает восхищение: «…мы первые громко одобряем Николая Ивановича за его откровенное и победоносное возражение, приносящее столько же чести его логике, как и горячности чувствований» (XI, 204-205). 
Далее «маска» повествователя несколько «мрачнеет»: ведь «Николай Иванович», руководствуясь соображениями «дружбы», унизил собственного «почтенного друга» Косичкина: московского литератора Александра Анфимовича Орлова! Пусть же «торжество дружбы» будет полным! – надобно показать, что именование «глупейшие книжонки» в отношении к сочинениям Орлова, в устах булгаринского друга, несправедливо! И далее следует страстный монолог:
«Чем возгордилась петербургская литература? Г. Булгариным?.. Согласен, что сей великой писатель, равно почтенный и дарованиями, и характером, заслужил бессмертную себе славу; но произведения г. Орлова ставят московского романиста если не выше, то, по крайней мере, на ровне с петербургским его соперником». Потом идет замечательное по мнимой «наивности» «сравнение» «сих двух блистательных солнц нашей словесности»: у Фаддея Венедиктовича налицо «пленительность и щеголеватость выражений», Александр Анфимович «берет преимущество» «живостию и остротою рассказа»; «Фаддей Венедиктович более философ, Александр Анфимович более поэт» и т.д. (XI, 206-207).
Подобные эпитеты как будто не очень применимы к массовой литературной продукции – но в том-то и смысл «восхвалений» Косичкина, что, в сущности, они демонстрируют одинаковую ничтожность содержания творений и Булгарина, и Орлова, от которых «булгаринская» партия спешит откреститься… Фаддей Венедиктович, наивно восхищается Косичкин, превосходит Орлова разве что в понимании «нравственной цели» своих сочинений: «Из них мы узнаем, сколь не похвально лгать, красть, предаваться пьянству, картежной игре и т.п. Г. Булгарин наказует лица разными затейливыми именами: убийца назван у него Ножёвым, взяточник Взяткиным, дурак Глаздуриным и проч. Историческая точность одна не дозволила ему назвать Бориса Годунова Хлопоухиным, Димитрия Самозванца Каторжниковым, а Марину Мнишек княжною Шлюхиной; зато и лица сии представлены несколько бледно» (XI, 207). Воистину: «не поздоровится от этаких похвал!»
Далее Феофилакт Косичкин вновь меняет «маску» и оборачивается весьма осведомленным человеком в деяниях петербургской журналистики. Он перечисляет серию примеров «оборотливости» издателей «Северной пчелы», сумевших устроить широчайшую рекламу еще не вышедшему роману Булгарина. На фоне примеров этой «оборотистости» - слово передается самому Булгарину, который в статье «Северной пчелы» приносит целый выговор бедному Орлову за то, что тот «посмел» назвать персонажей своих романов именами булгаринских героев… Тут Феофилакт Косичкин вновь являет поразительную осведомленность и приводит в пример А.С. Пушкина, который «дерзнул вывести в своем Борисе Годунове все лица романа г. Булгарина» (XI, 208-209).
Наконец, все завершается «наивным» вопросом: «виноват ли Александр Анфимович Орлов» во всём этом? «Дружба» и в самом деле восторжествовала, и московский литератор наконец-таки «оправдан».
Пушкин использует поэтику «комедии масок»: один «персонаж», всё время меняя «маски», заставляет прочих персонажей, выведенных из себя, тоже «скинуть маски» – и выказать истинную свою сущность. Примечательно, например, что бедный графоман Александр Анфимович Орлов принял отзывы Пушкина, расхвалившего его и назвавшего в памфлетах «благороднейшим другом», за чистую монету и выразил свою благодарность в специальном письме к Пушкину, с которым был прежде лично знаком. Письмо Орлова, к сожалению, не сохранилось. Пушкин, между тем, послал ему ответ, утонченно-вежливый по форме, но иронический по существу. Показательно, что в этом ответе он остается верен тону Феофилакта Косичкина:
«Первая глава вашего Выжигина есть новое доказательство неистощимости вашего таланта. Но, почтеннейший Александр Анфимович! удержите сие благородное, справедливое негодование, обуздайте свирепость творческого духа вашего! Не приводите яростию пера вашего в отчаяние присмиревших издателей «Пчелы». Оставьте меня впереди соглядатаем и стражем. Даю вам слово, что если они чуть пошевельнутся, то Ф. Косичкин заварит такую кашу или паче кутью, что они ею подавятся» (XV, 2).
«Антракт» между двумя выступлениями Косичкина продолжился месяц: август 1831 г. Уже через номер в «Телескопе» (выходившем два раза в месяц) явился следующий его фельетон «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Он начинался серьезной фразой: «Я не принадлежу к числу тех незлопамятных литераторов, которые, публично друг друга обругав, обнимаются потом всенародно…» (XI, 211). 
На сцене критического действа появляется вроде бы сам я: Феофилакт Косичкин, начинающий говорить уже не о «друге», а о себе самом. Поэтому он здесь отказывается от «комедии масок» и берет для себя прямую водевильную поэтику. Обратив внимание на другую «необдуманную строку» в той же статье Греча о Булгарине («…ибо у него в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов» – XI, 211), Косичкин разражается целой филиппикой. 
Он перебирает возможных «рецензентов», противников «Северной пчелы», и видит, что ни Полевой, ни Воейков, ни Сомов не могут иметься в виду в этой «необдуманной строке». «Кого же оцарапал сей мизинец? Кто сии рецензенты, у коих – и так далее? Просвещенный читатель уже догадался, что дело идет обо мне, о Феофилакте Косичкине». Далее сообщаются детали «литературного портрета» автора, явно не страдающего излишней скромностью. Моё критическое перо, сообщает Косичкин, «обратило на себя справедливое внимание завидующей нам Европы!» Обо всех крупных явлениях он «написал по одной статье, отличающейся ученостию, глубокомыслием и остроумием». И имеющий за плечами такие заслуги он на сей раз заявляет: «Полагаю себя в праве объявить, что я ничьих мизинцев не убоюсь…» (XI, 212).
Косичкин, пишет он, призван обличать «аристократию чиновных издателей» и, в плане этого обличения, сочинил некий «роман», о существовании которого объявляет в финале статьи. Этот «историко-нравственно-сатирический роман XIX века» носит заглавие «Настоящий Выжигин» и представляет собою сатирически осмысленную «авантюрную» биографию самого Булгарина. В приложенном «содержании» этого романа приведены явственные намеки на неблаговидную роль «настоящего Выжигина» в войне («Выжигин грабит Москву»), на его журналистско-торгашеские приемы («Выжигин ябедник. Выжигин торгаш»), даже на его сотрудничество с Третьим Отделением («Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили и доносы», «Видок или маску долой!»). 
Косичкин – в который раз – демонстрирует незаурядную осведомленность. Пушкин, как известно, специально «расследовал» обстоятельства жизни Булгарина еще с «Ревельского» периода, когда тот был разжалован в солдаты и страдал от запоев. Он знал о «перебежках» Булгарина в 1812 году, о покровительстве, оказываемом Булгарину Бенкендорфом и о многих некрасивых сторонах его деятельности. Конечно же, Пушкин никогда бы не написал ничего подобного под своим именем, – Булгарин понимал, что он выше этого. Но что ожидать от «Косичкина»? В данном случае литературная «маска» создавала драматическое напряжение в размышлениях реальных лиц.
И поэтому, когда в памфлете, возле приведенной «программы романа», Булгарин прочитал предостережение: «Он поступит в печать или останется в рукописи, смотря по обстоятельствам», – он предпочел понять намек. После появления памфлетов Феофилакта Косичкина «Северная пчела» перестала донимать Пушкина своими нечистоплотными выходками. Весь «водевиль», как и положено водевилю, завершился «торжеством справедливости». 
После этого эпизода Пушкин как будто охладел к критической деятельности вообще и обратился к той литературной позиции, которая позднее была им декларирована в первом стихотворении «каменноостровского цикла»: «По прихоти своей скитаться здесь и там…» Предметами его критической «прихоти» становились только очень немногие литературные новинки: первые повести Гоголя, «Путешествие к Святым местам» Андрея Муравьева, «Три повести» Николая Павлова, «Кавалерист-девица» Надежды Дуровой. В критических заметках последнего периода Пушкин предпочел обращаться вовсе не к современной литературе – и здесь его «прихоть» поражает своей неожиданностью.
Так, в 1836 г. он был, наконец, «допущен» к журналистике в качестве редактора-издателя журнала «Современник». Он собирался издавать его, в проекте, «на подобие английских трехмесячных Reviews» (XVI, 69), – но, в конечном итоге, получилось нечто, совсем не похожее на английские ежеквартальники. Те по содержанию состояли почти исключительно из рецензий на новые книги и критических литературных обзоров. В пушкинском журнале, напротив, львиная доля была отдана прозе, стихам, воспоминаниям, статьям на не самые «литературные» темы. Поэтому этот журнал, в сущности, был обречен потерпеть неудачу в борьбе с открытием О.И. Сенковского: первым русским «толстым» журналом «Библиотека для чтения». «Пушкин, желавший поднять читающую публику до своего уровня, до своих эстетических требований, явно переоценил художественный вкус и умственные запросы современников».
Но дело не только в «умственной зрелости». Пушкин сохранял в своем журнале установку на «элитарность», на открытую демонстрацию собственной «прихоти», и почти устранился от литературной полемики. Он, например, подготовил (хотя не успел опубликовать) отзыв о шуточном стихотворении Дмитриева «Путешествие В.Л. П. в Париж и в Лондон», вышедшее в 1808 г. отдельной брошюркой тиражом в 50 экземпляров. Он пишет большую статью «Собрание сочинений Григория Кониского, архиепископа Белорусского», основную часть которой занимает публикация глав из фальсифицированной рукописи «История Русов или Малой России», исполненной ярчайших украйнофильских выпадов. Он сочиняет некий «пастиш» о Вольтере и «последнем из свойственников Жанны д’Арк. Он пишет статью «Александр Радищев», в которой сам же характеризует давно умершего автора как «посредственного литератора». И даже основная его критическая статья этого периода – «Мнение М.Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной» – была написана по поводу вполне ничтожного литературного события: третьестепенный писатель и театральный переводчик напечатал отдельной брошюркой свое, вполне «доносительное», «мнение», на которое никто из серьезной публики просто внимания бы не обратил, если бы не Пушкин…
И напротив: когда Гоголь в первой книжке «Современника» напечатал очень важную для «литературной современности» статью «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», в которой открыто выступил против «Библиотеки для чтения» Осипа Сенковского и «торгового направления» петербургской литературы вообще, то Пушкин тут же предпочел «потушить» готовую было разгореться полемику. В третьей книжке журнала он поспешил опубликовать написанное им «Письмо к издателю» (якобы присланное из Твери неким А.Б.), где подверг критике обвинения Гоголя «касательно г. Сенковского». И даже сделал к ней примечание о том, что мнения Гоголя не являются «программой» всего журнала.
Между тем, Гоголь в своей статье, обличая Сенковского, следовал по пушкинскому пути обличения Булгарина, предпринятого несколько лет назад. Пушкин как будто «всё забыл» – и заново начинает переосмысливать свою позицию относительно критики.
В такой пушкинской «игре» тоже скрывался элемент некоторой «театрализации». Дело в том, что в литературной критике Сенковского (как показал еще В.А. Каверин) «драматический» элемент разрабатывался еще более серьезно. Именно «упреждающий» драматический ход – публикация в «Библиотеке для чтения» специальной заметки, предупреждавшей Пушкина о возможности грядущей журнальной «драки», – удержала издателя «Современника» от полемики. Пушкин понял, что Сенковский выступил его своеобразным «последователем» на этом пути.
Так же неожиданно «ласково» он отнесся к молодому Белинскому, отнюдь не хвалившему его творчество в первых своих статьях. Он, через Нащокина, передал критику, «тихонько от Наблюдателей», экземпляр «Современника» и всерьез задумался о том, как бы сблизиться с критиком (XII, 97, XVI, 121). А Белинский как раз и разрабатывал в первых своих статьях те «драматические» возможности критической поэтики, которые привлекли Пушкина.
Последующая русская критика, в лице виднейших ее представителей, пошла по этому – «драматическому» – пути, и в этом смысле составила своеобразный феномен: Белинский, Ап. Григорьев, Е. Эдельсон, Дружинин, Добролюбов, Скабичевский, Страхов, Вл. Соловьев, В. Розанов… В их критическом творчестве этот же драматический элемент явился, в общем-то, ведущим – и доселе обеспечивает интерес к «давнопрошедшим» полемикам.

«Люди женятся, гляжу…»

 «В 1831 году он женился на Гончаровой. Все думали, что он влюблен в Ушакову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон первой. Женитьба была его несчастье, и все близкие друзья его сожалели, что он женился. Семейные обязанности должны были неминуемо отвлечь его много от занятий, тем более что, не имея еще собственного имения, живя произведениями своего пера и женясь на девушке, не принесшей ему никакого состояния, он приготовлял себе в будущем грустные заботы о необходимом для существования. Так и случилось. С первого года Пушкин узнал нужду, и, хотя никто из самых близких не слыхал от него ни единой жалобы, беспокойство о существовании омрачало часто его лицо. Я помню только однажды, что, недовольный нянькою детей своих, он грустно изъявил сожаление, что не в состоянии взять англичанку. Домашние нужды имели большое влияние на нрав его; с большою грустью вспоминаю, как он, придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уныло повторял: “Грустно! тоска!” Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою: он громко захохочет и обнаружит ряд белых, прекрасных зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения. И вдруг снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет протяжно: “Грустно! тоска!”»
							(Н.М. Смирнов «Памятные записки»)
«Пушкин женился 18 февраля 1831 года. Я принимал участие в свадьбе и по совершению брака в церкви отправился вместе с Павлом Воиновичем Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, никогда мною невиданное и неслыханное собрание стихотворений Кирши Данилова. Былины эти, напечатанные в важном формате и переданные на дивном языке, приковали мое внимание на весь вечер. Мне хорошо были известны лубочные копеечные издания сказок, жадно мною скупаемых: тогда в Москве они так же легко покупались, как изюм, орехи и моченые яблоки; насыщен я был изустно этими сказками от нянек и горничных девушек, между которыми встречались большие мастерицы. Перечитал я уже тогда и собрание сказок Чулкова, и другие более или менее литературные переделки старинных народных сказок. Взгляд мой на народную передачу сказок тогда уже вполне установился. С жадностью слушал я высказываемое Пушкиным своим друзьям мнение о прелести и значении богатырских сказок и звучности народного русского стиха. <…> Мой отец, любивший и понимавший поэзию в устах самого народа, всегда недоверчиво и враждебно относился к письменной народной поэзии, обрабатываемой и выпускаемой в свет литературными людьми».
					(П.П. Вяземский «Александр Сергеевич Пушкин»)
Странным образом «перелом» в пушкинской жизни совпал (во всяком случае, в представлении знакомых) с «переломом» в пушкинском творчестве: буквально сразу же после женитьбы он начал… сочинять сказки, занялся новым «родом поэзии».
Наиболее опытные из друживших с поэтом мужчин (как Н.М. Смирнов) считали женитьбу Пушкина «его несчастьем» и роковой ошибкой: от почти «беззаботной» и «безбытной» жизни тот погружался в жестокое болото житейских неурядиц, хлопот, безденежья и постоянного ощущения «домашних нужд».
Наиболее проницательные из поэтов-современников считали занятие «сказками» если не «ошибкой», то странной пушкинской «прихотью». П.А. Вяземский к этим потугам относился (как констатировал сын) «всегда недоверчиво и враждебно», а Е.А. Боратынский, в 1833 г. прочитавший пушкинскую «Сказку о царе Салтане…», заметил в письме к И.В. Киреевскому: «Это совершенно русская сказка, и в этом, мне кажется ее недостаток. Что за поэзия – слово в слово привести в рифмы Еруслана Лазаревича или Жар-Птицу. И что это прибавляет к литературному нашему богатству. Оставим материалы народной поэзии в их первобытном виде…».
Кажется, только женщины (которые вообще более чутко, чем мужчины, воспринимают поэзию семейственного бытия) Пушкина действительно поняли. Поэту захотелось – сразу же после женитьбы на любимой женщине, соединения с которой он так долго добивался – ощутить какое-то особенное счастье, похожее на то, что испытывает ребёнок (вроде десятилетнего Павлуши Вяземского), столкнувшийся с чудом сказки. Во всяком случае, летом 1831 года Пушкин, поселившийся с молодой женой на даче в Царском Селе, переживал этот счастливый период – и работал над «Сказкой о царе Салтане…». Вот как характеризует этот период его А.О. Смирнова-Россет в своих «Воспоминаниях о Жуковском и Пушкине»:
«…в 1831 году в Царском мы видались ежедневно. Пушкин с молодой женой поселился в доме Китаева, на Колпинской улице. Жуковский жил в Александровском дворце, а фрейлины помещались в Большом дворце. Тут они оба взяли привычку приходить ко мне по вечерам, т.е. перед собранием у императрицы, назначенном к 9 часам. Днем Жуковский занимался с великим князем или работал у себя. Пушкин писал, именно свои сказки, с увлечением; так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружовниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишиневе к дульчецам). Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и прибирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал нашего мнения».
Во второй раз – после детских лет – Пушкин столкнулся с простыми и естественными семейными ценностями.
Обратим внимание: герои пушкинских сказок либо уже являются женатыми людьми, либо активно решают свои матримониальные проблемы. «Сказка о царе Салтане…» начинается словесным соревнованием «трех девиц», мечтающих стать «царицей». Царю полюбилась «речь последней» - ибо только «последняя» обещает то главное, что должна принести в жизнь жена, а уж, тем более, «царица»: «Я б для батюшки-царя / Родила богатыря». Остальные «девицы» тоже обещают «нечто», - но оно выглядит как «ничто» рядом с этой готовностью. Царь тут же принимает эту готовность – и выдвигает первое условие своеобразного «контракта»: «И роди богатыря / Мне к исходу сентября» (III, 506).
Далее главным в сказке становится повествование о «родах» (а, например, не о «войне», о которой сообщается между прочим: «В те поры война была» - и всё!) Главное:
				Наступает срок родин;
				Сына Бог им дал в аршин,
				И царица над ребенком,
				Как орлица над орленком… (III, 507)
И основная интрига всей сказки связана с тем, что завидующие «сестры» лишают отца возможности увидеть родившегося от «правильной» жены долгожданного сына.
Картиной «родин» и описанием ощущений роженицы начинается и «Сказка о мертвой царевне…»:
Царь с царицею простился, 
В путь-дорогу снарядился, 
И царица у окна 
Села ждать его одна. 
Ждет-пождет с утра до ночи; 
Смотрит в поле, инда очи 
Разболелись, глядючи 
С белой зори до ночи; 
Не видать милого друга! 
Только видит: вьется вьюга, 
Снег валится на поля, 
Вся белешенька земля. 
Девять месяцев проходит, 
С поля глаз она не сводит. 
Вот в сочельник в самый, в ночь 
Бог дает царице дочь… (III, 541)
Интересно, что даже прекрасные черты родившейся дочери объясняются этими ощущениями роженицы: «И не диво, что бела: / Мать брюхатая сидела / Да на снег лишь и глядела!» (III, 543). А появление ребенка «в сочельник самый, в ночь» воспроизводит несколько «кощунственную» аналогию с самым известным рожденным в это же циклическое время историческим персонажем, прямо связанным с идеей продолжения рода. Соответственно этому «мать брюхатая» прямо сопоставляется с обликом «чистейшей прелести» - Мадонны. 
И дети, войдя в возраст любви, тут же начинают подумывать о дальнейшем «продолжении». «Богатырь», родившийся от царя Салтана и выросший «не по дням, а по часам», едва лишь узнает о том, что «За морем царевна есть, / Что не можно глаз отвесть» (III, 525), - тотчас начинает лелеять простую и заветную мысль: «Люди женятся; гляжу, / Не женат лишь я хожу». И вполне солидарен с предупреждением волшебной помощницы: «Но жена не рукавица: / С белой ручки не стряхнешь, / Да за пояс не заткнешь…» (III, 526). А заканчивается всё традиционной свадьбой:
Князь царевну обнимает, 
К белой груди прижимает 
И ведет ее скорей 
К милой матушке своей. 
…………………………..
Над главою их покорной 
Мать с иконой чудотворной 
Слезы льет и говорит: 
«Бог вас, дети, наградит». 
Князь недолго собирался, 
На царевне обвенчался; 
Стали жить да поживать, 
Да приплода поджидать. (III, 527-528)
Насчет «приплода» - это опять же обязательно: негоже, чтобы жизнь на месте стояла. При этом он, ставши мужем, меняет прежние привычки: «корабельщики» уехали, «а князь Гвидон / Дома на сей раз остался / И с женою не расстался» (III, 529).
Еще быстрее решает свои матримониальные проблемы дочка «грешного» царя:
Но царевна молодая, 
Тихомолком расцветая, 
Между тем росла, росла, 
Поднялась — и расцвела 
Белолица, черноброва, 
Нраву кроткого такого. 
И жених сыскался ей, 
Королевич Елисей. 
Сват приехал, царь дал слово, 
А приданое готово… (III, 542-543)
И завершается всё – таким же венчанием, совершенным наперекор «злой мачехе»:
Лишь ее похоронили, 
Свадьбу тотчас учинили, 
И с невестою своей 
Обвенчался Елисей… (III, 556)
И опять – остается поджидать «приплода»… Род продолжается.
Эта миссия жены – приносить «приплод» - требует, по Пушкину, высочайших нравственных качеств и сочетания красоты физической («что не можно глаз отвесть») с красотой душевной. Главное для этого – отсутствие всякого эгоизма: очень редкое качество.
Вот, после смерти любящей жены, умершей от того, что «восхищенья не снесла», сказочный царь («и он был грешен») женится «на другой». Эта «другая» как будто обладает всеми физическими качествами будущей матери: «Высока, стройна, бела, / И умом, и всем взяла…». И вместе с тем – так и не становится матерью именно из-за отсутствия внутренней красоты: «Но зато горда, ломлива, / Своенравна и ревнива». Она даже, собственно, и женой не становится: наряжаясь перед зеркалом, она собирается «на девичник» (III, 542-543). Родить ребенка ей мешает ее эгоизм.
Своеобразную концентрацию «эгоизма» несет в себе старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке». Живет она со своим стариком «ровно тридцать лет  и три года» (III, 534), но детей у них нет. Почему? Да потому, что, живя с ним вроде бы в одной «ветхой землянке», она привыкла существовать отдельно от него. Поэтому все её дальнейшие «возвышения» по сословной лестнице как будто и не касаются старика (который эти «возвышения» и организует). А для старухи нет старика, – как и семьи нет, ради которой и стоит добиваться подобных «возвышений»…
Приблизительно такие нравственные требования Пушкин предъявлял к собственной жене и к собственной семье.

						*
Его избранница Наталья Николаевна Гончарова была моложе его на 13 лет и родилась в «день Бородина» - 27 августа 1812 г. Это обстоятельство было в глазах Пушкина знаковым. Дело в том, что еще во времена его лицейской юности появилась знаменитая патриотическая баллада П.А. Катенина «Наташа» (1814), героиня которой сама отправляет жениха на смертельную битву с врагами, а когда ее суженый гибнет в этой битве - умирает сама - «в час твой, в день Бородина»:
				Тут Наташа помолилась,
				Тут во сне перекрестилась:
				Как сидела, как спала,
				К жизни с милым умерла.
Наташа Гончарова, родившаяся в этот самый «час», непременно должна была явить подобное самопожертвование, предельное отсутствие эгоизма. Да и имя Наташа было одним из самых любимых пушкинских имен.
С детства эта Наташа была несчастлива. Отец семейства Николай Афанасьевич Гончаров, человек незаурядных способностей, сумел привести в некоторый порядок разорившуюся при его «некоммерческом» отце (деде Наташи, оставившем полтора миллиона долгу), полотняную фабрику – но, кажется, при этом надорвался: с 1814 г. у него начали проявляться признаки психического расстройства, которые со временем укреплялись и развивались. Постепенно он отходил от дел, передав управление ими жене, Наталье Ивановне (урожденной Загряжской), женщине очень деспотичной и неуравновешенной. Она не была рачительной хозяйкой – к тому же еще и не отличалась нравственностью. Она, например, была в сожительстве с калужским мещанином Степаном Душиным, который цепко держал в руках разоренные имения Гончаровых – и бессовестно грабил их. 
Дом Гончаровых был далек от великосветских «установок»: беспорядок, безденежье, грубые манеры и пошлость нравов. По указанию С.А. Соболевского, мать невесты Пушкина «целый день пьет со всеми лакеями». Действительно, Наталья Ивановна была пристрастна к вину… При этом ее постоянно окружали какие-то монахини и странницы, и она постоянно следила, дабы ее дочери были истовыми христианками, посещали церковь и не пропускали всенощных.
Семейство Гончаровых было многодетным: шестеро детей. Старшему брату Наташи было ко времени ее замужества 22 года, младшему, Сергею, - 15. На руках у матери было три дочери на выданье; Наташа (Натали) была младшей, а две старшие, Екатерина (Коко) и Александрина (Азинька), отнюдь не отличались красотой. Семья разорилась – и это отнимало у них всякую надежду на выгодную партию. Жилось сестрам Гончаровым невесело; Александрина писала, например, в письме к брату: «…как вспомнишь потом, как за нами ходили дома, постоянные нравоучительные наставления, которые нам читали, когда нам случалось захворать, и как сама болезнь считалась Божьим наказанием…» Мать держала дочерей в строгости и даже «бивала по щекам». Не случайно с января 1834 г. обе сестры постоянно жили в Петербурге – у Пушкиных.
Словом, Наташе замужество давало шанс вырваться из-под суровой и мелочной материнской опеки – и зажить своей жизнью.
Эту «жизнь» она, впрочем, понимала по-своему. По уровню развития она была «уездной барышней» - и психологически поневоле оказывалась далека от того интеллектуального круга, в котором Пушкин вращался на рубеже 1820-1830-х годов. Как у всякой «уездной барышни», у нее были сердечные симпатии и пристрастия. Предметом ее увлечения был студент Московского университета В. Давыдов; кроме него, за Наташей ухаживал студент Сорохтин, слывший богатым женихом. Как всякая «уездная барышня», Наташа писала стихи – и даже участвовала в рукописном журнале студентов, названном «Момус». Стихи были посредственные – и до нас не дошли. Но зато дошел ряд стихотворных обращений к ней ее поклонников – например, некоего Фаева. За месяц до свадьбы Пушкина этот Фаев создал жестокий романс, начинающийся словами: «Мне предпочла она другого, / Другой прижмет ее к груди!..» Кажется, подобные вирши трогали невесту Пушкина больше, чем пушкинские стихотворные обращения к ней.
 Действительно, поначалу поэт и его невеста пытались говорить на языке стихов. В.П. Безобразов, посещавший Полотняный завод, держал в руках девичий альбом Натальи Николаевны. «...Я читал в альбоме стихи Пушкина к своей невесте и ее ответ, также в стихах, - писал он. - По содержанию весь этот разговор в альбоме имеет характер взаимного объяснения в любви». Скоро, правда, Пушкин убедился в бесполезности подобного общения. Вот его показательная фраза в письме к молодой жене от середины декабря 1831 г.: «Стихов твоих не читаю. Чорт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе – о своем здоровьи» (XIV, 248).
Когда Пушкин решился жениться, он действовал крайне настойчиво. Он добился одобрения этого брака государем. Он преодолел «московские сплетни <…> размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения» с семейством Гончаровых. Даже когда стало ясно, что все обязательства семьи невесты насчет богатого приданого – обман, он, в отличие от многих «людей чести», пошел и на это. Наконец, он преодолел и собственные сомнения и бесконечные раздумья «о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни» (XIV, 110). Пушкин, несмотря ни на что, настоял на свадьбе.
В этом решении определяющую роль сыграло естественное желание иметь собственную семью. Не случайно своей избраннице он дал прозвище «Мадонна»: прозвище прямо указывало на роль, которую поэт ей отводил. Жена должна была стать прежде всего матерью его детей. Со временем прозвание стало вторым именем Гончаровой. «Я женюсь, - писал Пушкин Е.М. Хитрово, - на косой и рыжей Мадонне» (XIV, 108, 415). Знакомые передавали слова поэта, сказанные после свадьбы: «Я женился, чтобы иметь дома свою Мадонну». Вяземские припоминали, что Пушкин звал жену «"моя косая Мадонна": у нее глаза были несколько вкось». 
Во все века Мадонна была воплощением красоты, кротости, смирения и гармонии. Во все времена в ней видели прежде всего идеальную мать. Её-то Пушкин и искал. И после свадьбы сделал всё для того, чтобы его жена смогла соответствовать идеалу.
Перед женитьбой Пушкин обещал теще: «Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, всё, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование» (XIV, 76, 405). 
Он сдержал слово. Личные расходы резко сократил, бросил карты, против развлечений и выездов жены никогда не возражал: сначала весело, потом покорно вывозил Натали на все балы. 
Но домашние заботы с каждым годом все тяжелее ложились на поэта. Через несколько месяцев после свадьбы он писал П.В. Нащокину в Москву 7 октября 1831 г.: «…женясь, я думал издерживать в трое против прежнего, вышло в десятеро» (XIV, 231). И 22 октября - ему же: «Наталия Николаевна брюхата — в мае родит. Все это очень изменит мой образ жизни; и обо всем надобно подумать» (XIV, 237).
«Думать», собственно, приходилось ему одному. В Москве, после свадьбы, знакомые могли с умиленьем любоваться на молодоженов, на то, как Пушкин сидит у стола, перебирая свои бумажки, а рядом с ним Наталья Николаевна, склонив головку, прилежно вышивает. Она была искусная вышивальщица, но это, кажется, осталось ее единственным домашним занятием, да и то она скоро бросила, чтобы целиком отдаться тому, что сам муж считал се призванием, - светским забавам.
Все заботы по дому лежали на нем. Он находил квартиры, он следил за прислугой, нанимал и менял людей. Когда появились дети, он читал наставления мамкам и нянькам. Он возился со счетами и кредиторами. И уж, конечно, только он мог находить деньги для оплаты катастрофически растущих расходов. Насколько жизнь шла бесхозяйственно и безалаберно, можно судить по тому, что Пушкины, за шесть лет женатой жизни, десять раз меняли квартиру, не считая дач, куда иногда переезжали, бросая зимнюю квартиру.
Сначала Москва, где Пушкин прожил три месяца. Потом – дача в Царском Селе. Пробыли там до октября, опять потащили мебель в Петербург, на Галерную. Тоже ненадолго – в январе переехали на Фурштадтскую, около Таврического сада. Там прожили несколько месяцев, побывали на Черной речке, а к октябрю поселились на Морской. Там тоже что-то не понравилось. Переехали на Дворцовую набережную у Прачечного моста, потом к Летнему саду, около Гагаринской пристани. Наконец в октябре 1836 г. была взята последняя квартира на Мойке, но и этой квартирой Пушкин пользовался только четыре месяца. А оттуда – отправился на вечный покой в Святогорский монастырь.
Переезды стоили денег. Каждая новая квартира была дороже предыдущей. Цены колебались от 3000 до 4500 рублей, почти целиком поглощая положенное царем жалованье. К этому прибавлялись другие расходы: на стол, на прислугу, на экипаж, на одежду, вернее на туалеты Натали, которые та приобретала, не считаясь со средствами. Светские успехи жены обходились недешево…
Женился он на бесприданнице и должен был сам оплачивать чепцы и экипажи. Он этого не боялся, на это шел. Начиная с Одессы он себя содержал стихами. После Михайловского он зарабатывал больше 20 000 рублей в год. Он был первый и пока что единственный серьезный русский писатель, живший писательством. Жуковский, как воспитатель наследника, жил во дворце на всем готовом и получал хорошее жалованье. Языков, Вяземский, Боратынский, Хомяков, Одоевский, – все они, помимо жалованья, владели землями, домами, крепостными. Литература и писательство занимали огромное место в их жизни, но не в их бюджете. Только для Пушкина литература была и призванием, и ремеслом, от которого он кормился.
Особенно много денег прошло через его руки в первый год женитьбы. Смирдин купил у него право издать отдельные сборники его ранее напечатанных стихотворений. За эти сборники Пушкин должен был получать четыре года по 7500 рублей ежегодно. 1 января 1831 года вышел в свет «Борис Годунов» - за него автор получил от Смирдина 10 тысяч. Вообще же, не считая денег, взятых под заложенных кистеневских мужиков, Пушкин в этом году заработал более 35 тысяч. И – не хватило! Уже в январе следующего года он был вынужден просить у богатого приятеля, М.О. Судиенко, 25 тысяч в долг (тот – не дал). Пушкин начал жить не по средствам. При этом он сознавал: чтобы держаться на уровне того круга, куда он ввел жену, он мог рассчитывать только на вдохновение и на умение работать…
Семейный бюджет Пушкиных не выдерживал даже нарядов Натали (хотя их частично оплачивала богатая тетка Е.И. Загряжская). Тем не менее, к началу 1837 г. Пушкины остались должны владельцам модных магазинов: мадам Сихлер – 3500 рублей; Плинке — 2015 рублей. 30 декабря 1836 г. Натали заняла у ростовщика В.Г. Юрьева 3900 рублей. Семья предпринимала отчаянные усилия, чтобы освободиться из сетей ростовщиков: тому же Юрьеву Пушкин, например, предлагал в уплату части долгов «медную бабушку» - громоздкую статую Екатерины II, доставленную из Полотняного Завода…
Пушкин заложил фамильное серебро, шали жены, драгоценности, серебро из приданого Александрины. Перед дуэлью ему пришлось расстаться даже с шинелью, которая перешла в руки кредитора книготорговца И.Т. Лисенкова. Как следует из дел Опеки, на начало 1837 г. Пушкин остался должен своим знакомым: М.Ю. Виельгорскому 1500 руб., П.А.Осиповой – 2000, Е.А. Карамзиной – 3000 рублей. С.А.Соболевский перед отъездом за границу оставил Пушкину столовое серебро, которое тот заложил за 7000 руб. Долг его московскому приятелю П.В. Нащокину составил 3000 руб. 1 июня 1836 г. Пушкин занял по двум заемным письмам у своего троюродного дяди князя Н.Н. Оболенского 8000 рублей под проценты. К июлю 1835 г. Пушкин был обременен долгом в 60 000 рублей.
После смерти поэта была учреждена «Опека над детьми и имуществом Пушкина». По оценке Опеки, Пушкин остался должен казне 43 333 рубля, частным лицам — 92 500 рублей. В целом пушкинские долги исчислялись 135 833 рублями.
А сама писательская работа Пушкина интересовала его жену разве что с точки зрения оплаты за нее. А.Я. Панаева в воспоминаниях передала рассказ А.Ф. Смирдина: Натали потребовалось «заказать новое бальное платье» - и она потребовала от издателя заплатить за рукопись «сто золотых вместо пятидесяти». Смирдин принес деньги: «Как же было не принести такой даме!» 
Вполне оценить заботу мужа Натали смогла, кажется, уже после его смерти. 

						*
Пушкин как будто сознательно ставил себя в столь незавидное положение. В его отношениях с женой прослеживается тип оппозиции «красавица и чудовище».
Вот – из воспоминаний тех же Вяземских: «Пушкин не любил стоять рядом с своею женою и шутя говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом».
О своей внешности Пушкин отзывался без всякого снисхождения. Возражая против намерения известного скульптора лепить его бюст, он ссылался на свое «арапское безобразие». Отзывы современниц о внешности поэта (женский взгляд!) подтверждают это. Познакомившись с Пушкиным, Долли Фикельмон, одна из самых блистательных дам Петербурга, пометила в «Дневнике»: «...невозможно быть более некрасивым — это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде»; рядом с красавицей женой «его уродливость еще более поразительна». По словам Долли, Пушкин был не просто некрасив, а некрасив сверх всякой меры. Фрейлины и цыганки, женщины, принадлежавшие к разным сословиям, одинаково нелестно отзывались о внешности поэта. Цыганка Таня из московского хора при виде Пушкина сказала подругам: «...гляди, как нехорош, точно обезьяна!»
Поэтому для Пушкина было принципиально важно, как предстает в любезном ее сердцу «большом свете» его Мадонна. 25 октября 1831 г. та же Долли Фикельмон представила Натали свету. Долли не преминула описать внешность красавицы: «...лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением». Фикельмон увидела в Наталье ту самую черту, которая всего более пугала Пушкина в дни сватовства: «спокойное безразличие ее сердца». В глазах поэта это было главной помехой к счастью избранницы, а значит и к счастью супругов в семейной жизни. Контраст «красавицы и чудовища» поразил Долли: «Жена его прекрасное создание; но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастия у такой молодой особы. Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем. У Пушкина видны все порывы страстей; у жены вся меланхолия отречения от себя». Красота Пушкиной как нельзя лучше соответствовала требованиям новой моды эпохи романтизма.
Но при этом Долли увидела отсутствие мира в ее душе: «...эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать страдания. Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем, голова ее склоняется, и весь ее облик как будто говорит: "Я страдаю"».
Пушкин угадал в Наташе Гончаровой Мадонну. Но идеалу его соответствовала светская Мадонна, благовоспитанная, с безукоризненными манерами. Наташа явилась в столицу провинциалкой, и мужу пришлось немало потрудиться, прежде чем его избранница достигла совершенства. Он терпеливо объяснял молодой женщине: «...ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышней, все, что не comme il faut, все, что vulgar... Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя» (XV, 89). Дурному тону противопоставляется аристократическая простота: «Поменьше тщеславия: достоинство! достоинство!»
В свете Наталья блистает именно как Мадонна. Ее триумфу не мешает даже молва о ее невысоких умственных способностях: «Невозможно быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность, - констатирует та же Долли Фикельмон, - а между тем у нее немного ума и даже, кажется, мало воображения». 
Ю.М. Лотман в связи с этим обратил внимание на то, что письма Пушкина к жене написаны «исключительно по-русски» - между тем, как с другими дамами переписывался по-французски, как было принято. «Этим, - отмечает исследователь, - он как бы устанавливал норму семейного стиля. Но это был не простой нейтральный, стилистически никак не окрашенный русский язык. Можно быть уверенным, что таким русским языком Пушкин ни с кем в Петербурге не разговаривал – таким языком он, возможно, говорил с Ариной Родионовной. Вот как он обращается к Наталье Николаевне: “женка”, “душка моя”, “какая ты дура, мой ангел!”, “ты баба умная и добрая”. Детей он называет не Marie и Alexandre, как это было принято в его кругу, а Машка или Сашка или “рыжий Сашка”, позже появится в его письмах Гришка…»
Для повседневной переписки называние Мадонна было неудобным – и обычным обращением поэта к жене стало уменьшительное женка. По временам он награждал «женку» прозванием хват-баба, звучавшим в его устах как комплимент: «Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, - пишет он в октябре 1832 г., - сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! Что хорошо, то хорошо» (XV, 34). В подобных высказываниях модель Мадонны дополняется и моделью Матроны.
Одно из писем к жене было написано в 1833 г. по случаю посещения поместья П.А. Осиповой Павловское. Все письмо выдержано в насмешливо-шутливом тоне: «...из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу <... > Много спрашивают меня о тебе; так же ли ты хороша, как сказывают, - и какая ты: брюнетка или блондинка, худинькая или плотнинькая?» И – в конце: «Прощай моя плотнинькая брюнетка (что ли?) <...> Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, а душу твою люблю я еще более твоего лица» (XV, 73).
Полагают, что любовь Пушкина так и не разбудила сердечных чувств Натали. П.Е. Щеголев констатировал: «Если в начале любви было равнодушие с ее стороны и надежда на привычку и близость с его стороны, то откуда же возникнуть страсти? Да, Наталья Николаевна исправно несла супружеские обязанности, рожала мужу детей, ревновала, и при всем том можно утверждать, что сердце ее не раскрылось, что страсть любви не пробудилась. В дремоте было сковано ее чувство. Любовь Пушкина не разбудила ни ее души, ни ее чувства».
Подобная оценка не вполне справедлива. Пушкин и не требовал от жены безответной и безоглядной любви. Для него было гораздо важнее выполнение своей избранницей естественных обязанностей жены – миссии продолжения рода и семьи. Брак дал поэту то, чего он лишен был в детстве, — тепло семейного очага и жизнь своим домом. После трех-четырех лет жизнь в разлуке с женой и детьми стала для Пушкина непривычной и почти невыносимой. И он потихоньку стал сокращать количество своих разъездов.
Во время самого длительного расставания, в 1834 г., Пушкин писал Натали письма через два-три дня, редко через неделю. Он постоянно спрашивал, как дети, их здоровье и успехи: «Говорит ли Маша? ходит ли? что зубки? Саше подсвистываю»; «цалую Машу и заочно смеюсь ее затеям»; «...цалую ручку у Марьи Александровны и прошу ее быть моею заступницею у тебя. Сашку цалую в его круглый лоб»; «Скажи Сашке, что у меня здесь белые сливы, не чета тем, которые он у тебя крадет, и что я прошу его их со мною покушать. Что Машка? какова дружба ее с маленькой Музика? и каковы ее победы?»; «Что ты про Машу ничего не пишешь? ведь я, хоть Сашка и любимец мой, а все люблю ее затеи» (XV, 128-130, 134, 137, 143, 145, 150).
Натали была увлечена балами, Пушкин погружен с головой в творчество. При детях был штат кормилиц, нянек, немок. При всем том, поэт и его жена были заботливыми родителями. Поэт сам превращался в дитя, когда играл с малышами. Павлуша Вяземский вспоминал, с каким упоением поэт возился с ним, малышом, как они вместе ползали, плевались, как Пушкин обучал мальчика «всяким пакостям» - например, новой английской забаве – боксу…
Пушкин не разделял мнения света о глупости Натали. Дельные мысли жены радовали: «...твое замечание о просвещении русского народа, — писал он, — очень справедливо и делает тебе честь, а мне удовольствие» (XV, 134). Через полгода после первой встречи с четой Пушкиных Долли Фикельмон записала в дневнике: «муж говорит, что она умна». Княгиня Вера Вяземская писала о Наталье, которой не слишком симпатизировала: «Пушкин восхищался ее природным смыслом». Мать семейства неизбежно оказывалась в центре жизни поэта. 
Одна из тем переписки – кокетство Натальи. Строки, посвященные этому предмету, вследствие своей эмоциональной окраски всегда привлекали внимание. К жене обращены были слова поэта: «...будь молода, потому что ты молода – и царствуй, потому что ты прекрасна» (XV, 89); «гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай» (XV, 181). Разрешая жене «кокетствовать», Александр Сергеевич шутливо прибавлял, что все-таки лучше его позволением не пользоваться.
Кокетство было нормой поведения светской дамы. Но требовалось соблюдать тонкую границу: флирт не должен был выходить за рамки благопристойности, соответствовавшей принятому идеалу поведения. В письме из Болдина Пушкин писал Натали осенью 1833 г.: «...кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности,  благопристойности,  важности – не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему».
И в конце письма – вопрос о «важнейшем»: «Что у Сашки за сыпь?» (XV, 89).
Натали не только предавалась флирту, но и считала долгом писать подробные отчеты мужу. Поэт шутливо благодарил супругу за то, что она подробно и откровенно описывает ему «беспутную жизнь». Но, в конце концов, – взмолился, прося избавить его от победных реляций: «Радоваться своими победами тебе нечего. <...> Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по три месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве – для чего? – для тебя женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнью мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных…» (XV, 93).
Пушкин не догадывался, что семья его стоит на пороге крушения, когда писал Нащокину за год до роковой дуэли (10 января 1836): «Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать и старости (первоначально написал «смерти», но зачеркнул. — В.К.) нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились» (XVI, 73-74). 

						*
Житейские ситуации Пушкин часто «проигрывал» литературно. К осени 1828 г., когда он всерьез начал подумывать о женитьбе, относится маленькое стихотворение:
Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
Ворон, где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?

Ворон ворону в ответ:
Знаю, будет нам обед:
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитой.

Кем убит и от чего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая.

Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел,
А хозяйка ждет милова,
Не убитого, живова (III, 123).
Это стихотворение Пушкин печатал трижды – каждый  раз с разными заглавиями. 
Где-то в середине октября этого года, собираясь в деревню (в Тверскую губернию), он передал его А.А. Дельвигу для альманаха «Северные цветы». К концу года альманах благополучно вышел в свет; стихотворение, напечатанное в нем, не было разделено на строфы и имело заглавие «Два ворона».
Тогда же, еще до отъезда, Пушкин виделся с сестрой Ольгой, читал ей это стихотворение – и та попросила его для музыкального альманаха, который ее молодой муж, Н.И. Павлищев, задумал издавать совместно с М.И. Глинкой. Поскольку стихотворение было уже передано Дельвигу, Пушкин попросил разрешения издателя напечатать его одновременно и в музыкальном альманахе (музыку брался написать М.Ю. Вьельгорский). В письме к Дельвигу из Тверской губернии (от середины ноября) он заметил: «Сестра просит для своего Голубчика моего Ворона; как ты думаешь? Пускай шурин гравирует, а ты печатай» (XIV, 35). К концу года вышел из печати и этот альманах («Лирический альбом на 1829 г.»); в нем стихотворение было названо: «Ворон к ворону летит. Песня».
В следующем году Пушкин включил этот текст во вторую часть «Стихотворений Александра Пушкина» (в раздел стихов 1828 г.). В этой публикации оно было напечатано вообще без заглавия, но в оглавлении был подзаголовок: «(Ворон к ворону летит) Шотландская песня». 
Это же заглавие – «Шотл<андская> песня» - Пушкин поставил и в черновом автографе стихотворения (в составе «второго альбома» - ПД 838, л.108 об.)
Источник этого стихотворения был установлен еще сто лет назад: перед нами вольный перевод шотландской народной баллады «Два ворона» («The Twa Corbies»), из сборника, впервые изданного В. Скоттом в 1802 г. и с тех пор многократно переиздававшегося и переводившегося на разные языки. Оригиналом для Пушкина послужил французский перевод баллады в третьем томе издания «Chants populaires des Frontières Méridionales de l’Ecosse, recueills et commentés par Sir Walter Scott, traduite par M. Artaud» (Paris, 1826). Эта книга сохранилась в библиотеке Пушкина.
Правда, сам пушкинский перевод оказался весьма специфическим.
Прежде всего, он представил по-русски лишь «половину» текста шотландской баллады, значительно сократив оригинал (четыре строфы вместо шести). В тех строках шотландской баллады, которые остались не переведенными, разворачивалась, в частности, натуралистическая картинка «поедания» воронами мертвого тела: «Ты сядешь на его костях; я буду клевать его красивые голубые глаза; мы будем смотреть на его золотые волосы, и мы полетим в свои гнезда, когда оголим труп».
Наметки перевода этой строфы сохранились в черновике – уже после проработки всего остального текста:
				Полетим же полетим
				Мертва тела поедим
				[Выклюй очи] (III, 674)
Судя по характеру черновика, Пушкин, вероятно, поначалу намеревался продолжать перевод. Вообще этот черновик свидетельствует, что поэт работал над ним в два этапа. Вначале (более светлыми чернилами) набросана первая строфа – без каких либо помарок – затем автор стал прорабатывать остальное. В результате раздумий является место действия:
				Я проведал под ракитой
				Молодец лежит убитой (III, 672)
Затем возникают «спутники» убитого «молодца»: «конь да сокол» - и (не действующая, но «знающая») «подружка молодая». Над следующей строфой Пушкин бьется более всего, пробуя разные варианты: куда девались, оставив убитого «молодца», указанные персонажи: «Сокол за лес улетел», «Лошадь за лес вор увел» (Вариант: «Воры лошадь увели») и т.п. Потом зачеркивается «подружка» - и появляется «хозяйка молодая». Варианты ее «судьбы» тщательно продумываются:
				А хозяйка молодая
					       припевая 
					*
				А хозяйку молодую
				Уж ведут в семью чужую
				(Вариант: В семью приняли чужую)
					*
				А хозяйка с новым другом
				С милым            <супругом> (III, 673)
На этом же этапе возник и приведенный выше вариант продолжения.
При следующем обращении к этому тексту Пушкин (он вносит правку иными, более темными чернилами) прежде всего «незаконно» и «против правил» идет на намеренную «русификацию»: возникают картины, приближающие героев и характер действия именно к русскому народному творчеству: «молодец» заменяется на «богатыря», лежащего «в чистом поле под ракитой». С появлением этих, ориентированных на русский фольклор, образов, по-иному осмысляются и «ракита» (в источнике рыцарь лежит «за старой плотиной» - «auld fail dyke»), и «кобылка» (в источнике «собака» - «hound»), и «хозяйка» (в источнике «прекрасная дама» - «lady fair»).
Наконец, сбоку от ранних «проработок» четвертой строфы Пушкин сразу записывает ее окончательный вариант (без какой-либо правки) – и делает большой росчерк пером: знак окончания текста произведения. Действительно, на фоне получившегося финала какое-либо продолжение кажется излишним.
По принятой классификации пушкинских переводов «Ворон к ворону летит…» относят к разряду «переводов-переделок». Пушкин не только сократил переводимый текст, но и перенес действие в обстановку, обычную для произведений русского народного творчества. Уже первый исследователь этого произведения (Н.Ф. Сумцов) указывал, что переводчик ввел в него «русский народный эпический элемент», соотнеся происшедшее с «русским степным эпосом». 
Иные популярные авторы, правда, склонны отрицать эти видимые элементы «русификации», указав, что никакой «насильственной русификации английского (или шотландского) подстрочника» быть не могло, ибо автор «знакомился с балладой во французском переводе». Но французский прозаический перевод шотландской баллады был в этом случае для Пушкина не чем иным, как «подстрочником» - тем более, что в 1828 г. поэт уже начал всерьез интересоваться английским языком и мог воспринять исходную балладу и в подлиннике. Одним из важных показателей «русификации» может служить и стихотворный размер, принятый Пушкиным для этого стихотворения: вместо четырехстопного ямба источника – четырехстопный хорей, особенно часто использовавшийся поэтом для переложения народных сказок.
А.С. Лобанова в недавней статье, посвященной «русскому источнику» «Ворона…», на большом количестве сопоставлений показала, что таковым был вовсе не текст «степного эпоса», а текст народной лирической песни. Им, например, могла являться классическая русская протяжная песня «Горы Воробьевские». Причем, для нашей темы важен тезис исследователя: «Возможность использования русской протяжной песни при переводе шотландской баллады заложена в близости их сюжетов».
В самом деле: каков же сюжет пушкинского стихотворения? Что произошло с убитым «богатырем» и почему он убит – «кем убит и для чего»?
Сюжетное движение в этом стихотворении и есть самое интересное: Пушкин демонстрирует возможность создания вполне «детективного» развития действия минимальными художественными средствами. 
Внешнее действие – диалог двух воронов. Ворон – особенный персонаж мировой мифологии. «Как трупная птица черного цвета с зловещим криком ворон хтоничен, демоничен, связан с царством мертвых и со смертью, с кровавой битвой (особое развитие получает мотив выклевывания вороном глаз у жертвы), выступает вестником зла». В мифологии он воспринимается как универсальный медиатор: между жизнью и смертью, между летом и зимой, сухим и влажным и т.д. Само слово «ворон» в большинстве европейских языков этимологизировано как указание на особый зловещий крик этой птицы – у Пушкина это подчеркнуто аллитерацией на «р» в начальных стихах: «Ворон ворону кричит»…
Ворон – мудрая птица: он может подражать человеческой речи, он живет «триста лет», он как-то связан с загробным миром. Но его «мудрость» не направлена на добро: напротив, ворон искони воспринимается как мрачный вестник смерти или другого какого несчастья. Чаще всего именно смерти: ворон питается падалью и чует ее на большом расстоянии. Поэтому то изначальное обстоятельство, что два ворона стараются «проведать» свою пищу («…где б нам отобедать?»), косвенно свидетельствует о «спокойном» состоянии мира, в котором нет ни катаклизма, ни войны, ни иного бедствия, создающего «пир хищников».
Ворон – мудрая птица – не ограничивается поиском ответа на «практический» вопрос об «обеде»: владеющий даром предвещания, он тут же аналитически «раскручивает» серию обстоятельств, приведших к появлению «обеда», то есть мертвого тела. 
Вначале, по законам детектива, представлено место преступления: «В чистом поле под ракитой / Богатырь лежит убитый». Именно эта картина восстанавливает представление о «русском степном эпосе» (то есть о былинах киевского цикла) – и одновременно дает соответствующее «лирическое» настроение: одинокий «ракитов куст» в «чистом поле» издавна воспринимается народной песней как символ печали, горя, сострадания. 
Дальнейшее «внутреннее действие» чрезвычайно «оголено»: автор ограничивается лишь простым называнием персонажей и указанием на их действия.
Сначала указываются «бессловесные свидетели» - те, которые «знают» о причине гибели богатыря: «его» сокол и «его» кобылка вороная. Сокол – символ вольности; «кобылка» - символ верности. Их присутствие косвенно рисует картину преступления: хозяин сокола и коня был убит во время соколиной охоты, весьма распространенной на Руси забавы. 
В черновом варианте у Пушкина был иной «говорящий» свидетель преступления: «подружка» - что соответствовало источнику («lady fair»). Когда же Пушкин чуть-чуть сместил смысловой акцент («подружка» превратилась в «хозяйку») возникла уже принципиально иная сюжетная ситуация.
Понятие подружка в поэтическом восприятии Пушкина не предполагала никаких серьезных действий или решений: не случайно она рифмовалась чаще всего с «подушка» («К Галичу», 1815) или «кружка» («Зимний вечер», 1825). Совсем иное – хозяйка. В данном случае Пушкин сополагается с понятиями простого народа: хозяйка – жена. И не просто жена, а та, которая становится «заменой» мужу – как Василиса Егоровна в «Капитанской дочке». Представляясь «хозяйкой» коменданта Белогорской крепости, она искренне уверена, что является заменой мужа на всех поприщах – в том числе и на военном… «Мой идеал теперь – хозяйка…» (VI, 201) - заявит Пушкин год спустя после «Ворона…».
«Хозяйка» знает о причинах и обстоятельствах гибели «богатыря» - точно так же, как «знают» о них присутствовавшие при убийстве «сокол» и «кобылка». Неужели и она тоже была рядом? Нет: заключительная строфа всё разъясняет – простыми указаниями на действия названных выше персонажей. Один, символ вольности, получил волю – «в рощу улетел». Символ верности, напротив, оказался вынужденным предателем: им завладел некий не упоминавшийся прежде «недруг». А «знающая» хозяйка ждет другого возлюбленного – скорее всего, того самого, который «недруг».
Перед нами история заказного убийства, выявленная в намеках: мы можем восстановить ее лишь тогда, когда сопоставим указанные действия всех участников преступления. Всё, как и полагается в детективе, проясняется лишь к самому концу.
По наблюдению Ларисы Васильевой, Пушкин в этом переложении «давал жизнь новому произведению», отличному и он шотландской баллады, и от русской песни. И представил его с жанровым обозначением песня. Между тем, по основным жанровым признакам это как будто бы баллада: в ней налицо и напряженный драматический сюжет, и необходимая динамичность действия, и его «загадочность».
Пушкин дал такое обозначение вовсе не из стремления к «русскости»: изначально обозначено, что это «шотландская песня». Просто потенциальные возможности русской народной песни (как ее воспринимал Пушкин) лучше «ложились» на этот «детективный» сюжет. 

						*
При этом в житейских обстоятельствах Пушкин, выбирая будущую «хозяйку молодую», ориентировался на ту деталь, которая отсутствует в исходном «шотландском» сюжете: у балладной «хозяйки» нет детей от нелюбимого мужа: только «сокол» и «кобылка». Он прекрасно сознавал, что его избранница согласилась на замужество без любви, по воле родителей: расчеты матери стали для нее законом (как было принято в его времена!). А «оживить» ее самостоятельные потенции смогут только дети.
Поэтому Пушкин так «спешит» с рождением детей. Он прожил с женою меньше шести лет. За это время Натали была беременна от него пять раз и родила четверых.
29 августа 1831 г. в Царском Селе Пушкин закончил «Сказку о царе Салтане…». К этому времени его молодая жена была уже «брюхата». 
Первая беременность проходила тяжело – а когда, к середине срока, Натали была представлена в высший свет и ко дворцу (и ей очень понравилось там находиться!), Пушкин не на шутку забеспокоился. В декабре 1831 г. ему понадобилось по делам съездить в Москву – и он буквально бомбардирует жену предостережениями:
8 декабря: «Надеюсь увидеть тебя недели через две; тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне всё что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы. Душа моя, женка моя, ангел мой! сделай мне такую милость: ходи 2 часа в сутки по комнате и побереги себя» (XIV, 246).
10 декабря: «Целую тебя и прошу ходить взад и вперед по гостиной, во дворец не ездить и на балах не плясать. Христос с тобой» (XIV, 246).
14 декабря: «Пиши мне лучше о себе – о своем здоровьи. На хоры не ходи – это место не для тебя» (XIV, 248).
16 декабря: «Что такое vertige? обмороки или тошнота? виделась ли с бабкой? пустили ли тебе кровь? Всё это ужас меня беспокоит. Чем больше думаю, тем яснее вижу, что я глупо сделал, что уехал от тебя. Без меня что-нибудь с собой да напроказишь. Того и гляди выкинешь» (XIV, 249).
В Москве Пушкин в тот раз не усидел: уехал к «хозяйке». И больше до родов - никуда не выезжал, соответственно, прекратив и ее поездки «на хоры». 18 мая 1832 г. родилась девочка – «Машка». По рассказу П.В. Нащокина, Пушкин «плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых».
Не убежал: 6 июля 1833 г. родился сын – любимец поэта «Сашка».
Потом Натали не убереглась: на масленицу 4 марта она много танцевала во дворце – ей сделалось дурно. Пушкин отвез ее домой, где у нее случился выкидыш. «Вот до чего доплясалась», - сурово заметил поэт в дневнике (XII, 320).
14 мая 1835 г. родился еще один сын – «Гришка».
Наконец, 23 мая 1836 г. на свет появилась младшая – «Наташка».
К своему финалу Пушкин подошел, как герой старых добрых кинофильмов: рядом с молодой женой, окруженный ватагой деток, мал мала меньше… Именно к ним, а не к аморфным «будущим поколениям» был обращен его знаменитый призыв: «Здравствуй, племя, младое, незнакомое!..» 

«Уничтоженная Польша»

В «Некоторых исторических замечаниях» Пушкина – сохранившемся фрагменте его ранних автобиографических «Записок», писавшемся в Кишиневе летом 1822 года, – настораживает одна вскользь брошенная фраза в рассуждениях о Екатерине Великой:
«Униженная Швеция и уничтоженная Польша – вот великие права Екатерины на благодарность русского народа» (XI, 15).
Н.Я. Эйдельман обратил внимание, что стилистическая и смысловая пушкинская правка этой фразы как будто специально подгонялась к «безусловной» формуле: уничтоженная Польша. Поскольку перед нами замечание Пушкина исторического характера, то оно представляет собою откровенное «одобрение» проведенной в XVIII столетии политики «разделов Польши». По мысли поэта, и эти «разделы», и кровавое подавление суворовскими войсками восстания Тадеуша Костюшко в 1794 г. – благодетельные деяния русской императрицы, достойные «благодарности русского народа» на всё последующее время.
При этом высказывание Пушкина отнюдь не было в 1822 г. сколь либо официозным: оно, скорее, противостояло правительственной политике: «Строки о Польше указывают на то, что Пушкин метит не только в бывшую царицу, но и в ее царствующего внука. В 1822 году Александр представлялся многим современникам восстановителем Польши в ущерб России, и “комплимент” бабушке за “уничтоженную Польшу” звучал совсем не верноподданнически» .
Эту странную историософскую формулу – уничтоженная Польша – Пушкин, кажется, долго вынашивал и именно с ней связал последующие стихотворные откровения.
В 1822 г. подобный «комплимент» Екатерине II, воспринятый на фоне знаменитой либеральной речи Александра I в марте 1818 г., при открытии первого сейма Королевства Польского, оказывался очень двусмысленным. Речь Александра, предназначенная прежде всего для Запада, но опубликованная и в русской печати, была воспринята весьма неоднозначно – в особенности, людьми, озабоченными историческими судьбами России. Прежде всего, русский царь «даровал» Польше конституцию (каковая в самой России традиционно отсутствовала), объяснив этот дар не очень определенно. «Вы мне подали, – говорил он полякам в своей речи, – средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приготовляю, и чем оно явно воспользуется, когда начала столь важнейшего дела достигнут надлежащей зрелости». Польша, по утверждению царя, «созрела» для конституционных учреждений (которые являются «непрестанным предметом помышлений» императора); Россия же – еще не «созрела», и Польша призвана «явить на опыте» благотворность «законно свободных учреждений». Эта констатация «незрелости» страны показалась оскорбительной многим россиянам.
Еще большую тревогу вызвали намеки Александра I на возможность расширения Королевства Польского за счет Белоруссии и Литвы: что, собственно, означало возвращение Польше территории Речи Посполитой в границах 1772 года. Секретарь императрицы Н.М. Лонгинов писал С.Р. Воронцову по поводу этой речи: «Нет ничего опаснее неопределенных слов, которые каждый истолковывает по-своему. Со временем эта тревога и описания одних с надеждами и преувеличенными мечтаниями других могут иметь гибельные последствия». Н.М. Карамзин в записке «Мнение русского гражданина», которую он вручил государю 17 октября 1819 г., выразил протест против чрезмерных «авансов» как Польше, так и русскому либерализму, – а будущие декабристы восприняли эти «авансы» иронически. Как, впрочем, и сам Пушкин:
			Пора уснуть уж, наконец,
			Послушавши, как царь-отец
				Рассказывает сказки» 
(«Сказки (Noël)», 1818; II, 70; XVII, 17)
Но почему же Пушкин, в 1818 году воспринявший «неопределенные слова» Александра I как «сказку», в 1822 году решил отнестись к ним серьезно и своим комплиментом «разделам Польши» представил императору некий «кукиш в кармане»? Это «историческое замечание» Пушкина явно не исчерпывается неприятием «сказок» царствующего императора и должно быть рассмотрено в более широком историческом контексте.
В указанной записке Карамзин замечал: «Польша есть законное российское владение. Старых крепостей нет в политике. Восстановление Польши будет падением России, или сыновья наши обагрят своей кровью землю польскую и снова возьмут штурмом Прагу». Карамзин намеренно упоминает здесь Прагу – предместье Варшавы, которое суворовские солдаты брали штурмом 4 ноября 1794 г. и где устроили чудовищную резню, насилуя католических монахинь и убивая штыками грудных младенцев. С тех пор «Прага» стала неким символом особенной жестокости русско-польского противостояния. Пушкин, однако, вспоминает этот символ без всякого «покаянного» чувства:
			И мы о камни падших стен
			Младенцев Праги избивали,
			Когда в кровавый прах топтали
			Красу Костюшкиных знамен.
				(«Графу Олизару», 1824; II, 334).
«И враждовали наши племена» (III, 942) – констатировал Пушкин в набросках к стихотворению о Мицкевиче («Он между нами жил…», 1834). А в «Table-talk» писал о намерении Александра I восстановить польскую государственность как о «великой ошибке» (XII, 156). Как будто Пушкин рассматривал поляков как врагов – и только.
В.О. Ключевский, рассуждая о значении разделов Польши для исторических судеб России, относился к этому деянию кабинетной политики трех европейских монархов скорее отрицательно. В результате этих «разделов» (1772, 1793 и 1795 гг.) Речь Посполитая была «поделена» между тремя сильными европейскими державами – Пруссией, Австрией и Россией; причем, России, в сущности, досталась не собственно польская территория: она возвратила Западную Русь. Присоединение ее было исторической необходимостью.
«Предстояло, – пишет Ключевский, – воссоединить Западную Русь; вместо того разделили Польшу. Очевидно, это различные по существу акты – первого требовал жизненный интерес русского народа; второй был делом международного насилия. Решение не отвечало задаче». И далее: «Польша не была лишним членом в семье государств Северо-восточной Европы, служа слабой посредницей между тремя сильными соседками. Но освобожденная от ослаблявшей ее Западной Руси и преобразовав свой государственный строй, как силились сделать это ее лучшие люди эпохи разделов, она могла бы сослужить добрую службу славянству и международному равновесию, стоя крепким оплотом против пробивавшейся изо всех сил на восток Пруссии. <…> Без русских областей, в своих национальных пределах, даже с исправленным государственным строем, самостоятельная Польша была бы для всех несравненно менее опасной, чем та же Польша в виде австрийских и русских провинций. Наконец, уничтожение польского государства не избавило нас от борьбы с польским народом: не прошло 70 лет после третьего раздела Польши, а Россия уже три раза воевала с поляками (1812, 1831 и 1863 гг.). Призрак Речи Посполитой, вставая из ее исторической могилы, производил впечатление живой народной силы. Может быть, чтобы избегнуть вражды с народом, следовало сохранить его государство».
Пушкинская формула предполагала существенно иное отношение к этому историческому деянию. Поэт как будто искренне полагал, что самостоятельность Польши не столько противоречит государственным интересам России (о чем писал Карамзин), сколько уничтожает идею общеславянского единения – идею будущего панславизма:
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
	Оно ль иссякнет? вот вопрос (III, 269)
Известная пушкинская «антипольская трилогия» лета-осени 1831 года: «Перед гробницею святой…», «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» - до сих пор рассматривается в  единственном ключе: как негативный отклик поэта на польскую революцию. Между тем, содержание ее оказывается гораздо шире, если учесть, что во всех стихотворениях этого цикла так или иначе содержится апелляция к ситуации 1812 года – к «спасителю России», к «развалинам пылающей Москвы» и к «великому дню Бородина». В этой «трилогии» - самые яркие и самые значительные в наследии Пушкина отсылки к тому великому сражению, современником которого Пушкин был – к Бородину. Остальные упоминания великой битвы Отечественной войны в его стихах и прозе («Метель», «Рославлев») оказываются вполне «проходными».
«В 1831 г., – свидетельствует П.И. Бартенев, – один знакомый (граф Е.Е. Комаровский – В.К.) встретил Пушкина в Петербурге на улице задумчивого и озабоченного. – “Что с вами?” - “Всё читаю газеты”. - “Так что же?” - “Да разве вы не понимаете, что теперешние обстоятельства чуть ли не так важны, как в 1812 году?” – отвечал Пушкин».
Суждение Пушкина может показаться преувеличенным. С военной точки зрения в польском восстании не было ничего, сопоставимого с нашествием на Россию «двунадесяти язык»: ни смертельной опасности, нависшей над страной, ни «великой армии», ни непобедимого Наполеона. Пушкин озабочен именно «политическим» аспектом русско-польских отношений, который раскрыл в письме к Вяземскому от 1 июня 1831 г.: 
«Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был впрочем наш образ мыслей. Но для Европы нужны общие предметы внимания и пристрастия, нужны и для народов и для правительств. Конечно, выгода почти всех правительств держаться в сем случае правила non-intervention (невмешательства – фр.), т. е. избегать в чужом пиру похмелия; но народы так и рвутся, так и лаят. Того и гляди, навяжется на нас Европа. Счастие еще, что мы прошлого году не вмешались в последнюю французскую передрягу! А то был бы долг платежом красен» (XII, 169). 
Когда «семейственная» распря становится «общим предметом внимания», тогда оказываются возможны всякие неожиданности. Как точно определил К.Ф. Тарановский, противостояние России и Польши в 1831 г. было «столкновением двух славянских империализмов», основу которого составлял «спор о границах».
Оба «славянских империализма» в столкновении друг с другом использовали прежде всего «историософскую» составляющую. Для Польши особенную ценность составляла память о Речи Посполитой, о «Польше от моря и до моря», когда гордые шляхтичи громили «диких московитов». Для молодого Российского «империализма» особую значимость представляли победы XVIII столетия над шведами и турками, приобретение и успешное освоение новых европейских территорий – Новороссии. Это действительно была идеологическая семейная «распря», в которой не бывает правых и виноватых и которой всякое вмешательство «соседей» может только навредить.

						*
«Соседи», однако, вмешались.
Третий раздел Польши (1795) положил конец существованию Речи Посполитой, объединявшей польскую корону и Великое Княжество Литовское со времен Люблинской унии 1569 года. Но поляки отнюдь не забыли о существовании великой державы и использовали любую возможность борьбы против поработителей. На рубеже XVIII-XIX вв. возник знаменитый лозунг «За нашу и вашу свободу!» и песня легионов Я.Х. Домбровского «Еще Польша не погибла, коль живем мы с вами,— все, что отнял у нас недруг, мы возьмем клинками», ставшая впоследствии национальным гимном Польши.
Наполеон рассматривал польский вопрос в качестве козыря в политической игре с Россией: возрождение польского государства автоматически вело к войне со всеми державами, поделившими Речь Посполитую. Созданное им в 1807 г. (и расширенное в 1809 г. за счет Австрии), герцогство Варшавское стало послушным сателлитом Франции, хотя и гордилось своими конституцией, парламентом и армией. Это четырехмиллионное государство смогло выставить в 1812 году более 100 тысяч солдат для Великой армии (14-миллионная Рейнская конфедерация дала Наполеону 120 тысяч): завоевателю требовалось «пушечное мясо» для будущей большой войны. Армия герцогства включала в себя не только добровольцев из шляхтичей, но и новобранцев из крестьян. Благодаря демократическим традициям легионов Домбровского, крестьянин мог обрести личную свободу и даже получить по окончании службы государственную должность; награжденный за военные заслуги приобретал все избирательные права. В этом заключалась причина высокого самопожертвования польских солдат в войсках Наполеона: нередко без жалованья они служили родине, ценой своей крови спасая французского союзника. Они понимали, что только разгром Российской империи может возродить Речь Посполитую.
Александр I понимал эти стремления и эту опасность. Еще в 1811 г., по совету своего министра, польского князя и магната Адама Чарторыйского, он пытался уговорить военного министра герцогства Варшавского князя Юзефа Понятовского порвать с Францией в обмен на соединение территории герцогства и части бывших восточных земель Речи Посполитой. Понятовский немедленно известил об этих планах Наполеона. В России поляки сражались храбро и энергично, сохранив до конца похода почти все свои орудия и знамена. На русской земле остались тысячи польских могил, а корпус Понятовского был практически уничтожен.
Оказавшись вместе с наполеоновской армией в Москве, поляки творили немало бесчинств. В дневнике А.В. Чичерина несколько раз с негодованием говорится о поляках, «преданных французам, бесчестных и мятежных». «Вообрази: теперь открывается, что величайшие неистовства совершены были в Москве немцами и поляками, а не французами. Так говорят очевидцы, бывшие в Москве в течение шести ужасных недель», - пишет М.А. Волкова В.И. Ланской. 31 декабря 1812 г. В 1812 г. русский патриотизм нередко был неразрывно связан с антипольскими настроениями. Ситуация пребывания поляков в Москве усугублялась памятью о Смутном времени – и молва настойчиво обвиняла их в разнообразных бесчинствах, в осквернении московских святынь, убийствах, насилиях.  Свидетели неизменно называли поляков в числе тех, кто в оставленной Москве убивал священников, бесчестил девушек и убивал хозяев, вымогая ценности. Впрочем, подобные деяния часто присущи всем участникам всяких войн. 
Польское восстание 1830-1831 гг. было следствием «слабой и лукавой» политики Александра I, в которой проявились явные «полонофильские» симпатии. В «столкновении двух славянских империализмов» русский царь занял «примирительную» позицию. В «великой армии» Наполеона воевали и многие поляки, русские подданные (из литовских губерний), нарушившие тем самым свою присягу на подданство русскому императору. Александр, однако, даровал всем им по окончании войны 1812 г. амнистию и обнародовал весьма дружелюбное воззвание к жителям Варшавского герцогства. Это дало повод Чарторыйскому обратиться к Александру с проектом восстановления Польши в границах 1772 г., да еще и под скипетром младшего брата Александра – великого князя Михаила Павловича. Это было уже авантюрой и шло вразрез с национальными чувствами русских людей: они не могли сочувствовать отторжению старых русских областей, из-за которых целые века Россия воевала с Речью Посполитой. 
На Венском конгрессе 1814-1815 гг., когда вопрос о судьбе герцогства Варшавского был поставлен очень остро и Австрия и Пруссия были настроены на возвращение к ситуации третьего раздела и новому «уничтожению» Польши, Александр выступил в твердым намерением сохранить относительную целостность страны – и из большей части земель былого герцогства Варшавского (Великое княжество Познанское отошло к Пруссии, а Краков получил статус независимой республики под австрийским протекторатом) было образовано Царство Польское.
Против этого намерения категорически возражал даже глава правительства «польских областей» В.С. Ланской. Резко выражал свое мнение против восстановления самостоятельности Польши граф Поццо ди Борго, тогдашний русский посол в Париже, представивший Александру обстоятельную записку, в которой он доказывал целым рядом исторических сопоставлений, что Польша не должна быть восстановлена, что она неспособна к отдельному политическому существованию и что восстановление ее будет вредно для России. Даже известный либерал граф И.А. Каподистриа, министр иностранных дел, а впоследствии первый президент освобожденной Греции, говорил, что Польше нельзя дать конституцию, так как у нее нет развитого среднего сословия, а есть только шляхта и порабощенное крестьянство. 
Несмотря на все это, Александр I остался при своем взгляде, – и 3 мая 1815 г. новое Польское королевство было создано. В актах конгресса было указано, что Царство Польское «бесповоротно присоединено к России своей конституцией» и что «Е.И.В. предоставлял себе дать этому государству, пользующемуся отдельной администрацией, такое внешнее протяжение, какое он найдет удобным. Е.И.В. при этом присоединит к прочим своим титулам титул Царя Польского». Там же было указано, что поляки «получат представительство и национальные учреждения, установленные сообразно по роду политического существования, какой каждое из правительств, которым они будут принадлежать, признает полезным и удобным им предоставить».
В 1815 г. в Варшаве Александр подписал польскую конституцию, согласно которой Польша оказалась связана с Россией лишь династической унией, предусматривавшей общность правящего дома и единство внешней политики. Польская конституция стала самой либеральной в Европе. Царство Польское получало все атрибуты государственности – армию, правительство, закрепленное конституцией положение об использовании польского языка в сейме, делопроизводстве, суде, школе и т.д. Все государственные должности в Царстве могли занимать только поляки. Конституция содержала гарантии всех основных гражданских прав и свобод: равенство всех перед законом, свободы слова, печати и вероисповедания. Разработка законов предоставлялась польскому Государственному совету. Текущее управление осуществляли пять комиссий-министерств: юстиции, военная, внутренних дел и полиции, финансов, вероисповеданий и народного просвещения. Господствующей религией на территории страны объявлялось католичество при широкой терпимости к другим конфессиям. В Варшаве был создан университет. Была организована собственная армия, порученная брату царя великому князю Константину Павловичу, полонофильские симпатии которого были известны.
Принятие польской конституции создало в России беспрецедентную, немыслимую политическую ситуацию. Являясь абсолютным монархом на большей части своих владений, «властитель слабый и лукавый» одновременно стал конституционным монархом на «одной, отдельно взятой» территории, которая в глазах русских считалась к тому же «военным трофеем», завоеванным в результате великой и кровавой войны. Естественно, что эта ситуация оказалась двусмысленной для обоих «славянских империализмов» - и не могла стать сколь-либо долговечной.
В декларации монарха поляки услышали прежде всего намек на столь желанную для них возможность присоединения к Царству Польскому западных окраин России: император туманно обещал исправить допущенную историческую несправедливость и восстановить «Польшу от моря до моря». Но оказалось, что конституция осталась либеральной лишь на бумаге. Наместником  Польши de facto стал великий князь Константин Павлович. А императорский комиссар Н.Н. Новосильцев (персонаж, не предусмотренный конституцией) стал открыто вмешиваться в действия польских властей и интриговать. Порядок в Царстве Польском постоянно охранялся дислоцированными там русскими войсками.
Русские же люди почувствовали себя оскорбленными именно предоставлением побежденным полякам либеральной конституции, которой не имела титульная нация. Более того: этот шаг Александра воспринимался как дорогостоящая блажь, требовавшая больших финансовых вливаний. На протяжении последующего десятилетия хозяйственное состояние Польши видимо улучшилось: процветала промышленность, росли города, развивалась торговля, строились дороги. Между тем, Смоленская губерния, на которую пришлись основные тяготы Отечественной войны, до конца царствования Александра I лежала в руинах. Постигший ее в 1820 г. неурожай привел к тому, что там голодали десятки тысяч человек. Польские отношения много способствовали непопулярности Александра.
Но и поляки не могли быть довольны. В массе своей они не желали видеть себя частью союза славянских народов – в особенности, под началом «варварской» России. Прибывшие в Польшу русские воспринимались как завоеватели, и сопоставление с ними воспринималось как противопоставление польской «цивилизованности» и «московской дикости». Там, в России – отсутствуют высокая мораль и законы, господствует грубая сила и «дикий деспотизм», воплощением которого в Варшаве казался Константин Павлович и его приближенные.
К тому же всё ярче проявлялось отчетливое противостояние России и Западной Европы. С момента создания Священного союза в адрес России все громче звучали обвинения в агрессивности и деспотизме. Активно создавался миф о России как «империи зла» (органично вошедший, между прочим, в творчество и мировоззрение Адама Мицкевича). «История России станет, без сомнения, и, возможно, очень скоро, историей хозяев мира. Если европейское благодушие позволит им утвердиться на Средиземном море, или, что ведет к тому же, обеспечить себе свободный проход через Дарданеллы, то они вырвут трезубец из рук Англии и кнут воцарится над одичавшим миром», - писали французские историки Энно и Шеншо в своей книге «Философская и политическая история России», первый том которой вышел в 1828 г.
В этой ситуации Польша воспринималось поляками в качестве «передовой стены, охраняющей европейскую культуру от русского варварства», «оплотом цивилизации». А после восстания 1830 г. именно польская эмиграция поддерживала в Европе антирусские настроения.
О причинах самого восстания очень точно сказал польский революционер и поэт-романтик М. Мохнацкий, осмысливая события 1830-1831 гг.: «Я убежден, что никакие свободы, никакие институты не могут скрасить судьбу народа, который был великим и могущественным, но пал и пытается выбраться из упадка. Такая страна находится в постоянном возмущении. Конгрессовая Польша была отголоском национального бытия». Об этом же писал и Леон Сапега, который вспоминал, что незадолго до восстания русские говорили ему: «Чем больше государь для вас делает, тем скорее вы устоите восстание». Поляки продолжали ощущать себя жителями великой державы и не хотели смиряться с «половинчатостью» национального бытия. Это стало ясно уже к концу 1820-х гг.: начались возмущения Патриотического общества, заговор Петра Высоцкого и т.п.
Пушкин абсолютно точно определил причины польского восстания уже при самом его начале. 9 декабря 1830 г., вскоре после возвращения из Болдино, он писал Е.М. Хитрово: «Известие о польском восстании меня совершенно потрясло. Итак, наши исконные враги будут окончательно истреблены, и таким образом ничего из того, что сделал Александр, не останется, так как ничто основано на действительных интересах России и опирается лишь на соображения личного тщеславия, театрального эффекта и т.д.» (XIV, 134; оригинал по-французски).

						*
Восстание началось 17 (29) ноября 1830 г. (Пушкин в это время был еще в Болдине). Группа заговорщиков – студентов Варшавского университета и учащихся школы подхорунжих – проникла в Бельведер, резиденцию наместника Константина Павловича с целью захватить или убить великого князя. Одновременно было совершено нападение на казармы русской армии. Оба нападения были неудачны: Константину удалось спастись. Наместник предпочел бездействовать (хотя мог бы в первые часы подавить восстание): он надеялся подавить возмущение руками самих поляков. Выехав за город (в Вежбно), он призвал к себе русские части – и Варшава оказалась свободна от русского присутствия. 
В течение суток революция распространилась по всему Царству Польскому - восстание моментально охватило все его области. Прибывшие к наместнику подразделения Литовского корпуса не могли с ним справиться – и Константину пришлось бежать. 18 декабря 1830 г. собравшийся в Варшаве сейм признал восстание национальным и принял акт о низложении Николая I как польского короля.
В ответ развернулись военные действия. На подавление восстания были двинуты русские войска под командованием И.И. Дибича-Забалканского, героя прошлогодней войны с турками. 13 февраля 1831 г. Дибич разбил небольшую польскую армию на Гроховском поле, 14 февраля – занял Прагу. Но затем – отступил (вероятно, под влиянием Константина Павловича), и тем осложнил весь ход кампании. Он растянул армию на громадном пространстве, дав время польским силам окончательно сформироваться. Даже победа русских войск 14 мая в кровавой битве под Остроленкой не привела к перелому. В июне к Дибичу был послан граф А.Ф. Орлов с предложением подать в отставку. Фельдмаршал ответил, что сделает это завтра, – но на другой день неожиданно умер от холеры. От холеры же 15 июня 1831 г. скончался и Константин Павлович.
Только когда восстание приняло неожиданные размеры и когда появилась холера, в Петербурге почувствовали, что нужно скорее заканчивать войну. Наиболее дальновидные политики увидели и угрозу опасности вмешательства европейских держав: революционное брожение, охватившее в тот период Францию, Бельгию, Италию, Швейцарию, могло перерасти в контрреволюционную интервенцию в Россию, в авангарде которого выступила бы польская армия. «Ситуация 12-го года» действительно могла повториться…
В этот период Пушкин и написал первое стихотворение своей «антипольской трилогии» - «Перед гробницею святой…». До европейской интервенции было еще далеко – но Пушкин, как водится, ее «вообразил» - и не замедлил отозваться.
Творческая история этого пушкинского текста – загадочна. Когда – с большим шумом – были напечатаны два следующих произведения этой «трилогии» - возникли толки, что Пушкин «огадился» и стал выполнять политические «заказы» правительства. Но этого нельзя сказать о первой части. «Летопись…» относит приведенный выше разговор озабоченного поэта с графом Е.Е. Комаровским «в Петербурге на улице» к 18-25 мая 1831 г.: Пушкин только что приехал с молодой женой из Москвы – это было время наибольших неудач в «польской кампании». Письма к Вяземскому, где поэт сообщал о подобных тревогах, датируются соответственно 1 и 11 июня. А стихотворение «Перед гробницею святой…» в той же «Летописи…» отнесено к 19-20 июня: около этого времени Пушкин сообщил дочери Кутузова Е.М. Хитрово о том, что «написал» стихотворение, посвященное памяти ее отца (XIV, 177). Многие исследователи склонны датировать это стихотворение более «широким» промежутком времени (концом мая - серединой июня), а иные – локализовать «не позднее первых чисел июня». Последняя «локальная» дата представляется – на фоне событий польского восстания – наиболее вероятной.
25 мая 1831 г. Пушкин вместе с молодой женой переехал в Царское Село, где вел поначалу жизнь тихую и уединенную – вплоть до 10 июля, когда, по случаю холеры, в Царское Село перебрался и императорский двор. Так что никакого правительственного «заказа» на это стихотворение быть не могло.
Более того: поэт не считал стихи удавшимися – и не собирался их публиковать или распространять. Дочери Кутузова он послал их уже после 10 сентября, когда «польские дела» благополучно разрешились. Он послал стихи в частном письме, приписав: «Эти стихи были написаны в такую минуту, когда можно было утратить бодрость. Слава Богу, это время миновало. Мы опять вернули себе то положение, которое не должны были терять. Конечно, оно уже не то, которым мы были обязаны князю, Вашему отцу, но всё же оно достаточно хорошо. У нас нет слова для выражения понятия resignation (безропотная покорность – фр.), хотя это душевное состояние или, если хотите, эта добродетель вполне русские. Слово столбняк, пожалуй, передает его с наибольшей верностью» (XIV, 225, оригинал по-французски).
Мифологизированный образ Кутузова, представленный в пушкинском стихотворении, связан с идеей прекращения национального столбняка:
				Сей идол северных дружин,
				Маститый страж страны державной,
				Смиритель всей ее врагов…
Пять лет спустя, в 1836 г., Пушкин объяснил, в ответ на обвинения в умалении роли Кутузова (в стихотворении «Полководец»), чем велик был вождь Отечественной войны, который, в сущности, выполнял тот стратегический план, который был задан его предшественником: «И мог ли Барклай-де-Толли совершить им начатое поприще? Мог ли он остановиться и предложить сражение у курганов Бородина? Мог ли он после ужасной битвы, где равен был неравный спор, отдать Москву Наполеону и стать в бездействии на равнинах Тарутинских? Нет! (Не говорю уже о превосходстве военного гения.) Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром, деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!» (XII, 133)
Пушкин далеко не случайно оставил «в скобках» детали кутузовского «военного гения»: дело вовсе не в нем! Дело в том, что в экстремальных условиях нашествия на Россию «двунадесяти язык» потребовался совершенно иной «совершитель» плана Барклая-де-Толли, отличный от самого создателя «необходимого действия». Это «действие» предполагало ряд непопулярных мер: кровавое сражение в целях изматывания противника, сдача древней столицы, ее разрушение, видимое «бездействие» русской армии и т.д. Нужен был полководец, который бы принял на свою ответственность совершение необходимых, но «непопулярных» деяний, которые только post factum могли быть осознаны как единственно необходимые.
Подобное поведение Кутузова обеспечило победу, – и совершенно исключительное положение России на арене европейской политики, о котором вспоминает Пушкин в «сопроводительной» части письма. В «Объяснении» 1836 г. он, наконец, напечатал первые три строфы стихотворения «Перед гробницею святой…», заканчивавшиеся воспоминанием об обстоятельствах призыва старого полководца:
				«Когда народной веры глас
				Воззвал к святой своей седине:
				“Иди, спасай!” Ты встал и спас… и проч.» (XII, 134)
Под формулой «и проч.» Пушкин спрятал пессимистический финал этой оды, заключавший сопоставление с современностью и констатацию того факта, что достойного наследника Кутузову в николаевской России нет. Всё это было заключено в форму призыва к «гробнице святой»:
Явись и дланию своей
Нам укажи в толпе вождей
Кто твой наследник, твой избранный...
Но храм в молчанье погружен,
И тих твоей гробницы бранной
Невозмутимый, вечный сон. (XIV, 224)

		*
Летом 1831 г. всё, однако, обошлось счастливо для российского «империализма». Преемником умершего Дибича стал фельдмаршал И.Ф. Паскевич-Эриванский, с которым Пушкин познакомился в 1829 г. во время известного «путешествия в Арзрум». 4 июня 1831 г. Паскевич был назначен главнокомандующим действующей армией и, прибыв на место, форсировал переход через Вислу. Передислоцировав войска, он 24 августа приступил к штурму Варшавы, и к концу дня 27 августа мятежная столица Польши была взята. Русские войска при штурме потеряли около 6 тысяч человек. В первых числах сентября начались переговоры о капитуляции. 8 сентября фельдмаршал Паскевич торжественно вступил в город. Он написал царю: «Ваше Величество, Варшава у Ваших ног». Вскоре восстание было подавлено и в других местах. Остатки повстанческой армии перешли прусскую границу. На Западе, прежде всего во Франции, осело более 9 тысяч поляков, а Париж стал столицей «свободной Польши». Идейные руководители восстания – И. Лелевель и А. Чарторыйский - организовали соответственные учреждения: первый стал руководителем Национального польского комитета, второй в 1834 г. был провозглашен своими сторонниками польским королем.
Для поляков подавление восстания, цель которого даже в трагические моменты большинство патриотов, не считаясь с действительностью, видело в обретении полной независимости, в возвращении Белоруссии и Украины и в воссоединении с Литвой, стало национальной катастрофой. Царство Польское лишилось автономии. Его конституция была отменена. Установился режим диктатуры, сопровождавшийся репрессиями. Участников восстания ссылали в Сибирь, многие вынуждены были бежать в Западную Европу. Варшавский университет был закрыт, издание многих польских газет и журналов прекращено. По приказу Николая I на одном из холмов на берегу Вислы была построена цитадель с пушками, направленными на Варшаву. 
Однако в историю восстание Польши, почти на девять месяцев вернувшей себе независимость и пытавшейся самостоятельно выступать на международной арене, вошло как событие европейского масштаба. Польша стала героическим бастионом европейской свободы. Восхищение поляками выражали М.Ж. Лафайет, Б. Констан, Ж. Мишле, В. Гюго, Дж. Мадзини, Дж. Гарибальди. Естественно, что в выступлениях этих «властителей умов» выражалось неодобрение политике российского «империализма».
Второе стихотворение пушкинской «антипольской трилогии» - ода «Клеветникам России» - появилась как ответ этим возможным выступлениям: причем, появилась раньше начавшегося разгула антироссийской кампании в европейской печати. Под текстом первого белового автографа стихотворения помета: «2 авг<уста> С<ело> Ц<арское>» (III,878). Под текстом первой публикации стояла дата «16-го августа 1831 года». Это стихотворение было тотчас же (вместе с «Бородинской годовщиной» и «Русской песней на взятие Варшавы» Жуковского) опубликовано в пропагандистской брошюре «На взятие Варшавы», стремительно отпечатанной (цензурное разрешение 7 сентября, билет на выпуск в свет – 10 сентября; объявление о продаже в книжной лавке А.Ф. Смирдина – 14 сентября) в военной типографии по личному распоряжению Николая I.
Живя летом 1831 г. в Царском Селе, Пушкин имел возможность, благодаря близости двора, постоянно быть не только в курсе происходивших событий (в частности, о ходе военных действий в Польше), но и правительственной реакции на них. Перипетии будущей антирусской кампании нетрудно было представить. «Народные витии» стали непосредственными адресатами стихотворения. А позиция самого Пушкина определялась латинским эпиграфом, поставленным в первой беловой рукописи: «Vox et pretereа nihil» («Голос и больше ничего» - III, 877). Поэт просто декларировал право на собственный «голос» в полемике по польскому вопросу.
Принято однозначно осуждать это «право» и этот «голос». Вот, к примеру, «марксистская» оценка, данная П.Е. Щеголевым: «Оду “Клеветникам России” мы назвали бы теперь “агиткой”. По соглашению, быть может, и молчаливому, Пушкин выполнил заказ правительства, точнее сказать – самого Николая. В этом ярком произведении барабанной поэзии нашли точное отражение империалистические и шовинистические взгляды русского правительства, но замечательно вот что: заказчик не дал широкого распространения оде Пушкина. Она была напечатана в военной типографии по-русски, в ничтожном сравнительно количестве, но клеветники по-русски не читали, и политические выступления Пушкина и Жуковского оказались только для внутреннего употребления».
Сохранилось два свидетельства о «заказе» царя на это пушкинское стихотворение. Одно из них, переданное П.И. Бартеневым, восходит к молодому корнету Гусарского полка А.В. Васильеву, общавшемуся в Царском Селе с Пушкиным: «…однажды летом он возвращался часу в четвертом утра в Царское Село, и, когда проезжал мимо дома Китаева, Пушкин зазвал его в раскрытое окно к себе. Граф Васильев нашел поэта за письменным столом в халате, но без сорочки (так он привык, живучи на юге). Пушкин писал тогда свое послание «Клеветникам России» и сказал молодому графу, что пишет по желанию государя». Александр II вспоминал, что поэт «прежде всего прочел» написанную им оду членам царской семьи. В июле-августе 1831 г. поэт, живя в Царском Селе, был довольно близок с властью. «Царь со мною очень милостив и любезен, – сообщал он П.В. Нащокину 21 июля. – Того и гляди попаду во временщики…» (XIV, 196).
Но даже если и был «заказ», то он соответствовал историческим воззрениям самого Пушкина. По свидетельству М.П. Погодина, он, еще весной 1831 г., живя в Москве, познакомился с его работой «Исторические размышления о правах Польши к России». Познакомился – и заявил историку: «Никто так не тревожит души моей, кроме вас». Исходный тезис статьи Погодина, опубликованной вскоре в журнале «Телескоп», звучал так:
«И в 1773, и в 1793, и в 1795 г. Россия не сделала никаких похищений, как обвиняют наши враги, не сделала никаких завоеваний, как говорят наши союзники, а только возвратила себе те страны, которые принадлежали ей искони по праву первого занятия, наравне с коренными ее владениями, по такому праву, по какому Франция владеет Парижем, а Австрия — Веной». Историк доказывал, что «Россия и Польша соединились между собой, кажется, по естественному порядку вещей, по закону высокой необходимости для собственного и общего блага». При этом он акцентировал внимание не на доказательстве нежизнеспособности Польского государства, а на историческом обосновании благотворности российского владычества в Польше, противопоставляя Россию – единственную могущественную славянскую державу, которой «досталось наследство Восточной Римской империи», — Европе, которая «славян не знает». По его концепции, «Провидение хочет руками сего колосса рассыпать новые семена жизни, неизвестные в ветшающих европейских государствах».
Отвергая претензии Польши на самостоятельность, Погодин приводил в пример современные европейские империи, в которых единение наций ничуть не более естественно, чем в Российской империи: «Поляки заплатили нам шестнадцатилетним подданством императорам Александру и Николаю, когда они были едва ли не счастливее своих предков в эпоху их величия и славы, когда мы завели им училища, обучили войска, устроили финансы, установили суды, возбудили промышленность, облегчили судьбу поселян. <...> Независимость народов священна... Я согласен, но что значит независимость, и где эти независимые народы? Чем состояние Ирландии, Ломбардии... Венгрии <...> отличается в этом смысле от Польши? Все славяне между собой братья; а англичанин с ирландцем, а австриец с венгром <...> — разве только в сватовстве. Еще более: государства сплавливаются из разных частей, как минералы, они нарастают по большей части снаружи. Разделить химически сии части, желая возвратить им независимость, — предприятие, говоря вообще, суетное, невозможное, безуспешное. — Всю Европу надобно будет поставить вверх дном, погрузить в бездну междоусобий, разъединить гражданские общества, чтобы возвратить народам <...> их прежнюю независимость вместе с варварством» .
Между прочим, Пушкин не берется рассуждать о чем-то подобном: дело не в «самостоятельности» Польши. Для него важно, чтобы «польские дела» не тревожили единение России. Обратим внимание, что пушкинский ответ «клеветникам» был написан и даже в печати появился раньше, чем сами «клеветы». Последние активно прозвучали лишь спустя два с лишним месяца после выхода брошюры «На взятие Варшавы». 29 ноября 1831 г. в Париже была широко отмечена годовщина польского восстания – и с трибуны Национального собрания с «обличительными» речами выступили И. Лелевель, генерал Лафайет, Платер, Моген и др. До сих пор бытует мнение, будто именно выступления Лафайета побудили Пушкина написать свое стихотворение - хотя это представление не соответствует хронологии. Пушкин просто драматически представил себе будущую реакцию всяческих «Лафайетов» и предъявил собственный поэтический «голос» в ответ на эту реакцию.  То есть – и здесь определил некую «драматическую» основу политического действа.

						*
В произведениях «военной» тематики – в особенности, в стихотворениях патриотических – Россия как историософская данность всегда представала как многонациональное и многоконфессиональное единение:
Речешь – и двигнется полсвета, 
Различный образ и язык: 
Тавридец, чтитель Магомета, 
Поклонник идолов калмык, 
Башкирец с меткими стрелами, 
С булатной саблею черкес 
Ударят с шумом вслед за нами 
И прах поднимут до небес!
   (И.И. Дмитриев «Глас патриота на взятие Варшавы», 1794)

И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов, 
Под знаменем Москвы, с свободой и с громами!..
Стеклись с морей, покрытых льдами, 
От струй полуденных, от Каспия валов,
От волн Улеи и Байкала,
От Волги, Дона и Днепра,
От града нашего Петра,
С вершин Кавказа и Урала!..
    (К.Н. Батюшков «Переход через Реин. 1814»)

Иль  русского  царя  уже  бессильно  слово? 
Иль  нам  с   Европой   спорить  ново? 
Иль   русский  от   побед   отвык? 
Иль   мало   нас?  или  от Перми   до  Тавриды, 
От  финских  хладных скал до пламенной Колхиды,
От   потрясенного  Кремля 
До  стен  недвижного Китая, 
Стальной   щетиною   сверкая, 
Не   встанет   русская   земля?
				(А.С. Пушкин «Клеветникам России», 1831 – III, 270)
Эта демонстрация осознанной «державности» в стихотворениях русских поэтов разных поколений не была случайной. Все они в связи с событиями, которые пережили, осознавали собственный «тыл» - то обстоятельство, что за их деяниями стоит уникальное единение разных жителей «шестой части земли», внутри которого находится место и православному христианину, и «чтителю Магомета», и «поклоннику идолов». И каждый член этого единения готов, если потребуется, защитить его.
Эта же точка зрения определяет и пушкинский «голос», который несводим к правительственному «заказу». Стихотворение «Клеветникам России», именно из-за его яркого публицистического пафоса, вызвало широкий общественный резонанс. При этом философствующие москвичи - Е.А. Боратынский, П.Я. Чаадаев, А.С. Хомяков, М.П. Погодин молодой М. А. Бакунин и др. – открыто одобрили позицию поэта, а петербуржцы или «космополиты по обстоятельствам» - П.А. Вяземский, А.И. Тургенев и др. – осудили. Стихотворение Пушкина в переводе получило распространение  в  Европе (только в Германии до 1834 г. оно переводилось шесть раз) – но там не было понято и, тенденциозно истолкованное, сильно повредило Пушкину в глазах либерального общественного мнения.
Между тем, П.Я. Чаадаев в письме к Пушкину от сентября 1831 г. заметил по поводу его новых стихов: «Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали свое призвание. <…> Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам. В нем больше мыслей, чем было высказано и осуществлено в течение целого века в этой стране. Да, друг мой, пишите историю Петра Великого» (XII, 228; оригинал по-французски). Именно осознав историософскую наполненность пушкинских призывов, Чаадаев, недавно завершивший работу над «Философическими письмами», понимает и важность собственно «исторического» слова, которое может сказать Пушкин.
Сам Чаадаев, которого трудно заподозрить в «прислужничестве к правительству», под воздействием пушкинского стихотворения, тогда же написал публицистическое сочинение «Несколько слов о польском вопросе», где наметил восемь тезисов, объяснявших пушкинский публицистический пафос и завершавшихся наблюдением: «Надо наконец вспомнить, что первоначально Российская империя была лишь объединением нескольких славянских племен, которые приняли свое имя от пришедших Руссов, как нам сообщает Несторова летопись, и что поныне это все тот же политический союз, объединяющий две трети всего славянского племени,— единственный среди всех народов того же племени, ведущий независимое существование и на самом деле представляющий славянское начало во всей его неприкосновенности. В соединении с этим большим целым поляки не только не отрекутся от своей национальности, но таким образом еще больше укрепят ее…»
Пушкин в своем стихотворении воздерживается от подобных панславистских призывов. Он просто намечает альтернативу («вопрос»): вне единства славян само «русское море» может иссякнуть. И опять-таки призывает воздержаться от политических игр с западными «клеветниками России», апеллируя к недавнему нашествию Наполеона:
				И ненавидите вы нас…
За что ж? ответствуйте: за то ли, 
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили 
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?.. (III, 269-270)
Наконец, последнее стихотворение этой «трилогии» - «Бородинская годовщина» - построена на прямом сопоставлении «великого дня Бородина» и дня взятия Варшавы войсками Паскевича. При этом Пушкин несколько лукавит: он прекрасно знал, что Варшава взята не в «день Бородина» (26 августа), а на день позднее – 27 августа. Сохранилась дневниковая запись Пушкина об этом событии: «Сентября 4. Суворов (внук генералиссимуса – В.К.) привез сегодня известие о взятии Варшавы. Паскевич ранен в бою. <...> Приступ начался 24 авг<уста>. Варшава сдалась безусловно 27» (XII, 201). Само же стихотворение датировано 5 сентября 1831 г. 11 сентября поэт заметил в письме к П.А. Осиповой: «Не буду говорить вам о взятии Варшавы.  Вы представляете себе,  с каким восторгом мы приняли это известие после 9-месячных тяжелых неудач. Что скажет Европа? вот вопрос, который нас занимает» (XIV, 222).
Европа, собственно, становится адресатом и этого стихотворения. Нашествие Наполеона на Россию рассматривается как европейское «вторжение»:
				Не вся ль Европа тут была?
				А чья звезда ее вела!.. (III, 273)
Упорное возвращение к теме «двенадцатого года» определяет существо пушкинской оценки «ситуации 1831-го»: «вся Европа» может присоединиться к Польше – и России придется переживать новую «грозу». XIX столетие в европейском мире определялось существованием внутри «империй» (Британская, Австро-Венгрия и пр.). «Отыгранная» еще два столетия назад «Польская» империя («Речь Посполитая») казалась Европе менее опасной, чем набирающая силу Российская империя – поэтому готовность поддержать Польшу могла обернуться новым наступлением на Россию. Поэтому и приходилось постоянно напоминать о «великом дне Бородина», даже «подгоняя» хронологию…
Выражая радость, что со взятием Варшавы в очередной раз предотвращено нашествие с Запада, Пушкин обращается к Европе с вопросами, ставшими уже риторическими, но еще недавно определявшими территориальные претензии Польши на исконно русские земли:
Куда отдвинем строй твердынь? 
За Буг, до Ворсклы, до Лимана? 
За кем останется Волынь? 
За кем наследие Богдана? 
Признав мятежные права, 
От нас отторгнется Литва? 
Наш Киев дряхлый, златоглавый, 
Сей пращур русских городов 
Сроднит ли с буйною Варшавой 
Святыню всех своих гробов? (III, 274-275)
В сущности, восстание Польши, «столкновение  двух империализмов», шло в контексте «спора о  границах»: Польша выдвинула претензии на Литву и Белую Русь. Туманные обещания Александра I были истолкованы в польских кругах как отказ России от исторического и национального права на эти земли. Но ведь в данном случае речь идет не только о «выгодах» Польши, мечтающей о возвращении былого величия, но и о судьбе России: не будет ли «отторжение» ее исконных земель началом ее падения? Ведь в XIX столетии утвердился именно путь «имперского» выживания – как же иначе? 
И если спор о границах можно решить только ценою уничтожения Польши, Пушкин соглашается и на это. Но в любом случае в решение этого «старого спора» не должна вмешиваться Европа. Европа вообще имеет очень смутное представление о славянах – и не способна разобраться, где польское, а где русское историческое и национальное право на те или другие земли.
Пушкин намеренно драматизирует возникший конфликт – и пытается решить его публицистически и «литературно». При этом он совсем не высказывает никакой ненависти к Польше. Напротив, он заявляет, что на этот раз победители не уподобятся прежним:
В боренье падший невредим; 
Врагов мы в прахе не топтали; 
Мы не напомним ныне им 
Того, что старые скрижали 
Хранят в преданиях немых; 
Мы не сожжем Варшавы их; 
Они народной Немезиды 
Не узрят гневного лица 
И не услышат песнь обиды 
От лиры русского певца (III, 274).
Это – не «милость к падшим». Пушкин просто заявляет: нынче иной век, и не нужно русским повторять деяния поляков, «сжигавших» Москву в 1611-м и 1812-м году. Не в этих деяниях заслуга.
Таким образом, как указал К.Ф. Тарановский, в этой «антипольской трилогии» Пушкин ставил проблему «не всеславянскую, а всероссийскую». И в постановке ее был столь же последователен, как и в решении любого из своих драматических конфликтов. Принимая проблему в ее наиболее остром из возможных вариантов, он предлагал столь же острое – отнюдь не «либеральное» - ее разрешение.
				Победа! сердцу сладкий час!
				Россия! встань и возвышайся! (III, 275)
России – в ее европейском окружении – попросту не выжить, если она останется «больным, расслабленным колоссом», как толкуют на Западе. И Пушкин искренно радуется, что это не так.

						*
Дело здесь не в пушкинском «патриотизме» или в каком-то особом почитании российской «державности», - а как раз в драматургичности его поэтического мировосприятия. Такого восприятия событий – в особенности, политических, – не было даже у его друзей-поэтов – ни у Жуковского, ни у Вяземского, которые, как известно, отнеслись к пушкинским стихам отнюдь не одинаково.
Жуковский выступил «под одной обложкой» с Пушкиным: в той же брошюре «На взятие Варшавы» рядом с пушкинскими появились и его стихи, инструментованные «на голос “Гром, победы, раздавайся!”». Жуковский, таким образом, становился «рядом» с Державиным: его «Русская песнь…» прямо отсылала к «великолепной кадрили», включенной в «Описание Потемкинского праздника», посвященного взятию Измаила:
				Гром победы раздавайся!
				Веселися, храбрый Росс!
				Звучной славой украшайся:
				Магомета ты потрёс.
				Славься сим, Екатерина,
				Славься, нежная к нам мать!
Этот знаменитый «хор» Державина, на музыку О.А. Козловского представлял собою торжественную военную оду на победы русского оружия. Жуковский сознательно оставался в рамках этой «одически-кадрильной» стилистики XVIII столетия:
				Пробуждай, вражда, измену!
				Подымай знамена, бунт!
				Не прорвать вам нашу стену,
				Наш железный русский фрунт!
				………………………………
				Спор решен! дана управа!
				Пала бунта голова!
				И святая наша слава,
				Слава русская жива!
И в содержании «Русской песни на взятие Варшавы» не было ничего нового: слава русскому оружию, хвала полководцам (и «Забалканскому», и «Эриванскому»), здравие русскому царю. Жуковского не волнуют ни пушкинские опасения по поводу новой всеевропейской войны, ни «спор о границах», ни проблемы славянского единства – он просто не видит ничего этого. «Пала бунта голова!» - и ура! Кажется, что именно из-за этой традиционности «хвалы» стихотворение Жуковского не вызвало особенных нареканий у либералов – и осталось совсем неизвестным. Жуковский даже не включал его (как и другое стихотворение, написанное по поводу той же войны – «Русская слава») в свои собрания сочинений…
Но точно так же не понял Пушкина и Вяземский, – для которого, как отметил Д.П. Ивинский, тоже как будто не существовало поставленных Пушкиным проблем. Он попросту не видел никакой «многосторонности», никакой «борьбы империализмов» в возникшем конфликте. Для него существовала только «униженная» Польша и варварская самодержавная Россия, не желающая ее понять и «отпустить»: «Польшу нельзя расстрелять нельзя повесить ее, следовательно, силою ничего прочного, ничего окончательного сделать нельзя. При первой войне, при первом движении в России Польша восстанет на нас, или должно будет иметь русского человека при каждом поляке. Есть одно средство: бросить Царство Польское, как мы даем отпускную негодяю, которого ни держать у себя не можем, ни поставить в рекруты». Всё остальное для Вяземского – несущественно.
Поэтому он, главный пушкинский оппонент в отношении к его «антипольской трилогии», прямо назвал его автором «шинельных стихов», а публицистические призывы в стихотворении «Клеветникам России» оценил резко, раздраженно и предельно эмоционально, не стесняясь в выражениях: «Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим, или лучше сказать презираем вас, потому что в России поэту, как Вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим. — Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: от Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чему радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая России Федора, а нравственная дура.<...> После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться, как непро<..>енная блядь. Пой, да и только».
Пушкин и Вяземский много спорили о «польском вопросе». Показательно, что А.И. Тургенев, придерживавшейся позиции Вяземского и присутствовавший при одном из таких споров, записал в дневнике за 8 декабря 1831 г.: «Спор Вяз<емского> с Пушк<иным>: оба правы». Эта запись свидетельствует не о том, что Тургенев колебался в выборе между позициями спорящих сторон, но о том, что он, присутствуя при споре, увидел «правду» и формулы Вяземского свободная Польша – и формулы Пушкина уничтоженная Польша.
Ни та, ни другая формулы не призывали ни к действительной свободе – ни к физическому уничтожению. И то и другое было возможно в тех условиях только в пределах «драматизированной» теории. И то и другое существовало лишь как «игра ума» - или несовпадение «голосов». Вяземский и Пушкин предлагали разрешить разные конфликты. Для Вяземского значимым оказался конфликт польской «свободы» и российского самодержавия – и он предпочел символ свободы. Пушкин выстроил конфликт национальных и государственных интересов двух «старых» славянских «империализмов», настолько запутанный и непонятный другим, что становился неразрешимым…
Поэтому оба споривших действительно оказывались правы.

«Печален я: со мною Друга нет…»

Известное «болдинское» стихотворение Пушкина «Герой», написанное во второй половине октября 1830 г., заканчивается знаменитым афоризмом и странным призывом:
					«П о э т
				…………………………..
				Тьмы низких истин мне дороже
				Нас возвышающий обман…
				Оставь герою сердце! Что же
				Он будет без него? Тиран…
					Д р у г
				Утешься……….» (III, 253)
О каком утешении идет речь? И с какой стати Поэту «утешаться»?
Лирический диалог, персонажами которого явились Поэт и некий Друг, был достаточно распространен в поэтической традиции. Персонажи его дружески беседовали о неких общих проблемах бытия – и иногда спорили, отыскивая истину. Носителем этой истины обыкновенно являлся Поэт, который в диалоге с Другом открывает явленную ему истину. Часто эта «истина» - горька и необъяснима.
15 марта 1827 г. неожиданно и безвременно скончался поэт Дмитрий Веневитинов, от роду ему было 21 с половиной год. После его смерти, одновременно с некрологом поэта, в «Московском вестнике» была напечатана последняя его элегия «Поэт и Друг», написанная с явным предчувствием близкой смерти. В диалоге с Другом Поэт, «пылкий юноша», открывает открывшуюся ему в поэтическом предчувствии ничем не мотивированную «истину»: он скоро должен умереть... Друг приводит множество аргументов, утешает Поэта, – но истина оказывается сильнее уговоров и утешений:
				Сбылись пророчества Поэта,
				И Друг в слезах с началом лета
				Его могилу посетил.
				Как знал он жизнь, как мало жил!
В стихотворении Пушкина Поэт и Друг тоже спорят об истине. Эпиграф к стихотворению «Герой» представляет собой отражение этого вечного спора. Сам «эпиграфический» вопрос - «Что есть истина?» - взят из Евангелия: это вопрос, заданный Христу Понтием Пилатом. Эта масштабность эпиграфа рождает метатекст всеобщности и включенности в мировой процесс движения мысли. В стихотворении идет вечный спор Друга и Поэта о власти и славе, добре и зле, жизни и смерти – о вневременных антиномиях, порождающих неразрешимые жизненные вопросы. 
Но Друг и Поэт – как будто меняются местами: в вечном споре об истине Поэт предпочитает обман. И даже восклицает нечто неожиданное: «Да будет проклят правды свет!»
В этом споре речь идет о Герое. То есть – в классическом понимании – о человеке, в котором вполне воплотились представления об идеале совершенной личности: великий деятель, строитель, полководец и т.п., наделенный уникальными чертами личности. Этот Герой нигде в стихотворении не назван по имени, но ясно, что это – не  кто иной, как персонаж мечтаний, идеал многих личностей пушкинской эпохи – Наполеон Бонапарт:
				Всё он, всё он – пришлец сей бранный,
				Пред кем смирилися цари,
				Сей ратник, вольностью венчанный,
				Исчезнувший, как тень зари (III, 251).
Обозначение «Герой» применительно к Наполеону Пушкин давал еще в черновиках седьмой главы «Онегина». Татьяна, посещая кабинет своего возлюбленного, видит статуэтку этого кумира эпохи:
				И кукла медная Героя
				Под шляпой с пасмурным челом
				С руками, сжатыми крестом (VI, 428).
Но какой же день и час из полной событиями жизни Героя особенно поразителен? Победы полководца («Как водит и кругом и вдаль / Войны стремительное пламя»)? Торжество властелина («…зять кесаря на троне»)? Мужество гонимого и мучимого «казнию покоя»? Нет: поэт вспоминает не самый значительный случай из жизни Героя, когда он во время египетского похода, в Яффе, посетил чумной госпиталь и пожал руку больному… 
Но был ли он, этот случай? В 1829 г. вышли «Записки…» французского политического деятеля Л.-А. Бурьенна, который сопровождал Наполеона в его египетском походе. Пушкин в сноске к стихотворению прямо указывает на них: «Mémoires de Bouriene» (III, 253). В них «историк строгий» опровергал легенду о бесстрашном милосердии Наполеона и даже утверждал, что Наполеон в Яффе приказал отравить заболевших чумой... И если это правда – то: «Да будет проклят правды свет!» Поэту отчего-то очень важно, чтобы Герой непременно, хоть один раз в жизни, выказал доброту своего сердца: «Оставь герою сердце!..» Сердце в данном случае важнее, чем истина.
Поэт как будто оказывается «в позе» евангельского Понтия Пилата, который представил свой вопрос («Что есть истина?») как вполне риторический – он даже не хочет услышать на него ответа: «Пилат сказал Ему: что есть истина? И, сказав это, опять вышел к Иудеям и сказал им: я никакой вины не нахожу в Нем…» (Ин., 18; 38). Этим риторическим вопросом Пилат ответил на утверждение Иисуса, что тот «пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине». Для прокуратора ответ однозначен: «истина есть ничто»! Но, кажется, того же мнения придерживается и пушкинский Поэт…
За призывом Друга «утешиться» следует дата и указание на место: «29 сентября 1830. Москва». Но Пушкин в это время находился в Болдине… Зато именно 29 сентября 1830 года в охваченную холерой Москву прибыл для ее «утешения» Николай I. 
Стихотворение «Герой» было напечатано без имени автора (но с указанной датой) в первом номере нового московского журнала «Телескоп» на 1831 год. Как стихотворение, принадлежащее Пушкину, оно было напечатано в пятой (посмертной) книжке «Современника» на 1837 год с примечанием: «Редакция получила это стихотворение от М.П. Погодина при следующем письме: “Посылаю вам стихотворение Пушкина „Герой". Кажется, никто не знает, что оно принадлежит ему. Пушкин прислал мне оное во время холеры в 1830 году из нижегородской своей деревни, и вот что писал об нем: „... Посылаю вам из моего Патмоса апокалиптическую песнь. Напечатайте где хотите, хоть в „Ведомостях", во прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если Московская ценсура не пропустит, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени, и не моей рукою переписанную". Я напечатал стихи тогда в „Телескопе" и свято хранил до сих пор тайну. Кажется, должно перепечатать их теперь. Разумеется, никому не нужно припоминать, что число, выставленное Пушкиным под стихотворением, после многозначительного утешься, 29 сентября 1830, есть день прибытия государя императора в Москву во время холеры”».
В этом случае выходило, что Николая I Пушкин прямо сопоставил с Наполеоном – причем, не в пользу последнего. Предание о бесстрашном милосердии французского Героя, возможно, является «обманом» (хоть и «возвышающим» тирана), – милосердие же русского царя отмечено конкретной датой, которую не оспорит никакой «историк строгий»! Столь же «утешительным» было и сопоставление Николая с Петром Великим в написанных за четыре года до «Героя» «Стансах» («В надежде славы и добра…»). 
Но неужели же всё стихотворение было написано только для вящего прославления царствующего императора, совершившего деяние, возвеличивающее Героя? Почему же тогда Пушкин не поставил подписи, сделав его знаком некоей «тайны»? И почему эта «утешающая» и прославляющая русское самодержавие рацея маркируется автором (в письме к Погодину) как «апокалиптическая песнь», которая к тому же может быть не пропущена «Московской ценсурой»? 

						*
Среди черновиков «Онегина» сохранился набросок (ПД №155), не вошедший в окончательный текст романа и условно относимый исследователями к главе VI (рассуждения по поводу дуэли Онегина и Ленского). Эти рассуждения очень близки по теме к стихотворению «Герой», - но без «Наполеона». Приводим «верхний слой» рукописи:
В сраженьи [смелым] быть похвально 
Но кто не смел в наш храбрый век 
Всё дерзко бьется, лжет нахально 
Герой, будь прежде человек —
Чувствительность бывала в моде
И в нашей северной природе 
Когда горящая картечь
Главу сорвет у друга с плеч —
Плачь, воин, не стыдись, плачь вольно 
И Кесарь слезы проливал —
[Когда он] друга [смерть узнал]
И сам был ранен очень больно
(Не помню где, не помню как)
Он был конечно <не> дурак
		*
Но плакать и без раны можно 
О друге; если был он мил 
Нас не дразнил неосторожно 
И нашим прихотям служил.
(Но если Жница роковая 
Окровавленная, слепая,
В огне, в дыму — в глазах отца 
Сразит залетного птенца!) 
О страх! о горькое мгно<венье> 
О Ст<роганов> когда твой сын 
Упал сражен, и ты один. 
[Забыл ты] [Славу] <и> сраженье 
И предал славе ты чужой
Успех ободренный тобой 
		*
Как мра<чный> стон, как гроба холод (VI, 411-412)
Идею авторских рассуждений в этих строфах оформляет четвертый стих: «Герой, будь прежде человек!». 
Но примеры «человечности» Героя взяты из другого нравственного ряда: Юлий Цезарь, который, получив в Александрии отрубленную голову Помпея, не смог сдержать слез; граф П.А. Строганов, который успешно командовал в битве при Кране, но оставил сражение, узнав о случайной гибели своего девятнадцатилетнего сына (при этом слава от выигранного сражения досталась графу М.С. Воронцову). В этих примерах, в отличие от того, о котором рассуждают Поэт и Друг, представлен Герой, который в решающую минуту пришествия «Жницы роковой», неожиданно отступил от своей «героической роли, открыв в себе собственно человеческие, естественные для любого человека черты. И именно этим – оказался близок всем другим людям.
В случае же с Наполеоном, явившим свое милосердие в чумном госпитале, возникал тот же Герой, намеренно, в глазах общественного мнения, нагнетающий свои «геройские» данности еще и эпизодом бесстрашного милосердия… Если в «онегинских» строфах человеческие черты Героя проступали наперекор и «во вред» его политическим амбициям, то у Наполеона они ставились «в угоду» этим амбициям.
Между тем, не следует забывать, что в «заостренной» антиномии стихотворения «Герой» нет собственно авторского голоса: здесь представлено разноголосие позиций двух персонажей – Поэта и Друга.
Это стихотворение Пушкина в последнее время исследовалось в связи с разными его семантическими и поэтическими данностями: то с библейской цитатой в эпиграфе, то с особенностями «наполеоновского мифа», то с связи с обстоятельствами «московской холеры» 1830 г., то в сопоставлении с традициями «ораторской прозы» этого времени, то при анализе отдельных метафор в нем (типа «тень зари»). Но буквально напрашивается сопоставление его с «Евгением Онегиным» - во-первых, из-за приведенного «афористического» соответствия рассуждений («Герой, будь прежде человек!»); во-вторых, потому, что свои суждения о Наполеоне, предназначавшиеся для «сожжённой» «десятой песни» («Сей муж судьбы, сей странник бранный…» и т.д.), Пушкин почти буквально перенес в структуру «Героя».
А главное – потому, что в шестой главе «Онегина», к которой условно должно было относиться рассуждение о «человечности» Героя, изображен смертельный поединок двух основных спорящих персонажей будущего стихотворения «Герой» - Поэта и его Друга. 
Заметим, что Ленский и Онегин – почти идеальная авторская реализация представления о дружбе:
				Так люди (первый каюсь я)
				От делать нечего друзья (VI, 37)
Пушкин, как видим, соотносит представление о подобной дружбе с самим собой. Его Поэт, Владимир Ленский свел знакомство с приехавшим в деревню «нелюдимом» Онегиным по собственной инициативе:
				Но Ленский, не имев конечно
				Охоты узы брака несть,
				С Онегиным желал сердечно
				Знакомство покороче свесть.
				Они сошлись…
После указания на ситуативное «схождение» следует констатация изначальной «взаимной разноты»: «волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой». В черновых вариантах антонимичные показатели несходства детально разрабатывались: было еще «заря и полночь», «заря и полдень» (VI, 560). В самом раннем из вариантов именно это несходство представлялось как основа сближения:
				Они понравились друг другу:
				Огонь и лед, заря и ночь (VI, 275; ПД 834, Л.28)
 Поэт – постольку, поскольку он изначально входит в «цех задорный», - должен обладать мироощущением энтузиаста. Соответственно этому, его Друг, по закону антиномии, непременно оказывается скептиком. Именно эти психологические основы несогласия определяют характер общения Ленского и Онегина:
				Меж ими всё рождало споры
				И к размышлению влекло:
				Племен минувших договоры,
				Плоды наук, добро и зло
				И предрассудки вековые,
				И гроба тайны роковые,
				Судьба и жизнь в свою чреду,
				Всё подвергалось их суду. (VI, 38)
Общение двух думающих людей предполагает «споры», которые имеют свой смысл, даже если это споры об умозрительных предметах – от общественных договоров до нравственного смысла наук в духе Ж.Ж. Руссо. В этих спорах Друг Поэта (который в первой главе выглядел светским полузнайкой (и умел лишь «хранить молчанье в важном споре» да рассказывать салонные «анекдоты»), неожиданно оказывается полноправным участником – тем более, что его оппонент, человек серьезного образования, питомец Геттингенского университета. Более того: явленный принципиальным «не-поэтом», Друг вдруг начинает разбираться даже и в поэзии:
				От важных исходя предметов
				Касался часто разговор
				И русских иногда поэтов.
				Со вздохом и потупя взор
				Владимир слушал, как Евгений
				[Венчанных наших сочинений] 
[Парнасс] [достойных] [похвал] 
[Немилосердно] поражал (VI, 279)
Собственно говоря, спор как условие общения думающих людей Пушкин очень ценил и в жизни – и именно с этой установкой подходил к выбору Друга:
				Мы любим слушать иногда
				Страстей чужих язык мятежный
				И нам он сердце шевелит…
В.С. Листов сделал очень тонкое наблюдение: замысел «Евгения Онегина» пришел к Пушкину потому, что ему в провинциальном кишиневском быту потребовался собеседник. Точно так же, как и Ленскому: «Чего ищет Ленский в общении с Онегиным? Да  того же, что и Пушкин – собеседничества, исполнения роли умника, аристарха. <…> Ленскому так же не нравятся “благоразумные” разговоры соседей “о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне”, как Пушкину, видимо, надоело выслушивать “вздоры” кишиневских и одесских сослуживцев о чинопроизводстве, пасхальной прибавке к жалованью и способах лечения геморроя. Дары Владимира может оценить только Евгений».
И тут возникает еще одна странность: в качестве собеседника (и, соответственно, Друга Поэта) Пушкин предпочитал видеть человека, совсем отличного от него самого, принципиально на него не похожего. С самого начала своего творческого пути он оказался знаком и любим виднейшими представителями «цеха задорного» - как с яркими литераторами старшего поколения (Карамзин, Жуковский, Батюшков, Вяземский, Катенин и др.), так и с ровесниками (Кюхельбекер, Боратынский, Рылеев, Языков и др.). Но отношения с ними были более «коллегиальными», чем собственно «дружескими» - кроме разве что рано умершего носителя «лицейского духа» Антона Дельвига.
Впрочем, уже в лицее его «первым другом» оказался не кто-то из соучеников, сочиняющих стихи, но «не-поэт» Иван Пущин («Большой Жанно»). При этом Пущин (если верить его воспоминаниям) с самого начала взял на себя роль «утешителя» и «утишителя» Пушкина в его чересчур буйном и «вольном», чересчур «поэтическом» поведении: 
«Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. <…> Я, как сосед (с другой стороны его нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось».
Примерно таким же способом Онегин «утешает» «пылкого» Ленского:
				Он слушал Ленского с улыбкой.
				Поэта пылкий разговор
				И ум еще в сужденьях зыбкой,
				И вечно вдохновенный взор, –
				Онегину всё было ново:
				Он охладительное слово
				В устах старался удержать… (VI, 37).

						*
Сразу же по окончании лицея, летом 1817 г., на квартире братьев Тургеневых, Пушкин завязал дружбу с чиновником министерства иностранных дел Николаем Ивановичем Кривцовым (1791-1843). Тот был старше Пушкина восемью годами. Он сражался с французами под Смоленском и под Бородином; в сражении при Кульме ядро оторвало ему ногу выше колена. Покинув военную службу, Кривцов надолго остался за границей; полтора года прожил в Париже, где свел знакомство с мадам де Сталь, Б. Констаном, А. Гумбольдтом и другими европейскими знаменитостями. Он вернулся в Россию в 1817 году атеистом и либералом. По словам Вяземского, Кривцов «не был записан в арзамасском штате, но был приятелем всех арзамасцев». 
М.О. Гершензон, специально занимавшийся архивом Кривцова, так характеризует его: «Аккуратность, исполнительность, правильные привычки были в его натуре. В эти годы он кажется копией молодого Чаадаева: та же врожденная трезвость и корректность, то же до ригоризма скромное и строгое поведение, тот же гордый и независимый характер, пока еще смягчаемый молодостью, но уже внушающий уважение, наконец, то же влечение к аристократическому обществу. По-видимому, это были типичные черты эпохи». Дружеские отношения Пушкина и Кривцова продолжались около полугода: в начале 1818 г. Кривцов получил звание камергера и был причислен к русскому посольству в Лондоне. Перед отъездом Кривцова в Англию Пушкин подарил ему «Орлеанскую девственницу» Вольтера с краткой, но выразительной надписью: «Другу от Друга», - кажется, это единственная пушкинская надпись такого рода на даримой книге. За эти же полгода Пушкин написал целых два стихотворения, обращенные к Кривцову: «Не пугай нас, милый друг...» и «Когда сожмешь ты снова руку...». 
Письма Кривцова к Пушкину из Англии не сохранились, хотя известно, что он писал и даже посылал поэту «безбожные» стихи; вероятно, вольное содержание его писем вынудило Пушкина сжечь их зимой 1825 года. Известны три письма Пушкина к Кривцову. В первом из них, сохранившемся в черновике, написанном в Михайловском в июле-августе 1819 г., поэт признавался: «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей — а перо так глупо, так медленно — письмо не может заменить разговора» (XIII, 11). Как позднее в «Онегине», оселком мужской «дружбы» оказывается установка на «разговор»…
«Разговоров» между друзьями всё не получалось. Осенью 1823 г.: Пушкин (живущий в Одессе) узнал, что, вернувшись из Англии, Кривцов назначен губернатором. «О тебе доходят до меня только темные слухи. – пишет он. – А ты ни строчкой не порадовал изгнанника. Правда ли, что ты стал аристократом? — Это дело. Но не забывай демократических друзей 1818 года. Все мы разбрелись. Все мы переменились. А дружба, дружба - » (XIII, 76).
Ставши губернатором – сначала в Туле, через год в Воронеже, еще через год в Нижнем Новгороде – Кривцов нигде не мог ужиться с тамошним обществом, оказавшись в русской провинции, в общем-то, человеком «лишним». В 1827 г., оставив службу, он поселился в своем родовом имении – в тамбовской деревне Любичи. Вот свидетельство того же Вяземского:
«Вскоре по возвращении своем назначен он был тульским гражданским губернатором. Туда перевез он и свою английскую обстановку. Тулякам это не нравилось. Они, то есть привычки и желудки их, не могли переваривать поздние обеды его, и у себя дома, и в частных домах, где давались обеды в честь его, туляки мало обращали внимания на то, что он был деятелен, правосуден, само собой разумеется, и бескорыстен: к небрежности в делах они пригляделись; к взяткам они, по прежним порядкам, успели попривыкнуть. Все это дело житейское и обыкновенное; но обедать в шестом часу, но смотреть, как губернатор в конце обеда прохлаждается изюмом, орехами и медленно запивает их рюмкой портвейна, вот уже чего никак не могла спокойно вынести их домашняя и гражданская натура. После Тулы перешел он в Воронеж, из Воронежа поступил он губернатором в Нижний Новгород. Внешняя англомания его, а может быть, и некоторая внутренняя неуступчивость и особливость в нраве, попробуем сказать особнячество (жить особняком) в провинциальной среде, везде вредили ему. Пошли служебные пререкания, жалобы, доносы. Наконец, должен он был сойти с губернаторского поприща <…> Нет сомнения, что со временем вышел бы из него образцовый губернатор. Он часто говаривал: “Когда сужу себя, бываю собой недоволен; когда себя сравниваю со многими другими, я примиряюсь с собой”».
В родовых Любичах, рассказывает Вяземский, Кривцов «построил большой деревянный дом, красивый, хорошо расположенный и со всеми возможными удобствами, как для себя и для своих, так и для гостей, навещавших его». От «соседских» знакомств он, как и Онегин, «уклонялся»; «преимущественно сблизился» лишь с Голицыными, Баратынскими и Чичериными. Наконец, Вяземский констатирует и другие, совершенно «онегинские» черты пушкинского Друга: «Он вообще не был человеком ни увлечения, ни утопии. Был он более человеком рассудка, разбора, анализа. Можно было признать в нем некоторую холодность, некоторый скептицизм. Не знаю, был ли он способен к дружбе в полном значении этого слова, то есть с ее откровенностью, горячностью, самопожертвованием, но он питал в себе чувства искренней приязни и уважения к некоторым исключительным лицам и остался им верен до конца» . 
Как будто перед нами показательный прототип Онегина, с похожей биографией и чертами характера. Общался с Пушкиным в пору его петербургской юности; был очень похож на того «петербургского молодого человека в конце 1819 года» (VI, 638), который оказался выведен в первой главе романа в стихах (и который пришел к Пушкину в кишиневском уединении) в мае 1823 г. Но дело даже не в этом.
После отставки с губернаторских постов в Москву и в Петербург Кривцов из родового имения выбирался редко. С Пушкиным он снова встретился лишь через 10 лет после первого знакомства: летом 1827 г. В дневнике цензора К.С. Сербиновича отмечено, что он встретил Пушкина и Кривцова на чае у Карамзиных 14 июня 1827 г.: они приехали на этот вечер вместе. Кривцов, только что отставленный он последнего «губернаторства», приехал в Петербург для исходатайствования пенсиона у нового государя, не столь расположенного к нему, как покойный Александр I. К этому времени он был уже женат (на сестре декабриста Ф.Ф. Вадковского Екатерине) и даже имел шестилетнюю дочь.
Потом их пути снова разошлись – и они, кажется, даже не переписывались.
И вдруг в феврале 1831 г., за восемь дней до свадьбы с Н.Н. Гончаровой, измученный бессмысленными ожиданиями и отсрочками из-за домашних неурядиц в семье невесты, Пушкин, посылая ему «Бориса Годунова» («любимое мое сочинение»), пишет большое письмо, очень откровенное по характеру и замечательное по степени осмысления «драматургии» своей дальнейшей жизни (XIV, 150-151). Его стоит почитать способом «медленного чтения», осмысливая существо вырвавшихся у Поэта признаний:
«Что ты делаешь в своем уединении? Нынешней осенью был я недалеко от тебя. Мне брюхом хотелось с тобою увидеться и поболтать о старине — карантины мне помешали». 
Пушкин вспоминает знаменитую «Болдинскую осень» 1830 г., когда он оказался заперт холерными карантинами в селе Болдино Лукояновского уезда Нижегородской губернии. До тамбовских Любичей (расположенных неподалеку от Саратовской губернии) оттуда было далековато – и вряд ли бы Пушкин, рвавшийся в холерную Москву к невесте, действительно собрался навестить друга. Но яркая пушкинская метафора «брюхом захотелось», которую он употреблял в письмах периода ссылки («…мне брюхом хочется театра…» - XIII, 49; «…прозы твоей брюхом хочу» - XIII, 145 и т.д.), когда поэт особенно тяжело воспринимал отсутствие естественных столичных удовольствий. Эта метафора – действительно направлена к воспоминанию о «старине». Ведь особенно («брюхом»!) хочется именно того, чего ты насильственно лишен…
«Таким образом, бог ведает, когда и где судьба сведет нас опять. Мы не так-то легки на подъем. Ты без ноги, а я женат».
Неожиданное сопоставление «безногого» и «женатого» тоже многосмысленно. И тот и другой уже не свободны: обременены некоей «обузой». Пушкин, в общем-то, еще не женат, – но уже «проигрывает» для себя возможные последствия. Эта внутренняя «драматургия» возникла с того времени, когда Пушкин был еще женихом. В мае 1830 г. он начал прозаический фрагмент «Участь моя решена. Я женюсь…», где все «обузы» прямо перечисляются: «Я  женюсь, т.е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством. Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии – я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих – а где мне взять его?» (VIII, 406). С женитьбой – это Пушкин понимает – лишаешься главного житейского блага: свободы… Действительно призадумаешься: а не лучше ли «без ноги»?
«Женат — или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Il n'est de bonheur que dans les voies communes». 
Французская фраза означает: «Вне обычной колеи нет счастья». Или чуть иначе: «Счастье только на проторенных дорогах». Она представляет собой свободное переложение одного из афоризмов, вошедших в «Опыты» («Essais») французского философа-скептика Мишеля Монтеня. Пушкин – ни много ни мало – решился, наконец, ступить на «обычную колею», то есть круто изменить тот принцип жизнестроения, который исповедовал раньше. Раньше он действительно «жил иначе, как обыкновенно живут»: двигался от петербургских шалостей к ссылкам, от множественных увлечений к романтическим скитаниям… И ощутив отсутствие «счастья» - попробовал жить, «как люди живут». А «люди», как он написал в цитированном «предсвадебном» прозаическом наброске, женятся по одной из трех причин: «Легко сказать — большая часть людей видят в женитьбе  шали,  взятые в долг, новую карету и розовый шлафрок. Другие — приданое и степенную жизнь... Третьи женятся так, потому что все женятся — потому что им 30 лет» (VIII, 406). Первая «причина» его отнюдь не увлекает. Вторая невозможна: он не богат и женится на бесприданнице. Остается третья:
«Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся — я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться». 
В последнем он явно не уверен. В самом деле: в первый раз «поступая как люди», он тем самым круто меняет драматургию жизнестроения. А придется ли к его натуре эта, измененная «драматургия»? В болдинском стихотворении «Элегия» он выразил свои нехорошие предчувствия в четких пятистопных ямбах:
					…печаль минувших дней
				В моей душе чем старее, тем сильней.
				Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
				Грядущего волнуемое море. (III, 228)
Правда, оптимистическое продолжение несколько «умягчало» это предчувствие. Через несколько месяцев Пушкин повторяет его в эпистолярной прозе – здесь оно выглядит еще мрачнее и безысходнее:
«К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностию».
«У меня сегодня spleen» - объясняет он далее. Но дело не только в сплине. Ведь та «драматическая» модель поведения, которую Поэт собирается избрать для себя, та его «участь», которая почти что «решена» - неминуемо должна привести к нравственному тупику. Она действительно не предполагает ни «упоения», ни «ребяческого очарования» - уже хотя бы потому, что многажды проверена прошлым опытом людей, «поступавших как люди». В шестой главе «Онегина» (строфы XXXVII-XXXIX) Пушкин представил два варианта судьбы Поэта Ленского – поэтико-героический (жизнь «для блага мира иль хоть для славы») и прозаический (обычная жизнь, в которой Поэт «поступает как люди»). Но ведь желаемый «героический» финал возможен только в том случае, если в жизни Поэта не будет Ольги, провинциальной «шаблонной» красавицы…
«Будущность» предчувствуется поэтом «в строгой наготе своей», грядущие «горести» оказываются предметом «домашних расчетов». И – как будто – ничего радостного не «предчувствуется». Но зачем Поэт обращается с этими нерадостными предчувствиями к Другу? Какой ответ он хочет получить от него?
«У меня сегодня spleen – прерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски; тебе и своей довольно».
Как и Поэт из стихотворения «Герой», Пушкин хочет получить утешение. И совсем не случайно предметом диалога Поэта и Друга в том стихотворении выступал Герой, прославленный прежде всего «нетрадиционной» драматургией своей жизни – Наполеон. Этот Герой проявил себя в разных ипостасях: великий полководец и усмиритель мятежей, «всадник, вольностью венчанный» и узник на пустынной «скале». И только единственный его поступок может открыть в нем человека: его жест доброты в чумном госпитале. Но и этот поступок опровергается «историком строгим»… Потому – лучше «нас возвышающий обман». И, понятно, «утешение» Друга.
Но чем может «утешить» Пушкина Кривцов, испытывающий такую же тоску?
П.И. Бартенев, впервые опубликовавший это его письмо, отметил в примечании особенно тяжелое состояние, которое переживал поэт перед женитьбой. И сообщал, что ему «случилось видеть еще одно французское письмо Пушкина, писанное также почти накануне свадьбы и еще более поразительное по удивительному самосознанию или вещему предвидению судьбы своей: там Пушкин прямо говорит, что ему, вероятно, придется погибнуть на поединке». Письмо, о котором говорил Бартенев, до нас не дошло. Но это была, кажется, еще одна попытка Поэта найти «утешение» у Друга…

						*
В 1865 году в «Русском архиве» были напечатаны воспоминания графа Владимира Соллогуба (1813-1882), известного писателя, который при Пушкине только начинал свою литературную деятельность. Он был знаком с Поэтом в самые последние месяцы его жизни и даже невольно оказался одним из близких свидетелей его дуэльной истории. В воспоминаниях он дал точное описание этой истории и, в частности, указал:
«Кто знал Пушкина, тот понимает, что не только в случае кровной обиды, но даже при первом подозрении он не стал бы дожидаться подметных писем. Одному Богу известно, что он в это время выстрадал, воображая себя осмеянным и поруганным в большом свете, преследовавшем его мелкими беспрерывными оскорблениями. Он в лице Дантеса искал или смерти, или расправы со всем светским обществом. Я твердо убежден, что если бы С.А. Соболевский был тогда в Петербурге, он, по влиянию его на Пушкина, один мог бы удержать его. Прочие были не в силах».
Сергей Александрович Соболевский (1803-1870) ко времени публикации этих воспоминаний был еще жив – и предположение Соллогуба его глубоко тронуло. Он даже повторил их в своих неоконченных заметках о Поэте. И продолжил: «Отличительною чертою Пушкина была память сердца; он любил старых знакомых и был благодарен за оказанную ему дружбу, — особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость; он ценил добрые советы, данные ему вовремя, не в перекор первым порывам горячности, проведенные рассудительно и основанные не на общих местах, а сообразно с светскими мнениями о том, что есть честь, и о том, что называется честью. Отношения Пушкина ко мне были основаны на этих чертах его характера. Граф Соллогуб, общий наш, Пушкина и мой, приятель, знал их; он знал также, что я не раз был замешан Пушкиным в дела подобного рода и кончал их удачно; итак, немудрено, что, по его мнению, мое посредничество в деле Пушкина с Дантесом могло бы отвратить пагубный конец оного».
Известный библиофил и «неизвестный сочинитель всем известных эпиграмм», Соболевский не принадлежал к кругу присяжных литераторов. Между тем, он с юности был знаком почти со всеми замечательными личностями пушкинского времени.
Был он «дитя любви» - незаконным сыном московского вельможи А.Н. Соймонова и А.И. Лобковой. При рождении ему «купили» польское дворянство, а уже в раннем детстве он обнаружил замечательные способности. Так, он почти самоучкой, по выражению П.А. Плетнева, «более практически» выучил три основных европейских языка: «Он умел писать на всех трех языках, не слыхав, что есть грамматика». Весной 1818 г. он был отдан на учебу в Благородный пансион при Главном педагогическом институте в Петербурге – и оказался на одном курсе с К.П. Масальским, Н.А. Маркевичем, Н.А. Мельгуновым, А.А. Краевским, М.И. Глинкой. Особенно же подружился он со Львом Пушкиным – а через него и с Александром Пушкиным, который «часто приходил к брату». Учивший его в пансионе русскому языку и словесности В.К. Кюхельбекер находил в нем истинно поэтический талант. В 1820 г. Соболевскому, вместе со Львом Пушкиным, довелось переписывать (для издания) поэму высланного из Петербурга Пушкина «Руслан и Людмила».
В 1822 году, после окончания пансиона, он поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел – и стал «архивным юношей» (это название, впрочем, сам Соболевский и придумал). Рядом с ним – опять же круг блестящих личностей: Д.В. Веневитинов, И.В. Киреевский, С.П. Шевырев, А.И. Кошелев, В.Ф. Одоевский… А с Пушкиным, приехавшим в Москву после Михайловской ссылки, у него сложились особенные отношения. Узнав о приезде Поэта, Соболевский в первый же день прямо с бала поспешил на Басманную к В.Л. Пушкину и увез его к себе в дом на Собачью площадку. Он стал «путеводителем Пушкина по Москве», в начале октября 1826 г. познакомил его на своей квартире с Адамом Мицкевичем, устроил у себя дома первое авторское чтение «Бориса Годунова». В начале ноября Пушкин уехал в Михайловское завершить ряд дел, но 20 декабря опять возвратился в Москву и прожил у Соболевского до 19 мая 1827 г. За это время Друг, между прочим, предотвратил две дуэли поэта – с графом Ф.И. Толстым-«Американцем» и с В.Д. Соломирским. Кажется, у него был действительно особенный дар…
В 1828 г. Соболевский, оставив службу, уехал в долгое заграничное путешествие. Вернулся он в Петербург 22 июня 1833 г., сразу попав на крестины Александра (Сашки) Пушкина-младшего. Тесное общение Поэта и Друга длилось до августа 1836 г., до нового путешествия за границу. Тогда Соболевский успел расстроить дуэль Пушкина с С.С. Хлюстиным. Впрочем, Наталья Николаевна его не привечала и не жаловала: ей, как многим женщинам, он казался легкомысленным бонвиваном... И действительно: что могло быть общего между знаменитым творцом «высоких» литературных созданий – и легкомысленным по видимости сочинителем «всем известных эпиграмм»?
Племянник Поэта свидетельствовал (со слов его любимой сестры Ольги): «Под маской напускной веселости, выражающейся в сатирическом взгляде на общество и забавных выходках, порою доходивших до известного рода цинизма, Соболевский носил в душе своей чувства теплые, возвышенные и, как принято теперь называть, “гуманные”, точнее скажу по-русски – “человеческие”, щеголять которыми Сергей Александрович находил совершенно не нужным. Обожая свою несчастную мать, всегда готовый на помощь друзьям и делом и добрым благоразумным советом, а нуждающимся оказывая поистине христианское милосердие, Соболевский “пришел, увидел, победил” сердце моего дяди; бичуя же беспощадной сатирой всякого, кто имел низость ставить Сергею Александровичу из-за угла в укор, что он “дитя любви”, Соболевский заставлял этих господ кланяться ему, что называется, ниже карманов».
Несколько раз в жизни Соболевский пробовал жениться – да так и не женился. Так и прожил до конца дней одиноким холостяком и повесой, собирателем редких книг и сочинителем «всем известных эпиграмм». Эти эпиграммы сочинялись экспромтом; он их даже не записывал. Правда, через много лет после его смерти они были собраны и составили любопытную книжечку, несколько раз переиздававшуюся.

						*
В том же Благородном пансионе, где учился его младший брат, Поэт обрел еще одного Друга. Это был Павел Воинович Нащокин (1801-1854). Пансионного курса тот, правда, не кончил: с 1819-го по 1823 гг. состоял на военной службе: в лейб-гвардии Измайловском, кавалергардском и кирасирском полках; вышел в отставку в чине поручика. Знакомство Пушкина с Нащокиным относится к лицейским годам, когда Пушкин, по утверждению П.И. Бартенева, посещал Благородный пансион «более для свидания с Нащокиным, чем с братом». Ссылка Пушкина на юг и в Михайловское на шесть лет прервала их общение. Возобновление отношений, перешедших в тесную дружбу, произошло в 1826 г. в Москве, где к этому времени поселился Нащокин. 
Наибольшее их сближение относится к 1830-м гг., когда Нащокин стал «конфидентом» Поэта не только в житейских, но и в литературных делах. В его доме почти всякий раз останавливается в эти годы поэт и в свои приезды в Москву. Восхищаясь Нащокиным-рассказчиком, Пушкин воспользовался его «историями» при создании «Дубровского» и «Домика в Коломне»; с личностью Нащокина связан замысел романа «Русский Пелам». Пушкину принадлежит и идея мемуаров Нащокина, реализованная лишь в нескольких фрагментах. Со слов Друга Поэт начал писать «Записки Нащокина, им диктованные в Москве» (XI, 189-190); кроме того, поправки Пушкина имеются на копии начальной главы мемуаров самого Нащокина, посланной им в Петербург. Отношения полной откровенности и дружеской привязанности отразились и в интенсивной переписке друзей: до нас дошло 26 писем Пушкина к Нащокину 1830-1836 гг. и 23 ответных письма. Письма эти касаются самых разнообразных тем: дел семейных и денежных, литературных, светских новостей и т.п. Послания друга были привлекательны для Пушкина не только тонкостью и точностью суждений. Далеко не безупречные орфографически (Нащокин, воспитанный на французском языке, так и не овладел русской грамматикой), они несли на себе печать яркой и своеобразной человеческой индивидуальности, сохраняя при этом обаяние живой устной речи, неповторимого нащокинского языка.
Но главное даже не в этом литературном тяготении писателя Пушкина к «неписателю» Нащокину. Гораздо основательнее было «бытовое» тяготение. Нащокин был человек жизнерадостный, никогда не падавший духом, с добрым сердцем, отзывчивый. И крайне  оригинальный: вот уж кто жил «не как люди»! По приезде Пушкина в Москву, к Нащокиным, Поэт и Друг тотчас же отправлялись в баню, брали большой нумер с двумя полками, подолгу парились и предавались задушевной беседе… Пушкина уже не очень тянуло к светским развлечениям и многолюдству, он любил оставаться дома: целые дни проводил на диване, с трубкою во рту, болтая с Нащокиным и его домочадцами. Он учился играть в вист; шутливо ухаживал за родственницей Нащокина, княжной, недалекой старой девой, воображавшей, что она неотразима, – Пушкин вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед нею на колени, целовал руки и умолял окружающих оставить их вдвоем; княжна млела от восторга, роняла на пол платок, а Пушкин, поднимая, каждый раз жал ей ногу... А потом, сидя рядом с Другом, делился с ним самыми интимными переживаниями, надеждами и горестями.
Более всего его привлекало в Нащокине именно то, что вызывало смех и удивление окружающих: неизбывная нащокинская оригинальность. М.О. Гершензон в своей работе о Нащокине целиком привел напечатанную в «Искре» в 1866 г. заметку некоего «В. Т-на», в которой Нащокин зачислялся в ряд «московских оригиналов былых времен». Заметка эта была построена, в основном, на московских слухах и отражала не столько личность Нащокина, сколько представление о нем обывателя, живущего «как все».
Прежде всего, автора заметки раздражает стиль жизни «оригинала». Унаследовав от матери изрядное богатство, он быстро спустил его в кутежах, стяжавших ему почетную известность среди бонвиванов обеих столиц. Потом еще несколько раз попадали ему в руки большие суммы в виде неожиданных наследств или крупных выигрышей в карты – и всё это опять проматывалось, проигрывалось и проедалось, так что под конец жизни от всех богатств не осталось и следа: Нащокин умер почти в нищете. И добро бы все эти богатства шли «на дело»: то этот оригинал заказывает свои портреты молодым художникам (и потом раздаривает эту ненужную коллекцию первому встречному), то заказывает за границей миниатюрные мебели – так называемый «нащокинский домик», который обошелся ему в сорок тысяч рублей! И добро бы он умерял свой пыл в «безденежные» времена: нет – ведет ту же жизнь на широкую ногу!
Или история его женитьбы, свидетелем которой явился Пушкин. Из писем Пушкина известно, что в Москве Нащокин обзавелся красавицей-цыганкой, Ольгой Андреевной, от которой у него был и сын. Через несколько лет она ему надоела, и к тому же он влюбился в хорошенькую Bеpy Александровну Нарскую. В один прекрасный день он исчез из дому, оставив цыганке свой дом в Москве с хорошей суммой денег, и в подмосковной у приятеля обвенчался с Верой Александровной. После этого он некоторое время из осторожности жил в Туле…
И при всем том он отличался необыкновенным добродушием, наивностью – и до смешного доверялся всякого рода пройдохам и проходимцам.
Он имел совершенно особенный жизненный опыт. «Собственная жизнь Нащокина, - замечает тот же Гершензон, - полная самых неожиданных превратностей и треволнений, представляла большой драматический интерес; у этой широкой и даровитой натуры все должно было выходить так колоритно, так полно стихийной удали и легкости, эта беззаботность среди тревог при ясном уме и теплом сердце была до такой степени полна поэзии, что Пушкин не мог не быть очарован. Неудивительно, что он настойчиво убеждал Нащокина описать свою  жизнь». Получалось, что Нащокин, который был моложе Пушкина и испытал меньше его наружных перемен и треволнений, оказывался наделен бóльшим жизненным опытом. Или, по выражению Бартенева, был «больше него опытен в житейском деле». 
Нащокин, как и сам Пушкин, был неравнодушен к карточным страстям: в московских полицейских списках он значился как «игрок и буян». Когда Пушкин являлся у него в первопрестольной, приятели с тревогой предполагали «тлетворное влияние» Друга. Так, Н.М. Языков отмечал (в письме к брату), что Пушкин «приезжал сюда для картежных сделок и находился в обществе самом мерзком, между щелкоперами, плутами и обиралами. Это всегда бывает с ним в Москве» . Языков откровенно не мог понять этого странного тяготения. А сам Пушкин – пишет о том же чуть ли не с восторгом: «С утра до вечера у него (Нащокина – В.К.) разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы» (XIV, 249).
В духовном бытии Пушкина последних лет наблюдается странный парадокс в разрешении  дуэта «Поэт и Друг». Поэт, перейдя тридцатилетний жизненный рубеж, вдруг решается круто поменять свой образ жизни – и впредь «поступать как люди». То есть переходит к выстраиванию традиционной житейской драматургии. И – начинает особенно тянуться к тому Другу, который строит свою биографию нетрадиционно, оставаясь в той или иной степени «замечательным оригиналом» или даже «чудаком». И, кажется, начинает особенно доверять жизненному опыту этого самого Друга. 
Вся житейская драматургия Друга (что Соболевского, что Нащокина) сводится к тому опыту, что жизнь невозможно «выстраивать» идеально – нужно «отдаться жизни как она есть». И в конце концов, всё в ней получится. 
Кажется, что именно такая жизненная позиция была необходима Пушкину в его роковые «преддуэльные» месяцы. И поэтому Друг (вроде Нащокина или Соболевского) действительно мог бы каким-либо образом «уладить» его неразрешимый конфликт. 
Но Нащокин жил в Москве, Соболевский – в Париже. Оба они переживали гибель Поэта как глубочайшую личную утрату.

«Жалкая репетиция»

    И он убит - и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
    Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой,
Сраженный, как и он, безжалостной рукой...
Лермонтов в стихотворении «Смерть Поэта» (1837) прямо сопоставил Пушкина, убитого на дуэли с Дантесом - и Ленского, убитого на дуэли с Онегиным. Многие пушкинские современники не избежали этой аналогии; например, А.С.Хомяков в письме к Н.М. Языкову, передавая известия о гибели Пушкина с горечью назвал происшедшую дуэль «жалкой репетицией Онегина и Ленского».
Дело тут именно в репетиции. Хомяков не придает этому слову собственно «театрального» смысла: здесь разумеется прежде всего его «исконное» происхождение – от латинского repetitio, повторение. Если рассмотреть эту характеристику в более широком контексте переписки Хомякова (живущего в Москве) и Языкова (в Симбирском имении), то особенный интерес приобретает то истолкование, которое дал будущий лидер русского славянофильства всей невеселой «дуэльной» истории.
«Грустное известие пришло из Петербурга, – сообщает один поэт другому 1 февраля 1837 г. – Пушкин стрелялся с каким-то Дантесом, побочным сыном голландского короля. Говорят, что оба ранены тяжело, а Пушкин, кажется, смертельно. Жалкая репетиция Онегина и Ленского, жалкий и слишком ранний конец. Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнию, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями, сам же он себя чувствовал униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться. Жена, вероятно, причина дуэли; впрочем, вела себя хорошо. Бедный Пушкин!»
На основе неточных сплетен и скороспелых известий Хомяков пытается заново пережить те события, за которые Пушкин поплатился жизнью. А.М. Языков в этом отношении жестче: «Пушкину следовало просто уехать из Петербурга от этих подлецов. Этим он спас бы себя и жену: во всем виноват более он сам, нежели толпа холостых гвардионцев, с жадностью бросающихся на женщину. Их можно извинить: они голодны!..» А Николай Языков предпочел не давать нравственных оценок: «Горько и досадно, что он (Пушкин. — В.К.) погиб так безвременно и от руки какого-то пришлеца! История причин его дуэли чрезвычайно темна и, вероятно, останется таковою на веки веков...»
Хомяков (в следующем письме) все докапывается до причин: «Пушкина убили непростительная ветреность его жены (кажется, только ветреность) и гадость общества петербургского. Сам Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму. Но страсть никогда умна быть не может. Он отшатнулся от тех, которые его любили, понимали и окружали дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые его принимали из милости. Тут усыпил он надолго свой дар высокий и погубил жизнь, прежде чем этот дар проснулся (если ему было суждено проснуться)... В последние дни жизни Пушкина 25 000 человек приходили и приезжали справляться об его здоровье. Это все-таки утешительно. По крайней мере, гадость общества не безраскаянная. Не умели сохранить, но умели пожалеть» 1.
Причин гибели Пушкина современники называли несколько – и все с «оговорками»:
- «ветреность его жены» (которая, впрочем, не виновата ни в чём);
- «гадость общества петербургского» (но в чём именно выразилась эта «гадость», даже Хомяков, не любивший Петербурга, не может определенно сказать);
- «его бедное сердце давно измучилось» (но чем именно, тоже сказать трудно!)
- наконец, «сам Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя)».
Но тут же Хомяков, упомянув о «репетиции Онегина и Ленского», вводит и так называемую «инфернальную составляющую» происшедшего: странным образом поэт как будто предчувствовал то, что случится с ним самим, и в главном своем произведении представил как будто «образец» для этой «репетиции».
Массовое сознание сразу же заподозрило в этой истории вмешательство «судьбы» - и вспомнило давнее «предупреждение», данное поэту от лица неких таинственных сил. Наиболее прямо вывел эту формулу литератор следующего поколения М.Н. Лонгинов: «Известно, что Пушкину еще смолоду предсказала гадальщица Кирхгоф, что он погибнет от белого человека. По непонятной игре случая Дантес был вполне «белым человеком», физически и даже политически: он был блондин, кавалергард (следовательно, ходил в белом мундире) и легитимист (цвет кокарды, служащей отличием этой партии, белый)».
Дело тут совсем не в «непонятной игре случая»: искомый «драматизм» этой истории возрастает с прямым введением в нее «высших сил». И неважно даже, что судя по сохранившимся изображениям «белокурость» Жоржа Дантеса не очень уж бросалась в глаза: если нужно для искомой «инфернальности», пусть он и будет «белокурая бестия»!
Впрочем, и особенной «бестией» убийца Пушкина не был. Его приятель, доктор Станислав Моравский писал, что даже внешность его не была привлекательной: «Это был молодой человек ни дурной, ни красивый, довольно высокого роста, неуклюжий в движениях, блондин, с небольшими белокурыми усами. В вицмундире он был еще ничего себе, но... когда надевал парадный мундир и ботфорты, мало кто завидовал его наружности».
У этой легенды вообще особенная слава и несколько «дополняющих» друг друга вариантов. Этот эпизод пушкинского столкновения  с «судьбой», произошедший то ли в 1817-м, то ли в 1819 году, впервые появился в воспоминаниях одного из ближайших приятелей поэта С.А. Соболевского. Не создавший связных мемуаров, Соболевский изложил свою версию в единственной статье с показательным заглавием: «Таинственные приметы в жизни Пушкина». Соболевский рассматривает едва ли не всю жизнь поэта как последовательное «исполнение предсказания» петербургской гадальщицы:
«Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться».
Это же «предсказание» Лев Пушкин, младший брат поэта посчитал одним из важнейших событий в жизни Пушкина «до 1826 года»: «Г-жа Киргоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний и часто об этом рассказывал»
Напротив, П.Б. Мансуров, близко знавший Пушкина именно в эти, петербургские годы, в письме к Соболевскому (опубликованном недавно И.С. Чистовой) свидетельствовал, что Пушкин отнюдь не любил рассказывать об этом эпизоде: «Предсказания Кирхов сделали на Пушкина довольно сильное впечатление, особенно сначала, но в скором времени оно, как нам казалось, совершенно изгладилось. Однако если кто из наших напоминал об этом, ясно видно было, что это ему неприятно; он всячески старался отклонить разговор и, когда не успевал, то сам первый хохотал весьма громко, но для тех, которые его хорошо знали, видно было, что хохот его был принужденный, что и заставляло нас совершенно прекращать всякий намек о прошедшем».
Во всяком случае, этот эпизод пушкинской биографии стал популярным в массовом сознании уже post factum – когда самое грозное из таинственных предсказаний: о преждевременной смерти «от руки высокого белокурого человека» - исполнилось. 
Присутствие в нем некоей «надличностной» и «потусторонней» силы придавало этому эпизоду особенный драматизм – и даже превращало пушкинскую дуэль в высокую трагедию. Правда, «антигерой» этой трагедии – Жорж Дантес – оказывался слишком ничтожен, чтобы олицетворять конфликтное противостояние.
Поэтому многие пушкинские современники изначально стали подозревать, что за фигурой Дантеса скрывался кто-то более грозный и серьезный. От старшей сестры поэта Ольги пошло глухое упоминание о том, что уже в 1834 году стали проявляться «первые шаги страшного заговора людей, положивших стереть Александра Сергеевича с лица земли. <…> Врагам недоставало только слепого орудия. Таким манекеном оказался, наконец, Дентес-Геккерен, появившийся на сцену летом того же года».
И далее: «Враги Пушкина, нуждавшиеся в подставной пике, поняли, что Дантес им очень удобен и может, как нельзя лучше, осуществить их замыслы, вовсе не подозревая, кому именно он служит».
То есть ничтожный Дантес вроде бы «прикрывал» заговор «большого света» против Пушкина. Сам образ «заговора» предполагает неких «заговорщиков», которые собираются на секретные «собрания», где «лелеют» этакие «заветные» мысли: каким образом «извести» великого поэта… Этот странный образ, однако, всерьез возникал в ряде изделий «массового» пушкиноведения: этакие «красные кавалергарды».
Во главе «заговора» становилась некая значительная фигура. В 1930-годы на эту роль «назначали» царя: «Певцоубийца / Царь Николай / Первый» (М. Цветаева, 1931). Лет через пятьдесят, когда стало понятно, что царь в данном случае не очень подходит, – появились истолкования последних дней жизни Пушкина как «поединок с С.С. Уваровым» (этот поединок подробно разобран в большом документальном романе). Потом возникли «масоны» и их «вождь»: министр иностранных дел К.В. Нессельроде…
При этом, легенда о «заговоре» - даже если «во главе» его оказывались «сильные» противники (царь – или два главных министра!) – тоже не казалась массовому сознанию «достаточной»: что значат эти влиятельные особы в сравнении с жизнью великого национального поэта? А если обратиться к простейшим фактам, то и вовсе оказывалось, что «заговорщики» как-то уж очень плохо подходили к «трагическому» конфликту.
Пушкинская дуэль была вызвана известным «пасквилем» («дипломом»), который был получен Пушкиным (и некоторыми его знакомыми) 4 ноября 1836 года. Кто изготовил этот «пасквиль» - до сих пор не выяснено. Но некоторые детали свидетельствуют, что неведомый недруг Пушкина не был очень уж властным и богатым человеком. Вот что заметил, например, видный историк Р.Г. Скрынников:
«Участники драмы засвидетельствовали, что оригинал “диплома” был сделан на очень дорогой “посольской” бумаге, а копии — на гораздо более дешевой и общедоступной. Это наблюдение может послужить косвенной уликой в предпринятом расследовании. Определенно к составлению пасквиля была причастна бюрократия, но, по-видимому, не высшая бюрократия и знать — министры, князья-Рюриковичи и пр., — а мелкая шушера, те, кого называли “кувшинное рыло”, завистники, мздоимцы, чуждые культуре. Под рукой у них не оказалось десятка листов дорогой бумаги, на которой писали чиновники более высокого ранга, и им пришлось довольствоваться бумагой разного сорта».
Но как-то трудно представить Пушкина, гибнущего в результате целенаправленного «заговора», исходящего от «кувшинных рыл». Поэтому культурная мысль поневоле обратилась к инфернальной миссии судьбы, явленной поэту в знаменитом «пророчестве».

						*
И.С. Чистова соотнесла это «сбывшееся» пророчество в пушкинской жизни с тем историческим «пророчеством», которое Пушкин за пятнадцать лет до гибели «проиграл» литературно: «Надо думать, он помнил об этом и в 1822 г., когда писал “Песнь о Вещем Олеге”, и зимой 1836-1837 гг.» 
В самом деле: знаменитая пушкинская баллада несет в себе идею неизбежности – что бы ни делал Вещий Олег, чтобы «отвести» от себя предсказанный конец («Но примешь ты смерть от коня своего»), – ничего изменить невозможно. «Не только до, но и после предсказания, – пишет А.И. Журавлева, – он ведет себя так, как только можно пожелать. Даже то, что он отсылает коня, вполне естественно. Больше того — это ведь, в сущности, знак уважения к предсказанию. Пушкинской балладе чужда назидательность: читатель никак не может “поправить” Олега (“не сделай он того-то и того-то — и не случилось бы ничего плохого”). У Пушкина очень четко представлены те самые условия игры, разграничение прав человека и судьбы, без которых редко обходится баллада».
Балладная ситуация оголена у Пушкина до элементарной логической истины: Олег не просто удачливый победитель и великий вождь – он еще и обыкновенный смертный. И если уж он непременно хочет узнать, какая смерть ему предназначена, то вот ему ответ: ты умрешь так-то и так-то! «Условия игры» представлены, что называется, открыто. Пушкин как будто хочет утвердить идею о закономерности чудесного. «Таинственная примета» имеет такое же право на существование, как и самый обыденный факт. Но когда «предсказание» исполняется, оно получает гораздо большее право на внимание окружающих, чем этот самый «обыденный факт».
В 1836 гг. Пушкин вызывал на поединок графа В.А. Соллогуба, затем С.С. Хлюстина и даже князя Н.Г. Репнина, героя Отечественной войны, который был на двадцать лет старше поэта. В этих вызовах он тоже защищал свою честь. Более того: оказывался в ситуации невольника чести (как очень точно определил эту ситуацию Лермонтов).
Своё письмо к князю Репнину (где он требовал объяснений по поводу возникших сплетен) Пушкин начал прямым указанием на необходимость защиты чести: «…Как дворянин и отец семейства, я должен блюсти мою честь и то имя, которое оставлю моим детям» (XVI, 83; 382). Другому своему «противнику» юному Владимиру Соллогубу поэт пояснил, что находится в полной зависимости от света и светского мнения. «Неужели вы думаете, — сказал он, — что мне весело стреляться? Да что делать. Я имею несчастье быть человеком публичным, и, знаете, это хуже, чем быть публичной женщиной». Зависимость от общественного мнения и обеспечивала синдром невольника чести. Помимо всего прочего, это означало находиться в зависимости от вопросов «чести» - даже и ложно понимаемой обществом: «Но дико светская вражда / Боится ложного стыда» (VI, 129).
Все предшествующие дуэли Пушкина по большей части не имели ни серьезных поводов, ни драматических последствий. Все они так или иначе были им «проиграны» в самых разных литературных созданиях – от «Руслана и Людмилы» (поединок Руслана и Рогдая) до «Капитанской дочки». Пушкин обращался к сюжету защиты чести путем поединка равных. И важной стороной описания этих поединков оказывалось именно участие в нем Поэта.
Поединок, который ведет «не-поэт», интересен лишь во внешних проявлениях. Вот типичный «не-поэт» - Альбер из «Скупого рыцаря», человек «эпохи турниров», в которую подобные поединки стали восприниматься как развлечения. Свою «публичность» Альбер удовлетворяет как раз на поединках – и ему, необеспеченному дворянину, недостает некоторых «профессиональных» атрибутов: «шлема», «нагрудника», нового коня. О пробитом на турнире шлеме он и страдает, завидуя своему поверженному противнику следующим образом:
А всё ж он не в убытке; 
Его нагрудник цел венецианский, 
А грудь своя: гроша ему не стоит… (VII, 101)
«Не-поэта» нельзя упрекнуть в трусости: он вовсе не боится смерти и не особенно дорожит жизнью. Но стимулы его действий – слишком уж «материальны»: «Взбесился я за поврежденный шлем» (VII, 102). Альбер внутренне не способен самоопределиться в качестве подвижника «духовного» начала. Не случайно отец его (тоже являющийся «рыцарем» вполне «материальных» ценностей) характеризует его как «расточителя молодого», окруженного «толпой ласкателей, придворных жадных» (VII, 112). Из противостояния двух адептов «материальных» ценностей – подлинной «дуэли» не получается. Возникает лишь нечто уродливое, когда рыцарская перчатка (символ чести!) оказывается даром («Вот первый дар отца» - VII, 119), а сам «поединок» - чем-то неслыханным даже в те «рыцарские времена»: «Сын принял вызов старого отца!». 
Иное дело – если героем поединка становится Поэт. Таковым, как отметила еще А.А. Ахматова, выведен Дон Гуан из «Каменного гостя». Этот «бессовестный, безбожный Дон Гуан» - к тому же ещё и опытнейший бретер, некогда убивший на дуэли (как он вспоминает) Командора и убивающий на дуэли же «его родного брата» Дон Карлоса. При этом – Пушкин ни единым словом не объясняет причин ни той, ни другой дуэли. Дона Анна не могла быть такой причиной: Гуан ее прежде никогда не видел. Дуэльная же ситуация Гуана и Карлоса разыгрывается тут же, без объяснения причин – лишь только первый (тоже не знакомый со вторым) появляется в доме Лауры (и Карлос слышит его имя):
Дон Карлос
Как! Дон Гуан!..
Дон Гуан
Лаура, милый друг!..
(Целует  ее.) 
Кто у тебя, моя Лаура?
Дон Карлос 
     Я,
Дон Карлос.
Дон Гуан
Вот нечаянная встреча!
Я завтра весь к твоим услугам.
Дон Карлос
    Нет! 
Теперь — сейчас.
Лаура
Дон Карлос, перестаньте! 
Вы не на улице — вы у меня — 
Извольте выдти вон.
Дон Карлос (ее не слушая)
Я жду. Ну что ж, 
Ведь ты при шпаге.
Дон Гуан
Ежели тебе 
Не терпится, изволь.
(Бьются.)
Сам поединок проходит еще более стремительно; он подчеркнуто «мгновенен»:
 Лаура
Ай! Ай! Гуан!.. 
(Кидается на постелю. Дон Карлос падает.)
Дон Гуан 
Вставай, Лаура, кончено. (VII, 149-150)
В данном случае противник Дон Гуана – откровенный «прозаик» (что видно из серии рациональных «предостережений», которые он изрекает в разговоре с Лаурой). С ним у Поэта разговор короткий: «Наткнулся мне на шпагу он и замер…» (VII, 153). Таким же образом он убил на дуэли и прежнего Командора – его тогда звали Дон Альвар Де Сольва. Ставши Командором – он, правда, изменился: при жизни «мал был и щедушен», а ставши статуей, перешел в иное качество: «Каким он здесь представлен исполином!.. (VII, 153). То есть стал олицетворением той «инфернальной составляющей», которая вошла как в любовный, так и в «дуэльный» сюжет.
Рядовой, обыденный поединок превращается в схватку непримиримых позиций перед лицом Бога и Дьявола. Причем, эта схватка обретает роковые черты – что отметила та же Ахматова: «…если бы Дон Гуана убил Дон Карлос – никакой трагедии бы не было, а было бы нечто вроде “Les Marrons du feu” Мюссе, которыми Пушкин так восхищался в 1830 году за отсутствие нравоучения и где донжуановский герой (“Mais c'est du don Juan”) гибнет случайно и бессмысленно. Пушкинский Дон Гуан гибнет не случайно и не бессмысленно. Статуя Командора — символ возмездия, но если бы еще на кладбище она увлекла с собой Дон Гуана, то тоже еще не было бы трагедии, а скорее театр ужасов или l'Ateista fulminado средневековой мистерии. <…> Гуан не смерти и не посмертной кары испугался, а потери счастья. Оттого-то его последнее слово: “о Дона Анна!” И Пушкин ставит его в то единственное (по Пушкину) положение, когда гибель ужасает его героя. И вдруг мы узнаем в этом нечто очень хорошо нам известное. Пушкин сам дает мотивированное и исчерпывающее объяснение развязке трагедии. “Каменный гость” помечен 4 ноября 1830 года, а в середине октября Пушкин написал “Выстрел”, автобиографичность которого никто не оспаривает. Герой “Выстрела” Сильвио говорит: “Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем <...> Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!” Из этого можно заключить, что Пушкин считал гибель только тогда страшной, когда есть счастье».
Вызов Дон Гуана статуе Командора – не просто повторение его прошедшей дуэли с Дон Альваром Де Сольва. В этой «инфернальной» дуэли герой обречен. Во-первых, потому, что невольно стал персонажем схватки непримиримых позиций перед лицом Бога и Дьявола. А во-вторых, потому, что, завоевав Дону Анну, он обрел, наконец, счастье.
На гребне обретения счастья гибнет и другой пушкинский Поэт:
				Он счастлив был. Чрез две недели
				Назначен был счастливый срок… (VI, 94).
В «сухом остатке» этого события остается грустный факт: «Поэт, задумчивый мечтатель / Убит приятельской рукой!» (VI, 134).
В отличие от «маленькой трагедии», в «Онегине» не остается места для какой-либо «инфернальности» или вмешательства высших сил. Всё – до предела обыденно, буднично, нелепо. Грустный факт совершается, что называется, «по глупости». Но всё равно кажется, будто эту «глупость» кто-то специально организовал…
В самом деле: тут тоже «причины к дуэли порядочной не было». В качестве повода выступила искусственно вызванная ревность. Онегин, раздосадованный на приятеля, «поклялся Ленского взбесить» - и, соответственно, «отомстить» (VI, 111). Но за что? Повод возникает буквально «из ничего». Поэт и «не-поэт» (в роли последнего выступает Онегин) мирно беседуют тихим январским вечером. Распивают аи, раскуривают трубки, греются у камина, разговаривают «ни о чем»: «Люблю я дружеские враки / И дружеский бокал вина…» (VI, 93) Посреди этих «врак» Ленский вспоминает о предстоящих именинах Татьяны и приглашает Онегина: «… и нет причины / Тебе на зов не приезжать». Тот отказывается: «Но куча будет там народу / И всякого такого сброду...» Ленский, настаивая, произносит роковую фразу: «И, никого, уверен я! / Кто будет там? своя семья»...  
Против своей семьи Онегин вроде бы ничего не имеет - и попадает на сборище, в котором присутствуют и чета «толстых Пустяковых», и «семья Памфила Харликова», и «мосье Трике», и литературные «Скотинины, чета седая», «мой брат двоюродный Буянов», и не самые достойные в нравственном отношении Гвоздин, Флянов, «уездный франтик Петушков», и «ротный командир» со своей «полковой музыкой»... Хорошенькая «семейка»! Онегин много сил потратил, чтобы в свое время «отвадить» от дома этих докучливых соседей, - а они, оказывается, своя семья, съехавшаяся на «родственные» именины и оставшаяся ночевать «по-семейному»... Разве мог Онегин простить Ленскому такой обман? И – не простил, и взбесил-таки Ленского, и спровоцировал злополучный вызов. А потом «в это дело вмешался старый дуэлист» (из той же своей семьи) - и фарс обернулся трагедией. Все началось со злополучной реплики «уговаривающего» Ленского, который, однако, нимало не удивлен составом своей семьи и чувствует себя здесь вполне комфортно.
Нам уже приходилось писать, что злополучное высказывание Ленского имеет литературное происхождение: оно пришло в пушкинский роман из комедии А.А. Шаховского «Своя семья или Замужняя невеста» (1818). С литературной, точки зрения сочетание своя семья приобретало глубокий смысл. Это - феномен «пёстрого» и противоречивого соединения разных людей, возможного только в провинциальной России. Только в глуши могут появиться «от делать нечего друзья» - Онегин и Ленский: в столичном Петербурге они вряд ли сблизились бы. Дружба эта трогательна, как всякая дружба. Но - зыбка: малейшее непонимание, даже недоразумение, может привести к печальному исходу. И любовь в этой системе отношений зыбка: одну из сестер Лариных увозит невесть откуда взявшийся улан, а другая, отказав представителям своей семьи Буянову и Петушкову, влюбляется в Онегина и соглашается на брак с «толстым генералом» - именно потому, что те не собираются к этой «семье» принадлежать. И внутри своей семьи - тоже всё размыто. Ленский может с равным успехом стать и великим поэтом, и заурядным обывателем - ни один из этих путей не заказан. Тут может произойти и «превращение» столичной жеманницы в патриархальную хозяйку - но не исключены и обратные «превращения»...
И дело вовсе не в конкретных представителях: «толстый Пустяков» и «франтик Петушков» ничуть не хуже завсегдатаев московских «родственных обедов» или петербургских «светских раутов». Дело в общей системе объединительных отношений: своя семья наиболее простым способом выражает тот уникальный российский мир, внутри которого «благо смешано со злом» самым причудливым образом...
Из всех возможностей бытия в рамках своей семьи Ленский выбрал самую удобную и самую безответственную роль «юноши-поэта», своего рода большого ребенка, которому «позволено» неадекватно относиться к окружающему миру. А потому ему легко и хорошо в сиюминутной ситуации «непонимания». Точно так же, как Онегин не понял его рокового выражения, так и он не понял его стереотипа светского поведения - и элементарное «волокитство», принятое на петербургских балах, оценил как измену. Здесь для него - как для деревенского жителя - особенно важно мнение окружающих («Все в изумленьи»): как они оценят «странное с Ольгой поведенье» его приятеля, да и самой Ольги («Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, / Кокетка, ветреный ребенок!..»)?.. Он где-то слышал, что уважающие свою честь люди в таких случаях вызывают на дуэль, - и тут же готова дуэль:
					Пистолетов пара,
				Две пули – больше ничего –
				Вдруг разрешат судьбу его (VI, 116).
Послав «короткий вызов», Ленский ведет себя самым неразумным образом: мотив «защиты чести» не входил в комплекс его поэтической психологии. Он выбирает секундантом Зарецкого, человека опытного, сильного и вздорного, который тут же «нейтрализовал» попытки Онегина уклониться от глупого поединка. Получив согласие и «кипя враждой нетерпеливой», Ленский, как ребенок, не может тут же не продемонстрировать своих чувств: «решась кокетку ненавидеть», он тут же «очутился у соседок» (VI, 122-123).
А потом дело и вовсе запуталось. Оказывается, что Ольга не обратила ни малейшего внимания на онегинские выходки, - она «ну точно та же, что была». И Ленскому уже нечего противопоставить ситуации, даже и поэтически. Он пытается представить былого приятеля как «развратителя», «червя презренного» - и сам в глубине души не верит собственным «обличениям»... Он просто не понял, что произошло. 
На дуэли Ленский вполне серьезен - как серьезен бывает ребенок, стреляющий из игрушечного пистолета: дуэль не входит в его поэтический и житейский опыт... Но пистолеты, на беду, настоящие, - а условия дуэли, составленные Зарецким, рассчитаны на дуэльный автоматизм опытного человека, на того же Онегина, поднаторевшего в «брани»:
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
“Теперь сходитесь”.
                                 Хладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени,
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал тихо целить... (VI, 129-130)
Простейший арифметический подсчет показывает, что между противниками осталось всего лишь 14 шагов - около 10 метров... В этих экстремальных обстоятельствах, когда «Лепажа стволы роковые» так близко, Ленский вовсе бессилен. И «развратитель», будучи опытным дуэлянтом, убивает его - точно так же, как он и сам бы убил, совсем не желая этого... А секундант, который только что, для развлечения в кругу своей семьи, разыграл этот трагический фарс «в строгих правилах искусства», ограничивается прозаической репликой, лишенной не только «высоких чувств», но и элементарной жалости:
                       “Ну, что ж? убит”, решил сосед... (VI, 132)
Вот и вся дуэльная история Онегина и Ленского, «жалкую репетицию» которой, по замечанию Хомякова, Пушкин воплотил в собственной дуэли и «погиб так безвременно и от руки какого-то пришлеца». В романе в стихах нет даже и намека на сверхъестественные силы, – но и здесь не обошлось без «инфернальной составляющей».
В самом деле: описанная цепь событий как будто раскрывает существенную сторону русской жизни, которая – в отношении к общей логике жизненных отношений людей друг с другом – стоит как-то «боком» к ним. «Но дико светская вражда / Боится ложного стыда», - замечает автор по поводу «странностей» происходящей дуэли. «Вражда» Онегина и Ленского производит странное впечатление – прежде всего, потому, что возникла из-за взаимного непонимания друг друга «по мелочам». Сначала Онегин не понял этики провинциальных отношений и «поклялся взбесить» Ленского. Потом Ленский не понял друга, приблизившегося «к минуте мщенья», потому что не ведает тех «правил», которые приняты в петербургском «свете». Пославший сгоряча «короткий вызов» Онегину, вскорости (после новой встречи с Ольгой) поэт ощутил некоторую поспешность своего поступка; Онегин, спешно ответивший согласием принять этот вздорный вызов, тоже «был недоволен сам собой». Но оба оказались в руках носителя «морали» «старого дуэлиста»: тот - «сплетник» и пущенная им «сплетня» может повлиять на их репутацию («Но шепот, хохотня глупцов…»). И Онегин, и Ленский оказываются в плену представлений о «чести» – и хотя оба они считают их дурацкими, вынуждены им повиноваться. И оба готовятся: один к будущей смерти, другой к неизбежной «тоске безумных сожалений»… 
А та «кокетка, ветреный ребенок», из-за которой всё это и случилось, – она и вовсе ни при чем, и вскоре выходит замуж за неизвестно откуда взявшегося «улана»:
				И вот уж с ним пред алтарем
				Она стыдливо под венцом
				Стоит с поникшей головою, 
				С огнем в потупленных очах,
				С улыбкой легкой на устах (VI, 142-143).
В.В. Набоков, приведя эти строки, не смог удержаться от «абсолютно ненаучного комментария»: «Чудовищная сценка. Далеко же мы ушли от первоначального образа наивной Оленьки, безгрешной прелестницы, резвящейся с юным Владимиром средь древних дерев родового парка. Теперь в Ольге, странным образом изменившейся после того кошмарного бала, есть что-то от коварного бесенка. Что должна означать эта улыбка легкая! Откуда у девы такой огонь! Уж не предположить ли нам, — а я считаю, что так и следует сделать, — что улану несладко придется с такою невестой — хитрой нимфой, опасной кокеткой, вроде той, каковою станет жена самого Пушкина пару лет спустя (1831-1837)?»
Как ни странно, но эта самая (из своей семьи) «прелестница» кажется чуткому Набокову почти что «инфернальницей», символизирующей подобные – происшедшие уже или готовые произойти – обыденные трагедии.
Жизнь почему-то организована таким странным и противоестественным образом, что смешное и трагическое в ней оказываются рядом. Непонимание людьми друг друга приобретает форму «ложного стыда», от которого эти люди никак не могут освободиться и во имя «ложного стыда» готовы стать врагами друг другу. Каким-то странным образом получается, что в «русской жизни» врагами быть более естественно, чем друзьями. А непонимание людьми друг друга оказывается более естественным, чем понимание. В «непонимании» даже как-то больше сочувствия. А это, в свою очередь, означает, что люди, живущие в «непонимающем» обществе, обречены совершать такие поступки, которые обрекут их на «тоску безумных сожалений». А «пружиной чести» оказывается «общественное мненье», «своя семья», которые и определяют искомое непонимание:
				И вот на чем вертится мир! (VI, 122)
Они-то, в сущности, и становятся той «инфернальной составляющей», которая в иных ситуациях оказывается посильнее всяких «заговоров» - кто бы их ни возглавлял!
В «Капитанской дочке» - дуэль между Поэтом и не-поэтом изображена откровенно иронически. Пушкин как будто переосмысливает с легкой усмешкой ту невеселую истину, которая была открыта им в «Онегине». Ирония начинается уже с эпиграфа, в котором Пушкина привлекла какофония соединения иностранного словечка «позитура» с откровенно идиотской установкой:
— Ин изволь и стань же в позитуру. 
Посмотришь, проколю как я твою фигуру!
Нелепость предложения очевидна: нужно ли становиться «в позитуру», чтобы дождаться, чтобы тебя «прокололи»? Между тем, всякая дуэль основана на «позитуре» - и наружной, и внутренней.
Поводом для дуэли Гринева (Поэта) и Швабрина (не-поэта) становится литературное произведение Поэта – песенка, посвященная дочери коменданта крепости. Не-поэт тотчас же высмеивает это творение, а поскольку он является еще и циником, то он мимоходом еще и оскорбляет честь дамы, за которую Поэт вступается. При этом дуэльная ситуация выглядит забавно. Поэт отправляется искать секунданта и находит «благоразумного поручика» за полезным занятием: «по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушения на зиму». Иван Игнатьич - отнюдь не Зарецкий из «Онегина» и подходит к дуэли с позиции здравого смысла: поединок, призванный потрафить самолюбию, абсурден: 
«Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уже помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?» (VIII, 302).
Сцена «переговоров с секундантом», и дальнейшее выглядит пародией на «дуэльный сюжет». Для старого офицера поединок ничем не отличается от парного боя во время войны. Только он бессмыслен и неправеден. «Да зачем же мне тут быть свидетелем? – вопрошает Иван Игнатьич.— С какой стати? Люди дерутся; что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся» (VIII, 302).
Для обывательских представлений дуэль – это обыкновенное «смертоубийство», в котором не предполагается участие каких-то «демонических» сил. «Бог знает какой грех его попутал, – рассуждает Василиса Егоровна о Швабрине, – он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет» (VIII, 295). Для обыкновенного человека в дуэльном злодеянии не может быть никакой составляющей «чести» - какая же в «грехе» «честь»? 
Но таково же представление и Льва Толстого, который в трактате «Что такое искусство?» (1897) оценил Пушкина как «человека больше чем легких нравов» - то есть не «нравственного». И, в частности, за то, что «умер он на дуэли, т.е. при покушении на убийство другого человека». 
Толстой рассуждал от лица «грамотного мещанина», то есть человека того же приблизительно круга, к какому принадлежит Василиса Егоровна. Именно она олицетворяет в этом кругу (понравившемся герою «Капитанской дочки») «свою семью» и то самое «общественное мненье», которое, ставши «нашим кумиром», несет в себе «инфернальную составляющую».
В самом деле: как бы это «мненье» вело себя, если бы дуэль закончилась смертельным исходом? Если бы, допустим, Гринев «заколол» Швабрина? «Общественное мненье» тотчас бы обвинило его в «смертоубийстве» и «грехе». Самому Швабрину в этом отношении проще: он уже носит на себе эти обвинения. А если бы Швабрин «заколол» Гринева, то и в этом случае герой был бы нравственно обвинен, поскольку умер «при покушении на убийство другого человека»… В данном случае сам факт смерти становится основой представления о «грехе» и соответственном «бесчестии».

						*
Пушкин завершил работу над «Капитанской дочкой» 19 октября 1836 года. Через две с небольшим недели он получил анонимный «пасквиль» - и развернулась его собственная «дуэльная история», во время которой он уже не мог заниматься серьезным литературным трудом. А еще через три неполных месяца – всё закончилось. Он вставал на дуэльный барьер много раз. Но Бог его хранил - каждый раз поединки разрешались «сами собою». Ни его никто не убил и не ранил – ни он. И только его последняя дуэль имела результат. Но результат менее всего желанный – «погиб Поэт».
«Исследователи многих поколений обращались к истории пушкинской дуэли» - констатировал автор последней монументальной монографии Р.Г. Скрынников. Знаменитый пушкинист П.Е. Щеголев посвятил этой теме фундаментальную двухтомную монографию «Дуэль и смерть Пушкина» (1928), которая сохранила значение до наших дней. Исследователь впервые собрал и систематизировал огромный фактический материал. Но тема оказалась далеко не «закрытой». 
В последние годы тему последней дуэли и семейной трагедии Пушкина «оккупировали» женщины. Именно им принадлежат наиболее яркие и существенные работы последних десятилетий: книга С.Л. Абрамович о предыстории дуэли, выдержавшая четыре издания, статьи Э.Г. Герштейн, ряд «академических» заметок Р.В. Иезуитовой, Я.Л. Левкович, А. Глассе. Наконец, книга Серены Витале, которая нашла и опубликовала неизвестные письма Жоржа Дантеса к его приемному отцу барону Геккерну (много лет хранившиеся в семейном архиве Геккернов). Кажется, что в данном случае вмешательство женщин далеко не случайно.
Предыстория последней пушкинской дуэли – самая изученная и документированная «семейная история» в русской культуре. Периодически возникавшие попытки обнаружить в ней какой-то «заговор» вовсе не превращали эту семейную историю в «политическую». Весь антураж «семейственности» здесь налицо: Поэт, отец четверых детей, запутавшийся в долгах и безденежье; его красавица-жена, не очень опытная светская кокетка; соперник поэта — красавец-француз, кавалергард, гроза женщин... Как тут уйти от «семейственности», если множество шедевров мировой литературы представили целый ряд подобных сюжетов? И стоит ли выяснять, была ли «она» верной Поэту или «изменяла» ему? Ни в «Онегине», ни в «Капитанской дочке» такой «измены» не подразумевалось, – но женская верность от поединка не избавила.
Общую и совершенно точную «расстановку сил» в роковой дуэли представил уже Лермонтов: «Поэт», «невольник чести» и светский хлыщ, заброшенный в Россию «на ловлю счастья и чинов». На этой трагической основе была соткана большая и прочная ткань в виде монографии помянутого Щеголева: в ней оказалась систематизирована основа событий, прошита их канва, намечен основной рисунок. Осталось по этой, сотканной и скроенной уже, ткани вышить соответствующие орнаментальные узоры. А с такими делами, естественно, женщины во все времена справлялись лучше мужчин.
Женщины, например, привыкли избегать окончательных оценок и «приговоров», понимая, что в «семейственных» делах такие «приговоры» совершенно невозможны. Собрался, например, Щеголев окончательно определить автора того «диплома рогоносца», который был послан Пушкину и стал катализатором дальнейшей трагедии. Определить, ткнуть пальцем и, соответственно, возгласить: вот он, «всей крови заводчик»! Будучи в приятельских отношениях с экспертом-почерковедом А.А. Скальковым, Щеголев (по свидетельству М.А. Цявловского) попросил того произвести соответствующую экспертизу почерка автора «диплома» — и письма князя П.В. Долгорукова (на него указывала молва). Криминалист исследование провел. В третьем издании книги Щеголева были напечатаны его результаты с приведением соответствующих факсимиле. Судебная экспертиза признала, что почерк на пасквилях принадлежал Долгорукову. Результаты, впрочем, никого не убедили. Позднее были призваны новые эксперты, которые решительно опровергли выводы Скалькова… 
Мужское вмешательство, между прочим, часто бывает некстати. Попытался, например, Ю.М. Лотман и замечательном отклике на первое издание книги С.Л. Абрамович расставить все точки над «i». В частности, он без околичностей указал на то, что старый посланник Геккерн был педераст и именно по этой причине покровительствовал Дантесу, находясь с ним в нетрадиционной сексуальной связи. Указание на это обстоятельство, соотнесенное с конкретными страницами преддуэльной интриги, позволило исследователю непротиворечиво объяснить многие «загадки» этой истории.
Женщины тихо игнорировали подобные наблюдения. Ни С.Л. Абрамович, переиздавая свою книгу, ни Э.Г. Герштейн, составляя на нее «критические заметки», ни даже С. Витале, нашедшая письма Дантеса к Геккерну, подтверждающие это «некрасивое» обстоятельство, не ухватились за этот факт. С. Витале доказывает даже, что в любви к жене Пушкина Дантес был вполне искренен. То бишь беззаветно любил: и Геккерна, и Натали, и потом Екатерину. Одно слово — француз. Там, где мужчины ищут масонов и заговор «извне», там женщины пробуют разобраться, исходя из внутренних, семейных «резервов». 
И то, что женщины-исследователи настаивают на «семейственной» основе затейливой дуэльной истории, не дозволяя вводить в нее извне всяческих «министерских» или «масонских» заговоров, — оказывается наиболее близким к истине. Из книги С.Л. Абрамович встает облик Пушкина, загнанного в угол житейскими неурядицами и материальными затруднениями, человека, которому в последние месяцы жизни очень «не везло». Из «критических заметок» Э.Г. Герштейн – облик Пушкина, страдавшего от пустых светских сплетен и подавленного этими сплетнями. А С. Витале особенно близка «пуговица Пушкина». Несколькими мемуаристами была замечена показательная деталь: когда поэт гулял в последние месяцы жизни по Невскому Проспекту, на его бекеше, сзади, не было одной пуговицы... Что это, как не символ? Живет человек в женском окружении (сразу три сестры Гончаровы – в его квартире!), а заметить отсутствие пуговицы некому.
«Неухоженный» Пушкин. И это тоже – неизбежная «составляющая» роковой дуэли.
На фоне этой «неухоженности» по-иному предстают известные персонажи «преддуэльной» истории. Вот – Натали: юная, не искушенная в семейных заботах красавица, попавшая в столь соблазнительный «большой  свет». С. Витале называет ее «женщинка», «кружевная душа» - «при всем желании мы не можем обвинять, ненавидеть или презирать Натали за  то, что она не смогла соответствовать требуемому образцу, этому поэтическому, никогда не существовавшему образцу».
И Дантес – никакой не прирожденный «убийца». Просто красивый молодой человек, не умный, но веселый и добродушный, экспансивный и безработный, немножко циник, немножко «дамский угодник» и танцор — иностранец, «подобный сотням беглецов»... Он даже не очень понимал собственную роль в происходящей истории…
И даже автор злополучного «пасквиля» — так ли уж важно, в конце концов, кто именно взял на себя роль персонифицированного «выразителя» светской сплетни? Он просто конкретизировал в составленном им «дипломе рогоносца» то «отсутствие воздуха», убившее Пушкина, о котором писал Александр Блок…
Словом, в конце концов, случилась всё та же «жалкая репетиция»…

«Русский дух»
						
Д.И. Писарев в статье «Пушкин и Белинский» настаивал на том, что название «энциклопедия русской жизни» не может быть применено к пушкинскому роману в стихах. По его разумению, Пушкин представил только некое «собрание» бытовых мелочей («очень подробные сведения о столичных ресторанах, о танцовщице Истоминой, которая летает по сцене «как пух от уст Эола», о том, что варенье подается на блюдечках, а брусничная вода в кувшине» и т.п.): «Всё это описано чрезвычайно живо и весело, но ведь этого мало; чтобы нарисовать историческую картину, надо быть не только внимательным наблюдателем…»
Сам Писарев, как кажется, не был и «внимательным наблюдателем» - иначе он непременно обнаружил бы, что сама так называемая «русская жизнь» в пушкинском романе отразилась в несколько «кривом зеркале» каких-то неясных национальных пристрастий. Вот характеристика «русской души» главной героини:
			Татьяна (русская душою,
			Сама не зная почему)
			С ее холодною красою
			Любила русскую зиму… (VI, 93)
Не зиму любила, «не зная почему», а русская – «не зная почему». Пушкин еще в черновой рукописи определил пунктуацию этой «формулы», хотя, вероятно, долго искал ее: первоначально второй стих здесь был четвертым, а четвертый вторым (VI, 380). «Русский душою» человек не может логически «расчислить» данности русской ментальности, то есть неспособен найти логически определяемые критерии собственной национальной самоидентификации. И в самом деле: эти данности не содержатся, например, в лингвистической сфере. Та же «русская» Татьяна привыкла жить своею «любовью» - а «доныне дамская любовь не изъяснялася по-русски». Поэтому и «русская душою» героиня –
			Она по-русски плохо знала,
			Журналов наших не читала,
			И выражалася с трудом
			На языке своем родном… (VI, 63)
Не только Татьяна, но и окружающие ее русские «соседи», как будто отдают предпочтение инонациональной ментальности. Стоит появиться в их окружении человеку, манера поведения которого отлична от них, обучавшемуся в Геттингене Ленскому, как
			Все дочек прочили своих
			За полурусского соседа (VI, 36)
«Полурусский» в данном случае – синоним образованного: именно своим «немецким» образованием Ленский отличается от окружающих. Между тем, оценка окружающих русских глазами полурусских не отличается восторженностью: общение с ними может принести разве что «скуку»:
			«Простая русская семья,
			К гостям усердие большое,
			Варенье, вечный разговор
			Про дождь, про лен, про скотный двор…» (VI, 51)
Над последними стихами первой строфы главы третьей Пушкин долго работал: никак не давалась формулировка конечного «пуанта». В беловой рукописи представлен вариант: «В гостиной сальная свеча / И к чаю горы кулича» (VI, 573). В черновиках – еще более разнообразные данности первоначальной характеристики: «Усердно скучная семья», «Старух усердие простое». И наконец – весьма интересное имя:
			Варенье, сальная свеча
			Помин про Саву Ильича (VI, 303)
«Странная фигура этот Сава (или Савва, святой покровитель Сербии), сын Ильи» - восклицает в своем комментарии В.В. Набоков. В одном из беловых вариантов «Савой» первоначально именовался покойный отец Татьяны («Смиренный грешник Сава <?>Ларин» - VI, 571).  «Помин» в данном случае не что иное, как обыденное семейное воспоминание о покойном «старом барине», долженствующие выбить «слезу».
Между тем, в контексте биографии самого Пушкина это имя вызывало дополнительные исторические ассоциации. «Савой» по-семейному называли двоюродного деда поэта Исаака Абрамовича Ганнибала (с этим именем, вероятно, связано и название соседней с Михайловским Савкиной горки). А прозвание это возникло в память стольника Саввы Лукича Владиславича-Рагузинского, который в начале XVIII в. привез в Россию Абрама Ганнибала. Так что для Пушкина этот «помин» осложнялся еще и указанием на яркие биографические «данности» семейной истории, «параллельной» истории России.
Бытие «простой русской семьи», ориентированной на историю, являло собою в представлении Пушкина, некий «остановленный мир», в пределах которого лишними оказывались и «модные» веяния, и обширное «образование». Пример тому – история матери Татьяны, московской модницы, ставшей провинциальной барыней и запросто вошедшей в традиционный, удаленный от моды, быт, который не требует особенного образования: не нужно его ни для того, чтобы открыть «тайну, как супругом самодержавно управлять», ни для того, чтобы в рамках раз навсегда сложившегося хозяйства выдумывать ту или иную «затею сельской остроты». Быт «деревенского старожила», который «лет сорок с ключницей бранился, в окно смотрел и мух давил» немногим отличается, как отметил Белинский, от его «загробного» быта: «Этот мир, вкушаемый под камнем, был продолжением того же самого мира, которым добрый барин наслаждался при жизни под татарским халатом».
Но остановленный мир русской жизни, ознаменованный такими «сигналами», как «варенье», «сальная свеча», «помин», - имеет и важный нравственный показатель: это мир добрый и «незлобивый». Даже отталкивающие Онегина обыкновения, принятые в этом мире (как, например, обыкновение оставлять гостей на ночлег после званого вечера и обильного угощения), в сущности, не только показатели «усердия» к гостям, но и элементарной «доброты»: не на улицу же выставлять людей на ночь глядя? Эта «доброта», создающая для носителей этого «остановленного мира» значительные неудобства («Ночлег отводят от сеней / До самой девичьи…» - VI, 117), вместе с тем, ярко его характеризует.
Показательно, что представители иной национальности, попавшие в границы этого мира, либо становятся в нем вполне «своими» и мало отличаются от него (как «истинный француз» мосье Трике, «остряк, недавно из Тамбова», неотличимый от других членов «семьи Памфила Харликова» и даже спать ложащийся, как заправский старожил, «в фуфайке, в старом колпаке» - VI, 117), либо – как «неизвестный» камердинер Онегина «француз Гильо» - оказываются абсолютно «лишними» и вполне бесполезными здесь. Такими же бесполезными становятся и упомянутые в черновиках «дура Английской породы» или «своенравная Мамзель», которых в воспитании сестер Лариных не без успеха заменяет няня «Фадеевна» (VI, 287-288). 
Непонятным остается, правда, каким это образом Татьяна, при своей «Фадеевне», без всякой «мамзели», сумела так хорошо изучить французский язык. Но это для пушкинской «драматургии» - мелочи.

						*
Согласно «Словарю языка Пушкина», прилагательное русский употреблено в «Онегине» 17 раз. В восьми случаях это прилагательное употреблено в непосредственно «бытовом» смысле («Простая русская семья…», «Преданья русского семейства…» и т.п.) – и во всех случаях применяется к характеристике «необразованного» провинциального дворянского быта. То есть в бытовом плане национальная идентификация дается непременно с усложняющим семантику национального самоопределения оттенком иронии, иногда достаточно двусмысленным. Вот характерный пример того, как Пушкин использовал «навязанную» ему критикой социальную антиномию.
В первых отзывах на 4-ю и 5-ю главу «Онегина» сразу два критика отметили некоторую «языковую» погрешность: поэтизм дева оказался употреблен в описании низкой действительности. М.А. Дмитриев обратил внимание на фразу: «В избушке распевая, дева / Прядёт…» (VI, 90) – и откомментировал: «Как кому угодно, а дева в избушке то же, что дева на скале» (имея в виду стихотворение Пушкина «Буря»: «Ты видел деву на скале…»). Б.М. Федорову не понравилась другая «дева»: «…дева / К нему на цыпочках летит…» (VI, 101) – «Дева на цыпочках – не очень нравится…». Тот и другой критики отметили название «девчонки» применительно к провинциальным барышням («Какая радость: будет бал! / Девчонки прыгают заране…» - VI, 110). Дмитриев ворчливо заметил: «Как эти девчонки, готовящиеся на бал, забавны пред девою, прядущею в избушке».
Пушкин, отвечая на «критики», перевел замечания оппонентов из собственно стилистического плана – в смысловой. В письме к Дельвигу от середины ноября 1828 г. из тверских Малинников читаем: «Здесь очень много хорошеньких девчонок (или девиц, как приказывает звать Борис Михайлович <Федоров>)…» (XIV, 34). В «Опровержении на критики» (1830) он вновь вернулся к этому замечанию: «…я барышен благородных и, вероятно, чиновных назвал девчонками (что конечно неучтиво), между тем как простую деревенскую девку назвал девою…» (XI, 149). Наконец, полный текст «Онегина», готовившийся в начале 1833 г., Пушкин сопроводил упоминание девы специальным примечанием: «В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками» (VI, 193).
Эти полемические реплики Пушкина показательны утверждением некоей абстрактной социальной позиции, возникшей как «метатекст» романа в стихах: на «дополнительном» уровне «примечаний». Пушкин вовсе не связывал обозначение дева с крестьянской девушкой. В тех же 4-5 главах «девой» несколько раз поименована Татьяна (та же отмеченная Федоровым «дева на цыпочках», или в «отповеди» Онегина: «Сменит не раз младая дева / Мечтами легкие мечты…»). С другой стороны, «благородных барышень» Пушкин всё же чаще именует «девицами», а не «девчонками»… Возникшая в процессе «опровержений на критики» антиномия «дева» - «девчонка» имела несколько иную, не социальную, семантику.
Показательно, например, что Людмила, героиня первой пушкинской поэмы, ориентированной на «дела давно минувших дней», называется, как правило, девой (и только в исключительных случаях – «девушкой»: «А девушке в семнадцать лет / Какая шапка не пристанет!» - IV, 40). С девой в данном случае связывалась не социальная, а историческая перспектива образности. Так же и в «Онегине»: дева, прядущая в избушке, - это вовсе не только «простая деревенская девка», но и греческая богиня в своем условном «жилище». Образ девы воспринимался не только как «поэтизм», но и как сигнал некоей исторической отнесенности к устойчивой и неподвижной художественной «вечности», имеющей национальную подоснову.
Около 1830 г. А.И. Одоевский написал стихотворение «Славянские девы», чуть позднее положенное на музыку и ставшее одной из любимых песен декабристов в Петровском заводе. Упование на «славянскую старину», отраженное в «песнях» польских, чешских и сербских «дев», отражало специфические панславистские мотивы, характерные для идеалов «соединенных славян». Всё это делало декабристскую песню, по замечанию И.И. Пущина, «отголоском нашей мечты, может быть, несбыточной»:
			Девы! Согласно что не поёте
			Песни святой минувших времен,
			В голос единый что не сольете
			Всех голосов славянских племен?
В данном случае понятие дева – как и у Пушкина – не предполагает и не допускает никакой конкретизации. Оно связано с исторической «неподвижностью» и опрокинуто в прошлое. Между тем, «прошлое» может остаться либо «несбыточной мечтой» (как в стихотворении Одоевского), – либо без существенных перемен войти в настоящий быт народа (как в случае с пушкинской девой). В любом случае оно наполняется положительным сущностным смыслом, ибо долженствует подавать «надежду» в развитии «настоящего».
В начале 1828 г., готовя к печати второе издание своей юношеской поэмы «Руслан и Людмила», Пушкин сделал в ней ряд изменений и, в частности, написал знаменитый «пролог» («У Лукоморья дуб зеленый…»), который переориентировал семантику поэмы, переключив ее в план «сказочной» условности. В этом «прологе», между прочим, было употреблено «знаковое» выражение русский дух, распространенное в русской публицистике периода наполеоновских войн. Это выражение, осознавалось как вывод из той обобщенной картины русского «сказочного» мира, которой был посвящен «пролог»:
			Там Русской дух… там Русью пахнет!
			И там я был, и мед я пил;
			У моря видел дуб зеленый;
			Под ним сидел, и кот ученый
			Свои мне сказки говорил (IV, 6)
В том же 1828 г., составляя «Альбом Онегина», предназначавшийся для седьмой главы романа, Пушкин ввел в этот альбом то же выражение, но уже с противоположным «знаком». Это – самая большая запись Онегина в его альбоме: шестнадцатистрочное рассуждение на тему засилья «нерусских» начал в современной русской культуре. Вот как оно выглядело в беловой рукописи:
			Сокровища родного слова
			Заметят важные умы
			Для лепетания чужого
			Безумно пренебрегли мы.
			Мы любим Муз чужих игрушки
			Чужих наречий погремушки,
			А не читаем книг своих
			Да где ж они? – давайте их.
			А где мы первые познанья
			И мысли первые нашли
			Где поверяем испытанья
			Где узнаем судьбу земли?
			Не в переводах одичалых
			Не в сочиненьях запоздалых
			Где Русский ум и Русский дух
			Зады твердит и лжет за двух (VI, 616).
Что, собственно, может означать эта тирада? В «прологе» к «Руслану и Людмиле» сочетание «русский дух» могло быть понято и в прямом смысле: дух в значении «запах» (Баба-Яга русских сказок, встречая героя на пороге волшебного царства, восклицает: «Фу-фу-фу! Русским духом пахнет!»). Но в данном случае «Баба-Яга» ни при чем: речь идет не о запахе, а о некоей особенной русской «духовности» - о чем давно уже привыкла писать русская публицистика. И эти заверения в силе и крепости «русского ума» и «русского духа» как будто не очень привлекают Онегина.
Подобные заверения, надо отметить, не очень привлекали и «арзамасцев» старшего поколения. Так, К.Н. Батюшков еще в пору «Видения на брегах Леты» (1809) рассуждал по поводу «патриотической» публицистики журнала «Русский вестник»: «Еще два слова: любить отечество должно. Кто не любит его, тот изверг. Но можно ли любить невежество? Можно ли любить нравы, обычаи, от которых мы отдалены веками и, что еще более, целым веком просвещения? <…> Глинка называет «Вестник» свой русским, как будто пишет в Китае для миссионеров или пекинского архимандрита. Другие, а их тысячи, жужжат, нашептывают: русское, русское, русское… а я потерял вовсе терпение!» В тексте батюшковской сатиры этот же пассаж о «русском духе» представлен так:
			«Кто ж ты?» - «Я Русский и поэт.
			Бегом бегу, лечу за славой,
			Мне враг чужой рассудок здравый.
			Для Русских прав мой толк кривой,
			И в том клянусь моей сумой».
			«Да кто же ты?» - «Жан-Жак я Русский.
			Расин, и Юнг, и Локк я Русский,
			Три драмы Русских сочинил
			Для Русских; нет уж боле сил
			Писать для Русских драмы слезны;
			Труды мои все бесполезны!
			Виной тому – разврат умов», -
			Сказал – в реку! и был таков!..
Не один Онегин солидарен в этом неприятии «русского духа» со старшими «арзамасцами»: тирада в его «Альбоме…» взята из не вошедшего в основной текст «Онегина» отступления самого поэта, созданного еще в 1824 г. Речь в нем шла о «северных звуках» русской поэзии – и естественно приводила к продолжению о недостатке «русских слов» для прямого выражения мыслей в критической и научной прозе или в письмах. Иронические выпады против «русского духа» в этом случае означали лишь упование на необходимость формирования русского «метафизического языка», которую нельзя ни отрицать, ни подменять «патриотическими» заклинаниями. В «Альбоме Онегина» выпады против «русского духа», лишенные «языкового» антуража, получали совсем иное содержание.
В контексте онегинских размышлений «русский дух» - это некоторые специфические особенности «русской души», формирующие соответствующую русскую духовность, непременно противопоставляемую «не духовности» Европейского мира. Вместе с тем, «мы» (русские люди) на Западе, констатирует Онегин, «поверяем испытанья», - то есть исторические перипетии национального развития соотносятся с историей европейских стран, и эта «поверка» помогает российскому прогрессу. А все упования на такие особенные национальные данности, как русский ум и русский дух – не более, как псевдопатриотическая болтовня, подкрепленная разве что бесплодными «русскими Жан-Жаками», готовыми всю жизнь «твердить зады», усвоенные в том же европейском просвещении. Судя по этому заявлению, Онегин рассуждает как будущие русские «западники».

						*
Между тем, для себя самого Онегин как будто конструирует иную, противоположную систему убеждений. «Альбом Онегина» предназначался для седьмой главы романа. Следующая, восьмая глава должна была быть посвящена путешествию Онегина по России. Стимул к этому путешествию (Онегин вдруг проснулся «патриотом»)
			Уж он Европу ненавидит
			С ее политикой сухой
			С ее развратной суетой… (VI, 476) – 
отнюдь не совпадает с «западническими» рассуждениями, представленными в его альбоме. Под этой строфой в черновой рукописи дата: 2 октября <1829>: она писалась через год после «Альбома Онегина». Обыденное представление о каких-то «европейских» вояжах Онегина и Чацкого возникло как раз из-за их «патриотических» инвектив. Чацкий в известном монологе о «французике из Бордо» особенно страстно выступает против «пустого, рабского, слепого подражанья» западным обычаям, господствующего в обществе:
			Пускай меня объявят старовером,
		      Но хуже для меня наш Север во сто крат,
		      С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад,
		      И нравы, и язык, и старину святую,
		      И величавую одежду на другую…
В этом отношении герой Грибоедова готов даже проповедовать национальную «закрытость» общества:
		      Хоть у китайцев бы нам несколько занять
		      Премудрого у них незнанья иноземцев;
		      Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
			Чтоб умный, бодрый наш народ
		      Хотя по языку нас не считал за немцев.
Подобные рацеи обыкновенно предполагают абсолютное знакомство «обличителя» с отвергаемым «западным» бытом. Так, источником цитированного монолога о «французике из Бордо» было «Письмо десятое» публицистического цикла «Письма из Москвы в Нижний Новгород» (1813-1815). Автор этих «Писем…» И.М. Муравьев-Апостол был известным дипломатом эпохи наполеоновских войн, блестяще владел всеми европейскими языками, жил в Германии, Франции, Италии, Испании, был близок с виднейшими политическими и культурными деятелями Европы, – то есть имел моральное право произносить подобные «приговоры» в отношении к Западу.
В подобном моральном праве Чацкого усомнились уже первые критики комедии. И.В. Киреевский в рецензии на первую московскую постановку «Горя от ума» (1832) счел необходимым заметить, что «негодование автора на нашу любовь к иностранному», - несправедливо. И поучал Грибоедова: «…до сих пор национальность наша была национальность необразованная, грубая, китайски-неподвижная. Просветить ее, возвысить, дать ей жизнь и силу развития, – может только влияние чужеземное; и как до сих пор все просвещение наше заимствовано извне, так только извне можем мы заимствовать его и теперь, и до тех пор, покуда поравняемся с остальною Европою». 
Трудно представить, что это «поучение» шло от будущего лидера русского славянофильства. Оно, впрочем, вовсе не противоречило будущей славянофильской концепции. Тут же Киреевский отмечает: «Нам нечего бояться утратить своей национальности: наша религия, наши исторические воспоминания, наше географическое положение, вся совокупность нашего быта столь отличны от остальной Европы, что нам физически невозможно сделаться ни французами, ни англичанами, ни немцами». 
В этом смысле пушкинским идеалом должен был стать как раз деревенский старожил, ориентированный на «неподвижный», «извечный» русский быт, целиком опрокинутый в прошлое. И соответственно этой любви обостряется память прошлого, связанная с «роднёй» и подобная той памяти, которую испытывает Татьяна или Ленский на могиле «господнего раба и бригадира» Дмитрия Ларина. В этом смысле житейским идеалом действительно оказывается провинциальное бытие, сохранившее, пусть и в виде неясного атавизма, это тяготение к разрушенному прошлому.
Пушкин двойственно относится к бытовым «приметам» еще не умершего прошлого. Вот в XLII строфе пятой главы «Онегина» он описывает «былую» мазурку, которая некогда существовала в качестве «зажигательного» танца («В огромной зале всё дрожало, / Паркет трещал под каблуком» - VI, 115). Ныне «первоначальные красы» мазурки в столичном быту сошли на нет, – но сохранились еще «в городках, по деревням»! Ироничность этого пушкинского описания причудливо сочетается с особенным, любовным отношением к подобным приметам быта Руси – действительно, еще «допетровской».
В пределах этого иронически, – но отнюдь не сатирически – представленного «доброго» мира то обстоятельство, что его члены не могут логически сформулировать собственные национальные пристрастия и ответить на вопрос, почему у них «русская душа» и в чем этот «русский дух» выражается, представляется совершенно естественным. Этот мир не может сопоставить себя и свое бытие с каким-то иным миром и в своей самодостаточности оказывается по-своему целен и действен. 
Татьяна Ларина – плоть от плоти этого мира. В разное время Белинский и Достоевский представили пушкинскую героиню как идеал русской женщины, - но оба по-разному аргументировали ее «идеальность». Оба так или иначе связали эту «идеальность» с воззрениями западничества и славянофильства – и в этом смысле оказались творцами принципиально несхожих истолкований.
В.Г. Белинский рассмотрел пушкинскую Татьяну в духе западнической пропаганды женской эмансипации. Поэтому он начинает с анализа положения женщины в современном российском обществе и отмечает, «что она ровно никакой роли не играет». Затем идет серия «картинок», демонстрирующих то незавидное положение, в котором находится образованная русская женщина, то уродливое воспитание, которое коверкает ее натуру, те искаженные идеалы, к которым она стремится… Татьяна в сравнении с примерами, приводимыми критиком – это «колоссальное исключение»: «Натура Татьяны не многосложна, но глубока и сильна. <…> Вся жизнь ее проникнута тою целостностью, тем единством, которое в мире искусства составляет высочайшее достоинство художественного произведения». Но и к этому «исключению» критик относится достаточно скептически. Заметив, например, в обрисовке Татьяны странное сочетание «книжной» сентиментальности и любви к «простонародной старине», Белинский замечает: «Это дивное соединение грубых, вульгарных предрассудков с страстию к французским книжкам и с уважением к глубокому творению Мартына Задеки возможно только в русской женщине».
Сама же формула «идеал русской женщины» наполнена у Белинского грустным и даже саркастическим содержанием. Смыслообразующую роль в ней играет слово русская. Последняя сцена романа и последняя фраза «идеальной» русской героини рассматривается критиком с нескрываемой горечью: «Но я другому отдана – именно отдана, а не отдалась! Вечная верность – кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны <…> Жизнь женщины по преимуществу сосредоточена в жизни сердца; любить – значит для нее жить, а жертвовать – значит любить. Для этой роли создала природа Татьяну; но общество пересоздало ее…». Поэтому критик напрямую сравнивает «верную» жену Татьяну с «неверной» женой Верой из «Героя нашего времени» - и готов отдать предпочтение последней. Судьба «идеальной» русской женщины, по Белинскому, суть приговор русскому, несправедливо устроенному – в прямом сопоставлении с западным – обществу. Формула «идеал русской женщины» - горькая формула.
Достоевский к той же последней сцене «Онегина» подошел с другого конца. В своей речи о Пушкине он явно спорит с толкованием Белинского, хотя и не называет Белинского прямо: «Кстати, кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину? Нет, это не так было». Татьяна в понимании Достоевского – «это тип твердый, стоящий твердо на своей почве», «она глубже Онегина и, конечно, умнее его» и «уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда». Знаменитый финал романа в стихах – это, по мысли Достоевского, отражение извечной нравственной идеи о том, что собственное счастье невозможно «основать на несчастье другого». А эта нравственная идея в конечном итоге оказывается сущностной идеей русской нации, выражением ее духовного предназначения и символом «всемирной» и «всечеловеческой» предназначенности русского народа…
Полемика Белинского и Достоевского отразила уже следующий этап осознания пушкинского творения. Сам Пушкин, кажется, был далек и от понимания Белинского, и от лозунгов Достоевского. Процесс «идеального» национального ориентирования был для него гораздо проще и естественнее, хотя тоже опирался на некую «правду» неподвижной допетровской Руси. Вот показательный пример.
Белинский назвал «чудом художественного совершенства» простодушный рассказ няни (в разговоре с Татьяной) о том, как ее, тринадцатилетней девочкой, обвенчали с таким же мальчиком – и это составило всю «страсть» ее долгой жизни. Этот эпизод является ярчайшей демонстрацией той же «профанации чувства женственности» и содержательной параллелью к жизненной позиции Татьяны. Тем не менее, Белинский оценил его совсем иначе, чем Татьянину «верность»: «В словах няни, простых и народных, без тривиальности и пошлости, заключается полная и яркая картина внутренней домашней жизни народа, его взгляд на отношения полов, на любовь, на брак…» 
Между тем, этот «народный» взгляд на собственную «домашнюю жизнь» представляется Пушкину не только не «идеальным», но даже и лишенным элементарных возможностей этической оценки. Существо этого «взгляда» выразилось, например, в том примечании, которым он собирался (в черновике) сопроводить вопрос Татьяны, обращенный к няне («Была ль ты влюблена тогда?»): «Кто-то спрашивал у старухи: по страсти ли, бабушка, вышла ты замуж? – По страсти, родимый, отвечала она – Приказчик и староста обещались меня до полусмерти прибить. В старину свадьбы, как суды, обыкновенно были пристрастны» (VI, 536). Этот же «анекдот», не вошедший в роман, Пушкин повторил в «Путешествии из Москвы в Петербург» (главка «Браки»), сопроводив характерным предварением: «Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание – или жалобы красавицы, выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный» (XI, 255-256).
Ничего «светлого» в «народном» взгляде на любовь не содержится: Татьяна и няня даже разговаривают на разных языках. Татьяна, спрашивая о «любви», имеет в виду романтическое чувство молодой девушки к ее избраннику. Няня ее не понимает: для нее, выданной замуж тринадцатилетней девочкой, «любовь» могла существовать только в виде абсолютно запретного чувства замужней женщины к другому мужчине – не случайно в ее ответе фигурирует «покойница-свекровь»…
Пушкин, конечно, не оценивает подобный народный обычай (в сущности, отнимающий у женщины право на любовь) как некое «достижение», в котором выразилась какая-то «провинденциальность» или «всечеловечность». Но и отрицательно – не оценивает. В «Путешествии…» он просто констатирует «материальное» основание этого обычая: «…крестьянские семейства нуждаются в работницах» (XI, 256). Это не хорошо и не плохо: это элементарный показатель нужды. 
Иными словами, национальные устои, даже и не самые нравственные, аксиологически значимы именно своей устойчивостью. Отвергать эти устои во имя априорной «инонациональной» («европейской») установки – нелепо. Столь же нелепо, однако, и превозносить их «всечеловеческую» значимость на все времена. Они заслуживают уважения, потому что за ними – время.
Соответственно этому человеческое сознание не может ни объяснить, ни оценить национальные данности, покоящиеся только на традиционных, «устойчивых» мотивах. Поэтому и Татьяна, ощущая свою «русскую душу», не может ответить, почему…

«Я числюсь по России»

В конце мая 1826 г. Пушкин приехал из Михайловского на несколько дней во Псков для консультаций с доктором. Оттуда он пишет письмо к П.А. Вяземскому, где обсуждает последние литературные и нелитературные новости. Письмо очень важное для нашей темы, поэтому приведем большой фрагмент из него:
«Читал я в газетах, что Lancelot в Петербурге, черт ли в нем? читал я также, что 30 словесников давали ему обед. Кто эти бессмертные? Считаю по пальцам и не досчитаюсь. Когда приедешь в Петербург, овладей этим Lancelot (которого я ни стишка не помню) и не пускай его по кабакам отечественной словесности. Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда — при англичанах дурачим Василья Львовича; пред M-me de Stael заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе — это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Руcь не воротится — ай да умница. <…> Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал  мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде» (XIII, 279-280; выделено нами – В.К.).
Выделенное курсивом знаменитое афористическое высказывание Пушкина как будто разделяет приведенный фрагмент на две противоречащие одна другой части.
Первая часть – это иронический комментарий по поводу известия о приезде в Россию очередного знаменитого иностранца. Упомянутый в письме Lancelot – это не известный «рыцарь круглого стола», а плодовитый и популярный в свое время французский поэт и драматург Жак Арсен Франсуа Поликарп Ансело (Anselot, 1794-1854), приехавший в свите маршала Мармона в Россию на коронацию Николая I. О приезде Ансело в Петербург Пушкин прочитал в газете «Северная Пчела» от 15 мая; в ней Ансело был назван «одним из отличнейших поэтов и литераторов французских», творения которого «носят на себе печать необыкновенного таланта». 
А уже 20 мая газета сообщила об обеде, данном в честь французского гостя «некоторыми здешними литераторами»: это была своеобразная «пиаровская» акция, предпринятая Ф.В. Булгариным и Н.И. Гречем, чтобы «гость» не забыл поведать европейскому читателю о еще не напечатанных новых творениях: «нравоописательном романе» Булгарина (будущем «Иване Выжигине») и книге о русской грамматике Греча. 
Ансело пробыл в России, вместе со всей делегацией, около полугода – в основном, в Петербурге и в Москве. В Москве, во время коронации, он прочитал оду, посвященную новому русскому императору: как выразился Адам Мицкевич, «положил к ногам его величества самодержца всероссийского пламенный верноподданнический дифирамб». За это «необыкновенный талант» был удостоен высочайшей аудиенции, которая состоялась 9 сентября 1826 г. – на другой день после знаменитой встречи с царем возвращенного из Михайловской ссылки Пушкина..
По возвращении во Францию, Ансело тотчас написал книгу, вышедшую уже весной 1827 г.: «Шесть месяцев в России». В ней он описал две российские столицы, города, расположенные на пути из одной в другую и попытался представить нравы и порядки грозной «полуварварской державы», какой представлялась  Россия «просвещенному» европейцу. И – бытие «странного народа, находящегося на грани варварства и цивилизации». Книга получилась, по обыкновению, «глупой» (хотя, как отметил Вяземский, «не злой»): «Я прочитал его книгу, как допиваешь в ресторации бутылку взятого вина, чтобы деньги не пропали даром».
Прочитал книгу Ансело и Пушкин (она сохранилась в его библиотеке). Особенно позабавила его описанная выше «пиаровская» акция Булгарина и Греча: Ансело-таки упомянул про их еще не дописанные и не изданные, но уже нашумевшие по России книги. В том же 1827 г. Пушкин поместил в «Северных цветах» ядовитое замечание по этому поводу – замечание многосмысленное:
«Путешественник Ансело говорит о какой-то грамматике, утвердившей правила нашего языка, и еще не изданной, о каком-то русском романе, прославившем автора, и еще находящемся в рукописи, и о какой-то комедии, лучшей изо всего русского театра, и еще не игранной и не напечатанной. В сем последнем случае Ансело чуть ли не прав. Забавная словесность!» (XI, 54).
Под «какой-то комедией» Пушкин, конечно, имеет в виду «Горе от ума» Грибоедова, – но про нее в книге Ансело ни слова не сказано! Именно грибоедовская комедия, еще не опубликованная, но «лучшая изо всего русского театра» становится тем оселком, на котором проверяются подобные оценки иностранцев. Остальное – не более, чем образчики «забавной словесности».
«Путешественника Ансело» Пушкин не уважает – но весьма уважает его «предшественницу»: Жермену де Сталь, посетившую Россию в годы своего «изгнания» из наполеоновской Франции. Но и в ее книге «Десять лет в изгнании» он ощущает то же самое. Пушкин остро реагировал на подобострастное отношение своих соотечественников  к иностранным путешественникам, усматривая в этом недостаток истинного патриотизма; Полина, героиня пушкинского «Рославлева» (1831), глубоко переживавшая недостойное поведение высшего московского общества, внимание которого «разделено было между  осетром и мадам де Сталь», говорит: «Как ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимают, для которых блестящее замечание, сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору высшей образованности.  А  здесь... Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замечательного слова в течение трех часов» (VIII, 151).
Словом, Пушкин активно протестует против того, чтобы демонстрировать заезжим иностранцам извечные российские «мерзости»: они ничего осмыслить не смогут и непременно извратят всё то, что дорого русскому сердцу. С точки зрения иностранца русские люди оказываются – именно благодаря демонстрации этих «мерзостей» - «на грани варварства и цивилизации». А это – обидно: Пушкин, понимающий Россию, не может видеть иностранца, изначально не умеющего ее понять, но непременно берущегося оценивать.
А то, что идет в письме далее – по закону парадокса, становится в непримиримое противоречие с первым тезисом. Пушкин, отказывающий в уважении приезжающим в Россию иностранцам, высказывает собственное неодолимое желание податься в «иностранцы» на Запад. То есть обнаруживает то чувство, которое М.А. Цявловский назвал «тоска по чужбине». 
В своей работе М.А. Цявловский привел множество документов, показывавших, что Пушкин издавна как будто собирался сменить «изгнанье мерзкое» на чужие края. Умысел «бежать из России» возникал у него еще в южной ссылке: он собирался посетить Константинополь, Италию, даже Африку, – но каких-то серьезных шагов для реализации этого не предпринимал, предпочитая, чтобы «бегство» оставалось литературной «игрой».
Попав в Михайловское, Пушкин стал усиленно воплощать эту мечту в действительность и в качестве предлога к поездке за границу (и, соответственно, к освобождению) стал реализовывать мысль об «аневризме»: болезни, требующей заграничного лечения. Сохранилось множество «проектов» этого рода, относящихся к 1824-1825 гг.: письма с просьбой похлопотать Жуковскому, прошение, написанное матерью, просьбы этого рода брату, черновик откровенного письма императору, освидетельствование псковского лекаря и т.д. Об этом страстном желании были осведомлены соседки из Тригорского, – а П.А. Осипова даже писала в «секретном» письме к Жуковскому 22 ноября 1824 г.:
«Я живу в двух верстах от с. Михайловского, где теперь А<лександр> П<ушкин>, и он бывает у меня всякий день. Желательно бы было, чтоб ссылка его сюда скоро кончилась; иначе я боюсь быть нескромною, но желала бы, чтобы вы, милостивый государь Василий Андреевич, меня угадали. Если Алекс<андр> должен будет оставаться здесь долго, то прощай для нас русских его талант, его поэтический гений, и обвинить его не можно будет. Наш Псков хуже Сибири, а здесь пылкой голове не усидеть. Он теперь так занят своим положением, что без дальнего размышления из огня вскочит в пламя; — а там поздно будет размышлять о следствиях. Все здесь сказанное не пустая догадка, но прошу вас, чтобы и Лев Серг<еевич> не знал того, что я вам сие пишу. Если вы думаете, что воздух и солнце Франции или близлежащих к ней через Альпы земель полезен для русских орлов, — и оный не будет вреден нашему, то пускай останется то, что теперь написала, вечною тайною. Когда же вы другого мнения, то подумайте, как предупредить отлет».
Никаких особенных «угрызений» по поводу того, что подобного рода поездка может привезти к ситуации «невозвращения», Пушкин не испытывал: поэтическая формула «бегства» была предельно простой: «Иду в чужбине прах отчизны / С дорожных отряхнуть одежд» (II, 149). 
Вновь ощущение «тоски по чужбине» охватило Пушкина в пору его «страннической» жизни – в 1827-1829 гг. Он то пытается выехать в Европу (с Соболевским или с Вяземским), то составляет план «гастролей» по европейским городам ведущих русских поэтов, то просится с миссией в Китай… Уехав самовольно на Кавказ к действующей армии, он, кажется, частично реализовал эту тоску, посвятив ей знаменательное рассуждение в «Путешествии в Арзрум»: «Вот и Арпачай, сказал мне казак. Арпачай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван; я все еще находился в России» (VIII, 463).
В то же время, когда писалось интересующее нас письмо – в начале лета 1826 года – Пушкину было бессмысленно посылать просьбы о заграничном лечении. По замечанию М.А. Цявловского, «ему можно было собираться в поездку на Восток, более или менее дальний». Странно, однако, что свою «тоску по чужбине» поэт реализует с явным налетом иронии. Мекка русского путешественника, Лондон, представляется ему в неких технологических данностях прогресса: «чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы», а в Париже мечты поэта простираются лишь в «театры и бордели»…
И вот что странно: адресат этого письма, Вяземский (которому Пушкин, между прочим, чаще и откровеннее, чем другим приятелям, признавался в своей «тоске по чужбине») – вовсе не считал поэта хоть сколько-нибудь склонным к космополитизму или «западничеству». Напротив, в его представлении Пушкин – это откровенный «русопят»:
«Споры наши бывали большею частью литературные. В политических вопросах мы вообще сходились: разве бывало иногда разномыслие в так называемых чисто русских, вопросах. Он, хотя вовсе не славянофил, примыкал нередко к понятиям, сочувствиям, умозрениям, особенно отчуждениям, так сказать, в самой себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы и забывающей, что она член Европы: то есть допетровской России; я, напротив, вообще держался понятий международных, узаконившихся у нас вследствие преобразования древней России в новую. И мне иногда хотелось сказать Пушкину с Александром Тургеневым: “Да съезди, голубчик, хоть в Любек”».
Этот спор с Пушкиным Вяземский описал в «Автобиографическом введении» к своему собранию сочинений. В «Старой записной книжке» - иной вариант этого же спора:
«Однажды Пушкин между приятелями сильно русофильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал ему: “А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек”. Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его. Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любекскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый».
Судя по тому, что Вяземский неоднократно возвращается к этому эпизоду, перед нами – далеко не единственный спор такого рода. В этом воспоминании пушкинский оппонент А.И. Тургенев назван «космополитом по обстоятельствам», из чего можно заключить, что описанный мемуаристом диалог происходил уже после 1825 г. и речь идет не о Пушкине-юноше, а о зрелом поэте. После восстания декабристов Тургенев, отстраненный от государственной службы, вынужден был постоянно навещать опального брата Николая, осужденного приговором Следственного комитета на пожизненное изгнание из России. Вяземский констатировал странную историософскую ориентацию Пушкина: не будучи «славянофилом», он, тем не менее, почему-то тянулся не к европеизированной России, а к допетровской Руси, не стремившейся в Европу. 
Но если сопоставить ряд подобных пушкинских высказываний («русофильствовал и громил Запад», развивал «понятия <…> в самой себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы» и т.п.) с многократно выраженным им же желанием «удрать в Париж и никогда в проклятую Руcь не воротиться», то налицо явная нелогичность, несоответствие слов и поступков. Если уж ты собрался «удрать» на Запад – то к чему же его «громить»? А если тебя не удовлетворяют принятые Западом установления, то ведь нужно же понимать, что, сделавшись «беглецом», ты невольно должен будешь их для себя принять: «в чужой монастырь со своим уставом не ходят».
Ю.И. Дружников в своем «романе-исследовании» «Узник России» представил странное соединение известных (по той же статье Цявловского) фактов с собственными фантазиями и проследил попытки «удрать в Париж» по всей биографии Пушкина. А в конце – задал глубокомысленный вопрос: «Хотел Пушкин просто поехать за границу и вернуться или же собирался уехать навсегда, то есть эмигрировать?» То бишь избрать тот выход, который предпочел сам автор «романа-исследования». Ответ на этот вопрос для Дружникова однозначен: конечно же, Пушкин добивался второго варианта: «Стать беглецом – автоматически означало сделаться невозвращенцем. <…> Наиболее значительные из эмигрантов становились хранителями духовного наследия, до того на родине запретного. А вернувшиеся неудачники кончали жизнь на каторге». 
Так уж непременно и «на каторге»? Тот же А.И. Тургенев, предлагая Пушкину «съездить хоть в Любек», был (если принять версию о том, что Пушкин был «невыездным») достаточно бестактен и даже жесток. А если к этому добавить из концепции Дружникова, что он всеми силами старался «вырваться» с гнусной родины, то становится непонятным, почему он в переданном Вяземским споре не обиделся, а «расхохотался»…
Не уходит Дружников и от вопросов: «Что стало бы с Пушкиным, если б удалось ему вырваться за пределы России? Как сложилась бы его судьба? Кем бы стал по отношению к Западу, проживи он дольше и насыться путешествиями по заграницам: Гоголем или Герценом? Что написал бы, живя в Париже или Риме? Можно гадать». А зачем – «гадать»? В сущности, Пушкин сам ответил на эти вопросы, когда «русофильствовал».
Может быть, стоит предположить, что за пушкинской «тоской по чужбине» всё-таки не скрывалось желания стать эмигрантом, «автоматически сделаться невозвращенцем»? В таком случае придется признать, что за рядом подобных заявлений поэта о «самовольном изгнании» и «бегстве», о желании «удрать», - не более как часть своеобразной драматической «игры». И относиться к его заявлениям, подобным приведенному в начале статьи, как к непреложной «истине» - не стоит.

*
Та драматургия «странствия», которую избирают для себя пушкинские персонажи, тоже оказывается крайне своеобразной и имеет очень прихотливый сюжет.
18 сентября 1830 г. в Болдине Пушкин закончил восьмую главу своего романа в стихах, которая чуть позднее (в «болдинском» плане) получила заглавие «Странствие». Писалась эта глава с большими перерывами и достаточно долго: в «Странствие» включены строфы, написанные в разное время. Описание Одессы было создано еще в 1825 г., когда поэт работал над четвертой главой (а в 1827 г. оно было уже опубликовано). Основной текст главы создавался осенью 1829 г. (ср. помету в «болдинском» плане: «Моск<ва> Павл<овское> 1829» - VI, 532); в январе 1830 г. Пушкин открыл отрывком из этой главы («Прекрасны вы, брега Тавриды…») первый номер «Литературной газеты». А, собственно, в Болдине были написаны разве что самые последние строфы.
Несмотря на то, что два фрагмента из «Странствия» были уже опубликованы, Пушкин по неясной причине исключил восьмую главу из текста романа. В 1830 г. была издана седьмая глава, а в 1832-м появилась «Последняя глава Евгения Онегина», открывавшаяся «Предисловием»:
«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается, что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цыфром; но во избежание соблазна решился он лучше выставить, вместо девятого нумера, осьмой над последней главою Евгения Онегина, и пожертвовать одною из окончательных строф:
			Пора: перо покоя просит;
			Я девять песен написал;
			На берег радостный выносит
			Мою ладью девятый вал –
			Хвала вам, девяти Каменам, и проч.» (VI, 642)
В этом предисловии Пушкин представляет «пропущенную» главу как абсолютно завершенную (что закрепляется фрагментом «одной из окончательных строф», всякие следы которой отсутствуют в рукописях «Онегина»). Но – в своем «чистосердечном признании» никак не объясняет причин, по которым эта «целая», завершенная глава, фрагменты которой (почти четырнадцать строф!) были уже опубликованы в периодических изданиях, – оказалась «выпущена»? В 1833 г., в полном издании романа Пушкин «восстановил» некоторые «отрывки из путешествия Онегина», объяснив, что «решился выпустить» уже готовую главу «по причинам, важным для него, а не для публики» (VI, 197). Что это могли быть за «причины»?
«Восстанавливая» некоторые «отрывки», Пушкин сослался на разговор с П.А. Катениным, происшедший 18 июля 1832 г. на даче графа В.В. Мусина-Пушкина-Брюса: «П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит однако ж плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным. – Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного…» (VI, 197).
Сам Катенин в «Воспоминаниях о Пушкине» привел несколько другую версию своей аргументации: «Тут же заметил я ему (Пушкину – В.К.) пропуск (главы «Странствие» - В.К.) и угадал, что в нём заключалось подражание «Чайльд-Гарольду», вероятно потому осужденное, что низшее достоинство мест и предметов не позволяло ему сравниться с Байроновым образцом. Не говоря мне ни слова, Пушкин поместил сказанное мною в примечании…»
В письме А.И. Тургенева к Н.И. Тургеневу от 11 августа 1832 г. содержится указание на цензурные затруднения в связи с изданием главы «Странствие»: «Александр Пушкин не мог издать одной части своего Онегина, где он описывает путешествие его по России, возмущение 1825 года <…> В этой части у него есть прелестные характеристики русских и России, но она надолго останется под спудом. Он читал мне в Москве только отрывки». В этом упоминании примечательно то, что Тургенев указывает (и даже цитирует) строфу из так называемой «десятой главы» «Онегина», относя ее к главе, посвященной путешествию героя романа.
На затруднения такого же рода позднее указал и Катенин (в письме к П.В. Анненкову от 24 апреля 1853 г.). Из этого свидетельства следует, что Пушкин и ему читал какие-то фрагменты: «Об осьмой главе Онегина слышал я от покойного в 1832 году, что сверх Нижегородской ярманки и Одесской пристани Евгений видел военные поселения, заведенные гр. Аракчеевым, и тут были замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за благо предать их вечному забвению, и вместе выкинуть из повести всю главу, без них слишком короткую и как бы оскудевшую». Вряд ли Пушкин описывал собственно «аракчеевские» военизированные лагеря (находившиеся под Новгородом и Старой Руссой), – гораздо вероятнее, например, что Онегин мог посещать Одесские поселения графа И.О. Витта.
Как бы то ни было, в рукописях «Онегина» не сохранилось никаких следов строф о военных поселениях – и глава «Странствие» действительно выходит «оскудевшей». Сохранившиеся строфы могут быть сведены в относительно законченное повествование, состоящее из 34-х строф (из которых одна неполная): до обыкновенного объема, соотносимого с прочими «онегинскими» главами, не хватает 10-15 строф. В этих 34-х строфах не содержится ничего «слишком резкого для обнародования». А поскольку никаких материалов для «восстановления» семантики несохранившихся строф не осталось – поневоле возникают «содержательные» вопросы по всему остальному.
Содержание «пропущенной» главы вполне определяется пушкинской формулой: «путешествие Онегина по России». Онегинский маршрут определяют последовательно упомянутые топосы: Петербург – Новгород Великий – Валдай – Торжок – Тверь – Москва - Нижний Новгород - Макарьев – Волга – Астрахань – Кавказ – Кубань – Тамань – Крым – Одесса – Петербург. По некоторым из этих маршрутов Пушкин проезжал еще в юности; в иных местах («торговый Астрахань») так никогда и не побывал. Мотивировка этого путешествия, связанная с «хандрой» героя, представлена в XIII строфе последней главы. Важно подчеркнуть, что эта строфа была написана уже на последнем этапе работы над «Онегиным»: уже тогда, когда Пушкин принял решение об исключении из романа предшествующей главы «Странствие»:
			Им овладело беспокойство,
			Охота к перемене мест
			(Весьма мучительное свойство,
			Немногих добровольный крест).
			Оставил он свое селенье,
			Лесов и нив уединенье,
			Где окровавленная тень
			Ему являлась каждый день,
			И начал странствия без цели,
			Доступный чувству одному;
			И путешествия ему,
			Как всё на свете, надоели;
			Он возвратился и попал,
			Как Чацкий, с корабля на бал. (VI, 170-171)
Обратим внимание: в окончательном варианте странствие Онегина начиналось не в Петербурге, а в «своем селенье» - точно так, как предполагалось в самом первом варианте. Первоначально Пушкин предполагал «отправить» героя в путешествие еще в седьмой главе – в строфе, непосредственно следовавшей после рассказа о посещении Татьяной деревенского кабинета Онегина и находки ею слова, характеризующего ее суженого. Это путешествие тоже планировалось как «странствие» прямо из деревни:
			Убив неопытного друга
			Томленье [сельского] досуга
			Не мог Онег<ин> [перенесть]
			[Решился он в кибитку сесть] –
			[Раздался] колокольчик звучный
			Ямщик удалый засвистал
			И наш Онегин поскакал
			[Искать отраду жизни] скучной –
			По отдаленным сторонам
			Куда не зная точно сам (VI, 442)
И в первоначальном, и в окончательном сообщении об онегинском «странствии» не указывалось, что это непременно «путешествие по России». Напротив, как будто предполагалось странствие «по отдаленным сторонам», то есть за границу. Такое путешествие было в «бытовом» отношении естественнее и более походило на обыкновенные вояжи русских дворян: из «своего селенья» - людей посмотреть и себя показать. Интересно, что и в окончательном тексте романа то обстоятельство, что Онегин «странствовал» по России, а не по загранице, выясняется только после обращения к «Отрывкам из путешествия Онегина»: вначале естественнее предположить, что герой был-таки за границей, ибо возвратился «с корабля» - то есть добирался домой самым удобным и принятым в те времена водным путем: из Любека по Балтийскому морю. «В окончательном тексте, – отмечает В.В. Набоков, – нет никаких утверждений, исключающих возможность возвращения Онегина в Россию из путешествия по Западной Европе».
Если же все-таки учесть, что герой «странствовал» по Руси, то срок, отведенный Пушкиным для этого путешествия – явно велик для представленного маршрута. Пушкин называет точные «линейные» даты, соотнося их с собственной биографией. Действие первой главы происходит «в конце 1819 года» (VI, 638). В Крыму Онегин появляется «спустя три года, вслед за мною» (VI, 201; вариант: «Три года после вслед за мною» - VI, 489), то есть во второй половине 1823 г. А из Одессы уезжает «к Невским берегам» одновременно с отъездом Пушкина из Одессы в Михайловское (1 августа 1824 г.). Таким образом, Онегин «странствовал» не менее трех лет.
Да и стимул к этому путешествию Онегина, покинувшего деревенское уединение и отъехавшего в столицу, оказывается не очень ясен:
			[Наскуча] слыть или Мельмотом
			Иль маской щеголять иной
			Проснулся раз он Патриотом
			В Hotel de Londres, что в Морской.
			Россия [мирная] мгновенно
			Ему понравилась отменно
			И решено – уж он влюб<лен>
			Росс<ией> только бредит он
			Уж он Европу ненавидит… и т.д. (VI, 476)
Но откуда взялась эта «ненависть» к Европе, если Онегин там никогда не бывал: во всяком случае, в его «биографии», представленной в романе, не было никакого европейского путешествия. Поневоле хочется повторить восклицание А.И. Тургенева: «Да съезди ты, голубчик, хоть в Любек!»
Комментаторы романа по-разному оценивают скороспелый «патриотизм» Онегина, отраженный в его неожиданном решении. Ю.М. Лотман указывает на его «поверхностный характер», подчеркнутый такими деталями, как «Hotel de Londres» и «коляска венская» (в следующей строфе): проснувшись «патриотом», Онегин вовсе не собирается отказываться от благ европейской цивилизации. В.В. Набоков высказывает предположение, что «патриотические» настроения Онегина – реакция на предшествовавшее путешествие его по Западной Европе, которое хронологически не исключено: трех лет для такого вояжа как будто достаточно. 
Ф.М. Достоевский в речи о Пушкине (1880) определил онегинский тип как тип «русского бездомного скитальца», - который психологически безусловно должен «поскитаться» прежде всего по загранице. В этом случае, как указывает В. Набоков, Достоевский «путает Онегина с Чацким». Но то, что грибоедовский герой путешествовал непременно за границей, – это тоже, как говорится, «не факт»: «скитания» Чацкого весьма своеобразно представлены в комедии Грибоедова. 
При первом разговоре о бывшем возлюбленном Софья так характеризует его:
			Остер, умен, красноречив,
			В друзьях особенно счастлив.
		        Вот об себе задумал он высоко…
		Охота странствовать напала на него,
			Ах, если любит кто кого,
		Зачем ума искать и ездить так далеко?
Почему-то в представлении Софьи «охота странствовать» становится показателем самодовольства, абсолютно несовместимым с «любовью». Онегиным тоже овладела «охота к перемене мест» - та же «охота странствовать». Путешествие Онегина, как и странствие Чацкого, продолжалось три года (Чацкий к тому же «три года не писал») – и Онегин, как Чацкий, мог бы сказать: «Хотел объехать целый свет, / А не объехал сотой доли». Чацкий, по выражению Фамусова, «обрыскал свет», - но где именно «рыскал»? 
Обыкновенно считается, что Чацкий «скитался» за границей. Но в тексте нигде прямо не сказано об этом. Напротив, Лиза передает слух, о том, что лечился «на кислых он водах», а Загорецкий – о том, что он «в горах изранен в лоб». Эти детали заставляют предположить, что Чацкий был, скорее всего, на Кавказе: именно там находились «кислые воды» (не аналогичные германским водным курортам) и именно там («в горах») имелась прекрасная возможность получить ранение. Кстати говоря, в разговоре Чацкого с четой Горичей содержится прямое указание на его недавнюю военную службу, исключавшую заграничный вояж (но отнюдь не исключавшую пребывание на Кавказе и, тем более, ранение «в лоб»): «Не в прошлом ли году, в конце / В полку тебя я знал…»
То обстоятельство, что Чацкий путешествовал за границей, в массовом сознании внедрилось благодаря пушкинскому сопоставлению Онегина с грибоедовским героем. Но само выражение «с корабля на бал», как показал Ю.П. Фесенко в работе, посвященной комментарию этой цитаты, имеет чисто литературную генеалогию и, по существу, является цитатой, отправляющей к традиционным ситуациям русской комедии 1810-х гг. В самом же «Горе от ума» никакого «корабля» нет.
Чацкий приехал в Москву, по всей вероятности, из Петербурга: он «вёрст больше седьмисот пронесся» за «сорок пять часов» на почтовых лошадях. Петербург расположен от Москвы на расстоянии в 709 вёрст, преодолеть которые за столь короткое время можно было только по недавно выстроенному «московскому шоссе». В Петербург же он мог явиться действительно на «корабле» - здесь «корабль» звучит напоминанием о том, что Чацкий прибыл в Россию из-за границы. Но ведь Чацкий мог ниоткуда и не приезжать: просто жил в Петербурге. Да и пушкинский Онегин, согласно содержанию главы «Странствие», приезжает в Петербург (из «Одессы пыльной») отнюдь не на «корабле». 
Кажется, что выдуманный «корабль» Чацкого понадобился Пушкину именно для того, чтобы (в окончательном тексте романа) складывалось впечатление, будто его герой вернулся именно из европейских скитаний. Бытовая обстановка действия восьмой главы несет множество примет именно европейского образа жизни и образа мыслей героев. Вместо привычного бала пушкинская муза и герои романа «впервые» попадают «на светский раут», где существуют внутри «тесного ряда аристократов» в «олигархических беседах» с «послом испанским» и прочими «дипломатами». Возможные онегинские «маски» прямо соотносятся с новейшей европейской культурой: «Кем ныне явится? Мельмотом, / Космополитом, патриотом, / Гарольдом, квакером, ханжой?..» (VI, 168). А «новая» Татьяна может быть определена теми европейскими словечками, которые поэт «не знает как перевести»: она совершенная comme il faut и ни в коем случае не vulgar (VI, 171-172). И книги, которые читает Онегин, и модные романсы, которые он «мурлыкает» у камина (VI, 182-184) – всё как будто «привезено» из Европы.

						*
В «пропущенной главе» Онегин принципиально собирается поездить именно по Руси, а «Европу ненавидит». Впрочем, не столько «ненавидит», сколько демонстрирует к ней вполне снисходительное отношение. Уже в первом «отрывке из путешествия», включенном в окончательный текст романа, появляется – среди торговцев на Макарьевской ярмарке – «европеец»:
			Сюда жемчуг привез индеец,
			Поддельны вины европеец,
			Табун бракованных коней
			Пригнал заводчик из степей… и т.д. (VI, 193)
«Европеец», столь же экзотичный на русской провинциальной ярмарке, как и «индеец», отличается от последнего тем, что открывает ряд фальшивых ярмарочных изделий, олицетворяющих «меркантильный дух» времени. И вместе с тем – символизирует Европу и всю «западную» цивилизацию, которая традиционно считалась более просвещенной и «продвинутой» по сравнению с Россией. Но «просвещает» она Россию пока что лишь с помощью «поддельных вин».
А с чего бы вдруг Онегину, не побывавшему в Европе, ее «ненавидеть»? Инвективы героя в отношении «просвещенной», но «сухой» и «развратной» цивилизации слишком определенны и ярки: в этом свете предположение В.В. Набокова о том, что Онегин таки «съездил в Любек» весьма вероятно. Впрочем, Набоков предложил два «варианта» ненаписанного Пушкиным «европейского» путешествия героя: предпринятое из Петербурга перед «странствием» по России (которое завершается в Одессе) и предпринятое из Одессы (в этом случае Онегин действительно возвращается в Петербург «с корабля»). 
Ю.М. Лотман в своем комментарии предпочел более осторожную позицию. Согласившись, что «не исключено, что в некоторые моменты работы Пушкин предполагал описать заграничное путешествие Онегина», исследователь, тем не менее, предпочел другой принцип: «Однако даже если такого рода замыслы и имелись у Пушкина, от них не осталось следов. «Путешествие Онегина» фрагментарно и в пространстве, и во времени – нам остается лишь комментировать наличный текст и реконструировать те пропуски, которые имели не сознательно-художественный, а вынужденно цензурный характер». Таким «вынужденно цензурным» пропуском он считает «введение в роман эпизода посещения Онегиным военных поселений» - его и «реконструирует».
Нам представляется, что присутствие в пределах главы «Странствие» каких-то строф о военных поселениях гораздо более гипотетично, чем предположение о посещении Онегиным Европы. «Следов» здесь тоже немного. «Необязательное» свидетельство Катенина  о том, что Пушкин хотел это описание ввести в текст, относится к позднейшему времени и не подкрепляется ни рукописями Пушкина, ни элементарной логикой. В черновой рукописи (ПД 841, лл. 119-118) «новгородские», «тверская» и «московская» строфы следуют последовательно одна за другой и не предполагают никакой «вставки», посвященной посещению «аракчеевских» поселений. Онегин посещает Новгород явно «проездом» (как и сам Пушкин), – а «из любопытства» заехать в военные поселения он, как отметил сам Ю.М. Лотман, и не смог бы: въезд на их территорию был ограничен. Не очень доступными были и поселения графа Витта под Одессой, и их описание (если бы оно существовало) резко диссонировало бы с общей мажорной тональностью «одесских строф».
Возможность же европейского путешествия Онегина не только не противоречила содержанию или тональности романа, но буквально «напрашивалась», начиная с первой главы: «Онегин был готов со мною / Увидеть чуждые страны…» (VI, 26). Более того: Пушкин долго «прикидывал», как бы ему «обойти» описание этих «чуждых стран» - ведь нельзя же описывать современную Европу, не побывав в ней – и, в конце концов, убрал из романа главу «Странствие» именно для того, чтобы создать впечатление, будто герой побывал в Европе (а поэт – просто опустил описание этого пребывания).
Не случайно Пушкин начал работу над главой «Странствие» со строф, посвященных Одессе: в представлении поэта это «город европейский» (XIII, 74), где можно «подышать чистым европейским воздухом» (XIII, 31): «…я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу – я оставил мою Молдавию и явился в Европу…» (XIII, 67). В «Онегине» первым признаком Одессы становится то, что «Там всё Европой дышит, веет, / Всё блещет Югом… (VI, 201) Одесса предстает частью известной бинарной оппозиции «Север – Юг», то есть выступает по отношению к остальной России как «полуденная страна», подобная Италии или Франции. Пушкинское представление о Европе соотносилось с представлением об Одессе, – но он постоянно помнил, что именно в Одессе-то и не мог ужиться с той чиновной системой, которая была «сконструирована» по европейскому образцу «милордом Уоронцовым»; последний «предпочитает первого английского шалопая всем известным своим соотечественникам» (XI, 23).
Одессу Пушкин знал хорошо – и поэтому мог использовать при ее описании те же приемы, которые Байрон представил в своем «Чайльд-Гарольде» в отношении к известным ему европейским городам.
  Пушкин об Одессе:					Байрон о Лиссабоне:
В году недель пять-шесть Одесса,	       	К несчастью город, столь пленивший нас,
По воле бурного Зевеса,			Вблизи теряет прелесть невозвратно.
Потоплена, запружена,                                Он душит вонью, оскорбляет глаз,
В густой грязи погружена.			Всё чёрное, на всём подтёки, пятна,
Все домы на аршин загрязнут,		И знать, и плебс грязны невероятно.
Лишь на ходулях пешеход			Любое, пусть роскошное, жильё,
По улице дерзает вброд;			Как вся страна, нечисто, неопрятно.
Кареты, люди, тонут, вязнут,		И – напади чесотка на нее –
И в дрожках вол, рога склоня,		Не станут мыться здесь или менять белье.
Сменяет хилого коня. (VI, 202)
Ю.М. Лотман отметил, что глава «Странствие», появись она в печати в более или менее полном виде, «не могла бы не вызвать» в сознании читателей ассоциаций с байроновским «Паломничеством Чайльд-Гарольда». «Однако,  – продолжает исследователь, – приходится скорее говорить о различии этих Путешествий. Рассказ об онегинском путешествии отличается сжатостью, исключительной сдержанностью тона, освобожденного от каких-либо авторских отступлений, до строфы 16 (по условному подсчету номеров в черновой рукописи), т.е. до прибытия Онегина в Крым. <…> Тем более заметно, что Пушкин повез Онегина по местам, вызывающим у него не личные, а исторические воспоминания. Этим, вероятно, раскрывается и общий замысел «Путешествия»: сопоставление героического прошлого России и ее жалкого настоящего».
Сопоставление пушкинского и байроновского Путешествий, проведенное современным ученым, весьма напоминает приведенное выше замечание беседовавшего с Пушкиным современника – П.А. Катенина: последний, как мы помним, «угадал, что в нём (главе «Странствие» - В.К.) заключалось подражание «Чайльд-Гарольду», вероятно потому осужденное, что низшее достоинство мест и предметов не позволяло ему сравниться с Байроновым образцом». Пушкин еще до разговора с Катениным предполагал возможность подобного «замечания». В наброске предисловия к последним главам романа в стихах (этот набросок писался в Болдине 28 ноября 1830 г.) он указал о «Странствии»: «Мысль, что шутливую пародию можно принять за неуважение к великой и священной памяти, – также удерживала меня. Но Ча<йльд> Г<арольд> стоит на такой высоте, что каким бы тоном о нем ни говорили, мысль о возможности оскорбить его не могла у меня родиться» (VI, 541-542). В окончательном же предисловии к «Отрывкам из путешествия», включенным в полное издание «Онегина», Пушкин упомянул Катенина в связи с другим его замечанием, а о «Чайльд-Гарольде» как некоем «источнике» вовсе не упомянул.
Кроме того, сколько мы можем судить из чернового «болдинского» предисловия, Пушкин изначально сомневался, включать ли в роман главу «Странствие». 18 сентября, как мы помним, глава была завершена, а уже 28 ноября в предисловии автор счел необходимым заметить: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою, но побоялся критики. К тому же многие отрывки из оной были уже напечатаны» (VI, 541). Только что завершенная глава не удовлетворила автора, прежде всего, по «содержательной» причине: Онегина никак не удалось «отправить» туда, куда это требовалось по замыслу, – в «чуждые страны». Кроме того, написанная глава оказалась очень неоднородной по формам повествования.
Она – в том виде, в каком ее возможно реконструировать, исходя из сохранившихся строф, – «распадается» на четыре части. 
Первые четыре строфы, представлявшие собою «оправдательную» характеристику Онегина («Блажен, кто смолоду был молод…» и т.д.). Они впоследствии вошли (в несколько измененном виде) в последнюю главу (строфы Х – XII).
Следующие 11 строф (5 – 15) как раз и представляют собой сжатое, сдержанное описание (или простое перечисление) основных пунктов путешествия Онегина по России: Новгород, Валдай, Торжок, Тверь, Москва и т.д. В основной текст «Отрывков…» Пушкин поместил только «нижегородскую» («Макарьевскую») строфу (с упоминанием «европейца») и три «кавказские» строфы, в которых наиболее остро изображена онегинская «тоска»: объятый ею герой завидует даже параличному больному. В этих строфах действительность предстает исключительно в восприятии Онегина – автор еще не берет слова.
Строфы с 16 по 29 – это как раз те, которые «были уже напечатаны». Они посвящены Тавриде и Одессе, которые восприняты исключительно глазами поэта (лирического «я»). В них даются развернутые авторские отступления, посвященные творческой эволюции поэта и «дню Автора», так или иначе сопоставленному с «днем Онегина», развернутым в самом начале романа.
Начиная с 30-й строфы возникает, наконец, «биографический» автор – в компании «биографического» же Онегина. Повествователь вновь (как и в первой главе) выявляет себя сюжетно – и вновь повторяется возможность для иллюстратора «нарисовать» Онегина рядом с Автором, как на известной гравюре А. Нотбека.
А завершается глава сообщением о начале «михайловской ссылки» Пушкина, возвращающая нас к линейному «календарю» «Онегина», и лирическим аккордом, воспевающим «приют, сияньем Муз одетый».
В состав «Онегина» Пушкин включил прежде всего «лирическую» - «таврическую» и «одесскую» - часть: именно она определяет восприятие этого «приложения» к роману. Но «брега Тавриды» и «Одесса пыльная» никак не исчерпывают той «России», по которой странствует герой. Это, собственно, даже не «Россия», а «Новороссия» - недавнее для пушкинских времен географическое образование, явившееся следствием победоносной турецкой войны. Это – особенное идеологическое и мифологизированное «пространство», ориентированное на знаменитые данности европейской истории и культуры:
			Воображенью край священный:
			С Атридом спорил там Пилад,
			Там закололся Митридат,
			Там пел Мицкевич вдохновенный… (VI, 199)
Это – особенное этническое единение, собравшее самые различные «европейские» ассоциации – и самое неожиданное «смешение племен»:
			Язык Италии златой
			Звучит по улице веселой,
			Где ходит гордый славянин,
			Француз, испанец, армянин,
			И грек, и молдаван тяжелый,
			И сын египетской земли… (VI, 201)
Весь мир и вся история мира предстают перед лирическим «я» в том уголке земли, который лишь в недавней истории волею судеб сделался частью России. Таврида и Одесса предлагаются в качестве суррогата собственно европейского путешествия. 
И именно в этой части повествование Пушкина приближается к стилю «Паломничества Чайльд-Гарольда». Для последнего в высшей степени характерна «лирическая манера повествования», при которой ощущения героя становятся неотделимы от лирических излияний автора. Они устремлены одновременно и на исторические реалии представляемого топоса – и на его внутреннюю оценку. Вот строфа о Риме, весьма напоминающая пушкинское «введение» в описание Тавриды: Байрону (как и Пушкину) необходимо начать рефлексию с исторического определения конкретного топоса, представленного в эмоционально-поэтическом ключе: 
			О Рим! Не ты ль изведал торжество
			Трехсот триумфов! В некий день священный
			Не твой ли Брут вонзил кинжал в того,
			Кто стать мечтал диктатором вселенной!
			Тит Ливий, да Вергилий вдохновенный,
			Да Цицерон – в них воскресает Рим.
			Всё остальное – прах и пепел бренный…
Автор с течением «паломничества» всё более и более «сближается» с героем: в «Песни четвертой» «Чайльд-Гарольда» герой воспринят в контексте некоего объединяющего «мы», о чем заявлено уже в предисловии: «Нам посчастливилось проехать вместе, хотя и с перерывами, страны рыцарства, истории и легенды – Испанию, Грецию, Малую Азию и Италию <…> Моя поэма, или пилигрим, или оба вместе сопровождали меня с начала до конца». И чем более в Гарольде проявляются черты «гражданина мира» тем солидарнее с его наблюдениями лирические сентенции поэта.
Пушкин в финале романа, в сущности, декларирует подобное же «творческое сближение» героя и автора: «я с Онегиным моим». В заключительных строфах «Странствия» герой и автор сближены «как Цицероновы Авгуры» (VI, 504) – люди, без слов понимающие друг друга. В этой главе возникал своеобразный парадокс: бредивший «Русью только» Онегин подходит к ее восприятию с позиции «гражданина мира». Именно с этой точки зрения восприняты (и описаны) Таврида и Одесса – она же волей неволей применяется и к повествованию о «собственно Руси».
Вряд ли можно однозначно говорить о том, что здесь Пушкин противопоставляет «героическое прошлое» и «жалкое настоящее». Во всяком случае, в первых же - «новгородской» и «московской» - строфах не находим ничего подобного. «Новгородская» строфа представляет жутковатый мираж: некий «город мертвых», возникающий «среди равнины полудикой». В этом городе живут призраки «законодателей» и «завоевателей» прошлых веков, «тени великанов» - 
			Сидят – и около царей
			Кипит народ минувших дней (VI, 477)
Этот же мираж продолжается дальше: «Валдай, Торжок и Тверь» Онегин проезжает «сонный» (VI, 497), в Москве слушает «рассказы отставных бояр» и получает свою порцию «разноречивой Молвы» (VI, 497). В Нижнем его поражает «меркантильный дух», совершенно не соотносимый с «героическим прошлым»; об этом «прошлом»» напоминают бурлаки – но оно тоже оказывается не очень «героическим»: 
Унывным голосом поют
			Про тот разбойничий приют
			Про те разъезды удалые
			Как Стенька Разин в старину
			Кровавил Волжскую волну.
			Поют про тех гостей незваных,
			Что жгли да резали… (VI, 499)
Кровавил, жгли, резали… Какое уж тут «героическое прошлое»! Точка зрения «гражданина мира» заставляет Онегина воспринимать коренную Россию как некое отклонение от нормы, обиталище мелочного, «наоборотного» существования, в котором 
Блажен кто стар! блажен кто болен
			Блажен, чья смерть уже близка! (VI, 501),
- но существование молодого и здорового в этом мире рождает только «тоску».
Воистину, «низшее достоинство мест и предметов» в сравнении с «Чайльд-Гарольдом». А самое главное – отсутствие идеальной «нормы» в поведении «тоскующего» Онегина: «Европу ненавидит», а в противопоставленной ей России возможностей для жизни не находит. 

						*
Пушкин осознал сюжетную необходимость «отправить» героя в странствие в апреле 1828 г., когда в седьмой главе, после описания знакомства Татьяны с онегинским кабинетом, перешел к похождениям Онегина «по отдаленным сторонам» (VI, 442). В это же время в жизни Пушкина наиболее сильно проявляется желание, вместе с группой русских литераторов, отправиться в Европу. Это желание в шутливой форме отражено в письме П.А. Вяземского к жене от 20-х чисел апреля 1828 г. (написанном в присутствии Пушкина – тот даже сделал приписку в письме): «А смерть хочется <…> отправиться в Лондон на пироскафе, из Лондона недели на три в Париж <…> Вчера были мы у Жуковского и сговаривались пуститься на этот Европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем показываться в городах как Жирафы, или Осажи, – не шутка видеть четырех русских литераторов. Журналы верно говорили бы об нас. Приехав домой, издали бы мы свои путевые записки: вот опять золотая руда. Право можно из одной спекуляции пуститься на это странствие» (XIV, 12).
Это полушутливое предприятие Пушкин воспринял очень серьезно: 21 апреля, узнав об отказе государя разрешить ему отправиться к действующей армии, отправил А.Х. Бенкендорфу письмо с просьбой ходатайствовать о возможности путешествия в Париж (XIV, 11). По свидетельству А.А. Ивановского, «Пушкин впал в болезненное отчаяние» и «опасно занемог»; но тот же Бенкендорф посчитал просьбу Пушкина настолько неприличной, что даже не счел возможным «доводить ее до сведения государя».
В мае 1828 г. Пушкин дважды выезжал на пироскафе в Кронштадт. По свидетельству «Записок» А.О. Смирновой, в это время он едва устоял против сильнейшего искушения «отправиться за границу без паспорта»: «ему неудержимо захотелось спрятаться где-нибудь в каюте и просидеть там до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море». Это не было, собственно, «тоской по чужбине», - но диктовалось творческими обстоятельствами: подобная поездка была необходима для реализации замысла романа в стихах.
К концу 1829 – началу 1830 г. относится еще одна попытка посмотреть на «ненавистную» Европу. Она отразилась в наброске «Поедем, я готов; куда бы вы, друзья…», написанном 23 декабря 1829 г. и в письме к Бенкендорфу от 7 января 1830 г.: «Пока я не женат и не занят службою, – пишет в нем поэт, – я бы желал отправиться путешествовать во Францию или в Италию; в случае же, если на это не будет согласия, я бы просил милостивого дозволения посетить Китай вместе с миссиею, которая туда едет…» (XIV, 56). Это был действительно «последний шанс»: Пушкин уже готовился к женитьбе, которая сделала бы подобное путешествие совершенно для него невозможным. 
Глава «Странствие» к этому времени уже почти написана, но Пушкин на год откладывает ее завершение, все еще надеясь на то, что поездку в Европу ему разрешат. И лишь когда последняя попытка обернулась неудачей, когда, в преддверии предстоящей женитьбы, мечта о Европе оказалась неосуществимой – только тогда Пушкин вынужденно «завершил» эту главу, оставив в ней «на всякий случай» десяток строф для «отражения» европейских впечатлений Онегина: ведь не просто же так «он Европу ненавидит»? И что ему до «сухой» европейской «политики»?
Уже в Болдине он почувствовал, что герой романа в стихах без полноценного «странствия» остается неясен: ориентированный на культуру современной Европы, он должен быть отображен на собственно «европейском» фоне. «Болдинской осенью» 1830 г., завершая роман, автор понимал, что «роман не кончен», - и эта вынужденная незавершенность создания диктовала новые особенности его поэтики, в свете которых «неконченность» оборачивается самым удачным «концом».
С точки же зрения намеченной «геокультурной» оппозиции: Европа – Россия – ни одно из этих «пространств» не несет в себе черт даже «исторической» идеальности. Поэтому Пушкин поневоле вынужден конструировать локальное «идеальное» пространство, принявшее облик «безымянного уголка»:
			О где б Судьба не назначала
			Мне безымянный уголок
			…………………………….
			Вдали, один, среди людей
			Воображать я вечно буду
			Вас, тени прибережных ив
			Вас, мир и сон тригорских нив (VI, 505)
Это, в сущности, – проповедь творческого одиночества, столь характерная для зрелого Пушкина. В сущности, она и явилась источником чрезвычайно самостоятельной пушкинской историософской концепции, в которой «отчуждение в самой себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы» начинает играть решающую роль – невзирая на то, что носитель этого «отчуждения» «хоть в Любек» так и не съездил!
Но «отчуждение» шло, что называется, «изнутри». Та знаменитая пушкинская формула, которая находится в процитированном выше письме – «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство» - двухчастна. «Досада» на «иностранца» парадоксально совмещается с «презрением» к отечеству. 
Точно так же, как и в другой знаменитой формуле (из письма к Чаадаеву от 19 октября 1836): «Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератор — я раздражен, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой,  какой  нам  бог ее  дал» (XVI, 172; оригинал по-французски). Те же две части: «не восторгаюсь», но «переменить отечество» - не хочу.
К тому же ряду высказываний относится и знаменитое восклицание Пушкина (из письма к жене от 18 мая 1836): «…чорт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!» (XVI, 117). Пушкин здесь просто выражает досаду на новое для него положение издателя журнала, вынужденного по должности иметь дело с цензурой и «полицейскими выговорами», которые могут создать репутацию Фаддея Булгарина… Здесь нет и намека на то, что он хочет покинуть Россию, в которой «черт догадал» родиться. Оставаясь «невыездным», Пушкин все-таки не ощущал себя «узником России» - как бы ни старался доказать это помянутый выше Ю.И. Дружников.
Если же говорить об историософской подоплеке его позиции в этом вопросе, то прямо напрашивается аналогия с Н.М. Карамзиным. В наследии великого историка сохранился любопытный документ – один из первых русских трактатов по ретроспективной и сравнительной политологии «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (1811). Предназначенная для Александра I и вполне соответствовавшая «просветительской» задаче «истину царям с улыбкой говорить», эта «Записка…», прочитанная государем еще в 1811 г., не была опубликована при жизни Карамзина, но Пушкину была известна: отрывки из нее печатались в 1837 г. в пятом томе пушкинского «Современника» и в 1843 г. в приложении к пятому изданию «Истории Государства Российского», изданному И. Энерлингом. 
В этой «Записке…» Карамзин ярко высказал те пристрастия, которые впоследствии стали заметной частью именно славянофильской политической идеологии – хотя бы в его отношении к царствованию Петра Великого. Карамзин оценивал это царствование как совершившийся на Руси «переворот», целью которого «было не только новое величие России, но и совершенное присвоение обычаев европейских».
Петр проводил свой «переворот», унижая нравственное национальное достоинство народа, закрепленное в обычае. Это было вполне бесполезное «преобразование»: «Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. <…> Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. <…> Русская одежда, пища, борода не мешали заведению школ. Два государства могут стоять на одной степени гражданского просвещения, имея нравы различные. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях». Этот «переворот» коснулся только верхнего слоя общества, которое стало подражать внешним формам западного мира. А, введя подражание и «людскость», Петр разрушил представление о «Святой Руси», противостоящей Европе. И так далее. 
Историософские размышления Карамзина о «вредной стороне» переворота Петра I не могли быть опубликованы в подцензурной печати (впервые «Записка…» вышла отдельной брошюрой в 1861 г. в Берлине). Но и рассуждения Пушкина как будто продолжали эти мысли Карамзина. Вяземский удивленно констатировал, что, не будучи еще «славянофилом», Пушкин, тем не менее, почему-то тянулся не к европеизированной России, а к «допетровской Руси», не стремившейся в Европу. 
Сохранился анекдот о том, что однажды, на вопрос станционного смотрителя, по какому ведомству проезжающий изволит числиться, Пушкин отвечал: «Я числюсь по России». Может быть, поэт при этом вздохнул, а может быть – гордо поднял голову. Это даже неважно: Пушкин отвечал истинную правду. Он действительно «числился по России» - и в своей внешней, и в своей «душевной» биографии.
Не случайно же Адам Мицкевич, явно не сочувствовавший Пушкину в его «русском воззрении», в отклике на гибель русского поэта прямо связал эти два понятия – Россия и Пушкин:
«Пуля, сразившая Пушкина, нанесла ужасный удар умственной России. <…> Только однажды дается стране воспроизвести человека, который в такой высокой степени соединяет в себе столь различные и, по-видимому, друг друга исключающие качества. Пушкин, коего талант поэтический удивлял читателей, увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенною памятью, суждением верным, вкусом утонченным и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений». 

Cодержание

«Написать его биографию» ……………………………………………………….. 2
«Вся родословная героя» ………………………………………………………… 13
«Ах! умолчу ль о мамушке моей…» …………………………………………….. 27
«Два чувства дивно близки нам…» ……………………………………………… 36
«Умен покорный мещанин» ………………………………………………………..49
«Лицейский дух» ………………………………………………………………….. 58
«Пиит. – Какое ж это званье?» ……………………………………………………. 76
«Видел я трех царей» ………………………………………………………………. 88
«Не продается вдохновенье…» …………………………………………………… 101
«Бес-Арабский» ……………………………………………………………………. 119
«Как Байрон, гордости поэт…» …………………………………………………... 133
«Воспоминания исторические» …………………………………………………... 146
«О сем парнасском афеизме…» …………………………………………………… 154
«Чью тень, о други, видел я?..» …………………………………………………… 161
«Голубка дряхлая моя!..» …………………………………………………………… 174
«Прелестный, хитрый, слабый пол» ………………………………………………. 192
«Донжуанский список» …………………………………………………………….. 207
«Развалины на прахе» ………………………………………………………………. 216
«И я бы мог, как шут…» ……………………………………………………………. 228
«Я думал стихами» ………………………………………………………………….. 242
«Разговор о критике» ………………………………………………………………... 253
«Люди женятся, гляжу…» …………………………………………………………… 271
«Уничтоженная Польша» ……………………………………………………………. 286
«Печален я: со мною Друга нет…» …………………………………………………. 302
«Жалкая репетиция» …………………………………………………………………. 315
«Русский дух» ………………………………………………………………………….327
«Я числюсь по России» ………………………………………………………………. 336