Федеральное агентство по образованию
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования
«Новгородский государственный университет
имени Ярослава Мудрого»

Кафедра общего языкознания

Проект
«СПЕЦИАЛЬНАЯ ФИЛОЛОГИЯ»

ЮРИСЛИНГВИСТИКА

Учебная хрестоматия

Часть I

Великий Новгород
2009

ББК81.0012                                                                           Публикуется по решению
Ю83                                                                                кафедры общего языкознания
                                                                                 (протокол № 5 от 26.01.2009 года)

Учебно-научно-методический проект
«СПЕЦИАЛЬНАЯ ФИЛОЛОГИЯ»

Учебно-методическая серия

Креативный менеджер:
доктор социологических наук, профессор
Гавриков Анатолий Леонидович

Координатор:
доктор филологических наук, профессор
Лисицына Тамара Аркадьевна

             Юрислингвистика: Учебная хрестоматия. Ч. I / Авт.-сост. Т.А.Лисицына; 
Ю73     НовГУ им. Ярослава Мудрого. Великий Новгород, 2009. 164 с.

	Данная хрестоматия является обязательной составной частью учебно-методического комплекса по дисциплине «Юрислингвистика», изучаемой в 2008-2009 учебном году студентами 2-го курса юридического факультета НовГУ им. Ярослава Мудрого в рамках проекта «Специальная филология».
	Содержание хрестоматии соответствует основным тематическим разделам рабочей программы по названной дисциплине, реализуемой в 2008-2009 учебном году (автор-составитель – Т.А.Лисицына). Хрестоматия состоит из двух частей, оформленных раздельно для удобства пользования ими.
	Издание адресовано студентам-юристам и преподавателям, сотрудничающим в рамках проекта «Специальная филология».

                                                                      © Новгородский государственный
					университет, 2009
            © А.Л.Гавриков, идея, 2005
© Т.А.Лисицына, составление, 2009

Предисловие

	В состав первой части учебной хрестоматии включены тексты наиболее значимых с содержательной точки зрения статей по проблемам юрислингвистики, принадлежащие авторитетным российским специалистам в этой области и ставшие базовыми для данной научной и учебной дисциплины.
В условиях отсутствия системного изложения проблематики юрислингвистики на страницах единого учебного пособия для вузов РФ материалы хрестоматии, предоставляя необходимый минимум специальной информации, позволяют успешно освоить основное содержание дисциплины на базе ключевых первоисточников.
	Использование при работе с материалами хрестоматии конспектов лекций, читаемых для студентов-юристов в объеме 17 академических часов, существенно оптимизирует обучение.
	Статьи расположены в алфавитном порядке, т.к. по содержанию большинство из них касается сразу нескольких тематических разделов курса. В процессе изучения дисциплины студенты в случае необходимости имеют возможность возвращаться к знакомым текстам для более полного и глубокого их анализа.
	В конце каждой статьи помещена литература по теме и вопросы для самопроверки, помогающие студенту контролировать в режиме самоподготовки качество усвоения содержания дисциплины.

26 января 2009 года.

Составитель:                    Т.А.Лисицына.

И.В.Биндюков
КВАЛИФИКАЦИЯ СОСТАВОВ ЯЗЫКОВЫХ ПРАВОНАРУШЕНИЙ

В современном обществе, провозгласившим себя демократическим, непременным атрибутом демократии является свобода слова, которая подразумевает возможность каждого иметь собственные убеждения и свободно выражать их. При этом пользование свободой самовыражения и информации накладывает обязанность соблюдать иные права личности (например, личные неимущественные блага) и ответственность за их нарушение. Практика показывает, что правонарушения, связанные со злоупотреблением свободой слова, встречаются довольно часто.
Специфика этих дел заключается в том, что квалификация состава подобного правонарушения наталкивается на ряд проблем.
Основанием уголовной, административной и гражданско-правовой ответственности является наличие состава правонарушения, под которым понимается совокупность предусмотренных законом объективных и субъективных признаков, характеризующих конкретное деяние как правонарушение.
Квалифицировать правонарушение – значит установить соответствие реального противоправного деяния с признаками состава, закрепленными законодательно. Правонарушения, общим признаком которых является выражение какой-либо информации в вербальной форме, не объединены законодателем в отдельный вид правонарушений. Это связано с тем, что фактор вербальности может в разных составах быть признаком либо объективной, либо субъективной стороны.
В российском праве правонарушение – это всегда деяние, которое осуществляется в форме действия или бездействия. Особенность права состоит в том, что оно нейтрально к внутреннему миру человека. Как правомерное, так и противоправное поведение человека начинается с мыслительной деятельности, которая сама по себе не может быть преступной, если не сопровождается непосредственной деятельностью, поступками человека. Намерения, цели, ради осуществления которых человек не принимает никаких действий, не относятся к ведению права. Отсюда возникает вопрос о том, является ли вербальное выражение своих умозаключений непосредственной деятельностью, за которую может быть предусмотрена ответственность. Так, уголовное законодательство (ст. 119 УК) накладывает ответственность за угрозу убийством, если она выражена в таких словах, которые заставляют потерпевшего опасаться за свою жизнь, ограничивают свободу выбора. Вместе с тем одно лишь высказывание намерения совершить убийство преступлением не является. Представляется, что ответственность лица, которое вербальным способом выражает свое мнение, зависит от наличия других признаков (элементов) состава – умысла и вины.
Использование вербальных средств может быть элементом объективной (внешней) стороны правонарушения. Как объект правонарушения (т.е. как общественное отношение, которому непосредственным противоправным воздействием причинен вред) может выступать только информация и только следующие ее виды: произведения, являющиеся объектом авторских прав; информация, являющаяся объектом патентного права; товарные знаки и знаки обслуживания. В остальных случаях информация, выраженная в вербальной форме, может быть только предметом или средством совершения правонарушения.
Под предметом правонарушения понимаются предметы материального мира, а также интеллектуальные ценности, воздействуя на которые, виновный причиняет общественно-опасный вред. Для рассматриваемой категории правонарушений с использованием вербальных средств принципиальным является тот факт, что предметом могут быть материальные ценности. Например, реализуя свое право на свободу самовыражения, лицо может нарушить государственные или частные интересы, путем разглашения сведений, составляющих государственную или коммерческую тайну. Следовательно виновный не воздействует непосредственно на материальный носитель, а просто предает соответствующие сведения огласке.
Однако во всех вышерассмотренных случаях слово как таковое не является элементом правонарушения, а служит лишь способом внешнего выражения информации, которая и представляет собой определенный признак состава, по которому подобные правонарушения квалифицируются. Представляется, что слово имеет значение полноценного элемента состава только в преступлениях против чести, достоинства и деловой репутации, ответственность за которые предусмотрена ст. 129 и 130 УК РФ.
Непосредственным объектом таких преступлений, как клевета и оскорбление, являются честь и достоинство человека. Последние относятся к нематериальным благам, их нельзя сломать или украсть. Причиненный этим объектам вред может выражаться только посредством внутренних ощущений потерпевшего. Так, унижение чести (положительной оценки качеств лица в общественном сознании) предполагает ощущение изменения истцом общественного мнения о себе в результате его дискредитации в глазах общества.
Клевета и оскорбление могут быть совершены в словесной (вербальной) форме и характеризоваться неприличностью содержания. Представляется, что вербальность формы для данных преступлений является факультативным признаком объективной стороны, к которым закон относит орудия и средства совершения преступления. Хотя обычно под средством или орудием понимается конкретный предмет, с помощью которого преступление обычно совершается, кажется правомерным отнести слова, которые служили для выражения отрицательной оценки качеств личности, к средствам совершения преступления.
Итак, слова и информация, выраженная вербально, могут быть элементом объективной стороны (т.е. внешним выражением) правонарушения и характеризуют способ совершения преступления.
В то же время, по моему мнению, гораздо существеннее роль вербальных форм в субъективной стороне правонарушения.
В основе важнейшего в экономической теории постулата о рациональном поведении человека лежит стремление индивидуума получить максимальный результат при минимальных затратах в условиях ограниченности используемых возможностей и ресурсов. Более удобное в применении на практике понятие ограниченной рациональности отражает невозможность при принятии ответственных решений использовать всю полноту имеющейся информации из-за трудностей в ее сборе и анализе. В этом случае решения принимаются отчасти на основе опыта, интуиции, а отчасти под влиянием сообщений в СМИ. Надо сказать, что последние являются важнейшим поставщиком информации и ввиду особого, нерационального доверия к печатному слову, свойственного русскому человеку, зачастую способствуют (умышленно или неумышленно) совершению лицом неоправданных поступков, которые могут нанести вред ему самому либо нарушить чьи-нибудь права.
Субъективная сторона правонарушения – это психическая деятельность лица, непосредственно связанная с совершением правонарушения, она характеризует процессы, происходящие в психике виновного, и не может непосредственно восприниматься потерпевшим и третьими лицами. При квалификации деяния как противоправного очень важно учитывать личность правонарушителя, а также те обстоятельства, которые предшествовали совершению этого деяния. Для рассматриваемой в статье категории правонарушений, при назначении мер государственного принуждения суд должен учитывать степень возможного влияния вербально выраженной информации при наличии непосредственной или косвенной причинно-следственной связи между текстом и противоправным деянием.
Именно установление причинно-следственной связи является, кажется, самым трудоемким процессом при проведении следствия по подобным делам. Суд не сможет в данной ситуации обойтись без привлечения специалистов – экспертов в области языка и смежных отраслей знания.
Задача установления причиной связи возникает не только при проведении следствия по делам, в которых письменный текст косвенно или непосредственно повлиял на совершение противоправного деяния, но и прежде всего в тех случаях, когда текст сам по себе спровоцировал наступление негативных последствий, приведших к нарушению чьих-либо прав. К примеру, то или иное сообщение в СМИ, содержащее в себе информацию экономического характера (например, котировки акций, поступающие с торговых площадок, новости рынка, аналитические и финансовые отчеты конкретных компаний), может существенно повлиять на финансовое положение как отдельных компаний, так и частных лиц. Причем намеренно искаженная информация может предлагаться в такой форме, что нельзя установить, что сообщение использовалось в целях совершения уголовно-наказуемых деяний.
Проблема заключается в том, что если данное сообщение размещено в СМИ, то оно не имеет конкретного адресата и не направлено на определенный предмет, на имущество или право конкретного человека. Поэтому нельзя привлечь за его распространение к ответственности уголовной, например, по ст. 159 УК «Мошенничество», а только к административной или гражданско-правовой.
Таким образом, при назначении мер государственного воздействия, а также при рассмотрении иска по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации, по делам о защите имущественных прав и любым иным делам, в которых фигурируют лингвистические аспекты, важно грамотно квалифицировать состав правонарушения и определить, к каким, внутренним или внешним, элементам состава относится использование вербальных средств. Необходимо также отметить особую роль экспертов, привлекаемых по данным делам, главной задачей которых, как представляется, будет помощь следствию по выявлению причинно-следственной связи между текстом и негативными последствиями, причем экспертиза не должна быть узкоспециальной, а напротив, комплексной, включающей при необходимости выводы лингвистов, экономистов, психологов и др.

Источник:
Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2004. С. 206-210.

Вопросы для самопроверки:

1.	Что такое «языковое правонарушение»? Дайте определение.
2.	Какие права личности должны быть соблюдены при пользовании свободой слова?
3.	Какие правонарушения, связанные со злоупотреблением свободой слова, наиболее частотны в российской практике?
4.	Какая ответственность предусмотрена российским законодательством за языковые правонарушения?
5.	Какие статьи УК РФ предусматривают ответственность за языковые правонарушения?
6.	Какие виды информации, выраженной в словесной (вербальной) форме, могут выступать как объект правонарушения?
7.	В каких случаях слово является полноценным элементом правонарушения?
8.	В чем специфика таких преступлений, как клевета и оскорбление, с точки зрения объекта и характера причиненного вреда?
9.	Как может быть квалифицировано использование вербальных (словесных) средств в составе правонарушения?
10.	В чем состоит главная задача юрислингвистической экспертизы при языковых правонарушениях?

Б.Я.Бляхман
ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ КОНСТРУИРОВАНИЕ ЮРИДИЧЕСКИХ ПОНЯТИЙ
В КОНСТИТУЦИИ РОСИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
И ПРОБЛЕМЫ АДЕКВАТНОГО ИХ ТОЛКОВАНИЯ

В конституционном праве очень много формулировок, которые являются фактически декларациями, а то и вовсе лингвистическими суждениями. Например, ст. 82 Конституции РФ содержит текст присяги Президента: “Клянусь при осуществлении полномочий Президента Российской Федерации уважать и охранять права и свободы человека и гражданина, соблюдать и защищать суверенитет и независимость, безопасность и целостность государства, верно служить народу“. Данная формулировка содержит в себе массу противоречий социального и юридического характера, поскольку в основе данной нормы (конституционной) изначально заложены разноуровневые социальные понятия, озвученные при помощи лингвистических средств.
Социальные понятия, используемые в данной статье Основного закона, можно разделить на 4 части: 1) уважать и охранять права и свободы человека и гражданина; 2) соблюдать и защищать Конституцию Российской Федерации; 3) защищать суверенитет и независимость, безопасность и целостность государства; 4) верно служить народу.
Что же в действительности произошло в тексте (нормах Конституции) с данными понятиями?
Во-первых, в ч. 1 ст. 15 закреплено прямое действие Конституции РФ, что формально дает право гражданам, должностным лицам и организациям государства непосредственно применять на практике статьи Основного закона. Тем не менее, многие статьи Конституции отсылают нас к другим федеральным законам, которых в действительности просто не существует, и когда они будут приняты, неизвестно. Такая ситуация, безусловно, приводит участников общественных отношений к безвыходному положению, когда фактически невозможно реализовать свои права, свободы и обязанности, установленные в Основном законе.
Во-вторых, из смысла содержания статей Основного закона можно сделать вывод о необходимости принятия закона или иного нормативного акта для фактической реализации нормы, содержащейся в Конституции.
В-третьих, часть норм Основного закона содержит необходимость уточнения правил в таком нормативном документе как договор.
В-четвертых, некоторые нормы Конституции отсылают нас для реализации правил поведения к судебному решению.
В-пятых, некоторые нормы Основного закона предусматривают возможность обращения субъектов конституционного права к международным нормам или к международным организациям.
В-шестых, часть статей Конституции РФ прямо указывает, что реализация конституционных норм, возможна только в результате совместного законотворчества Федерации и ее субъектов.
В-седьмых, некоторые статьи Основного закона связывают реализацию конституционных норм не только с принятием федерального закона, а и с международным правом как дополнительным условием.
Исходя из буквального содержания статей Конституции, можно сделать вывод о том, что к федеральным законам нас отсылают ч. 4, ст. 3: “Захват власти или превышения властных  полномочий преследуются по федеральному закону“; Ч. 1, ст. 6: “Гражданство Российской Федерации приобретается и прекращается в соответствии с федеральными законами...”; ч. 4, ст. 29: “Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом”; ст. 2: “ Никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нем лиц иначе как в случаях, установленных федеральным законом, ...”; ч. 2, ст. 24: “Органы государственной власти и органы местного самоуправления, их должностные лица обязаны обеспечить каждому возможность ознакомления с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы, если иное не предусмотрено законом“; ч. 7, ст. 27: “Каждый, кто законно находится на территории Российской Федерации, имеет право свободно передвигаться, выбирать место пребывания и жительства“; ч. 7, ст. 34: “Каждый имеет право на свободное использование своих способностей для предпринимательской и иной не закрепленной законом экономической деятельности“; ч. 7, ст. 35: “Право частной собственности охраняется законом“; ч. 3, ст. 36: “Условия и порядок пользования землей определяется на основе федерального закона”; ч. 3, ст. 37: “Каждый имеет право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены, на вознаграждение за труд без каких бы то ни было дискриминаций и не ниже установленного федеральным законом минимального размера оплаты труда ...”; ч. 4, ст. 37: “Признается право на индивидуальные и коллективные трудовые споры с использованием установленных федеральным законом способов их разрешения, включая право на забастовку“; ч. 5, ст. 37: “Работающему по трудовому договору гарантируются установленные федеральным законом продолжительность рабочего времени,... “; ч. 1, ст. 39: “Каждому гарантируется социальное обеспечение по возрасту в случае болезни ... и в иных случаях, установленных законом“; ч. 2, ст. 39: “Государственные пенсии и социальные пособия устанавливаются законом“; ч. 3, ст. 40: “Малоимущим и иным указанным в законе гражданам, нуждающимся в жилище, оно предоставляется бесплатно ... в соответствии с установленными законом нормами“; ч. 3, ст. 41: “Сокрытие должностными лицами фактов и обстоятельств, создающих угрозу для жизни и здоровья людей, влечет за собой ответственность в соответствии с федеральным законом“; ч. 1, ст. 44: “... Интеллектуальная собственность охраняется законом“; ч. 2 , ст. 45: “Каждый вправе защищать свои права и свободу всеми способами, не закрепленными законом“; ч. 2, ст. 47: “Обвиняемый в совершении преступления имеет право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей в случаях, предусмотренных федеральным законом“; ч. 1, ст. 48: “В случаях, предусмотренных законом, юридическая помощь оказывается бесплатно“; ч. 1, ст. 49: “Каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральном законом порядке ...”; ч. 2, ст. 50: “При осуществлении правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона“; ч. 3 , ст.50: “Каждый осужденный за преступление имеет право на пересмотр приговора вышестоящим судом в порядке, установленным федеральным законом, ...”; ч. 1, ст. 51: “Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом“; ч. 2, ст. 51: “Федеральным законом могут устанавливаться иные случаи освобождения от обязанности давать свидетельские показания“; ст. 52: “Права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом ...”; ч. 3, ст. 55: “Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом ...”; ч. 1, ст. 56: “В условиях чрезвычайного положения для обеспечения безопасности граждан и защиты конституционного строя в соответствии с федеральным конституционным законом могут устанавливаться отдельные ограничения прав и свобод ...“; ч. 2, ст. 56: “Чрезвычайное положение на всей территории Российской Федерации и в ее отдельных местностях может вводиться при наличии обстоятельств и в порядке, установленным федеральным конституционным законом“; ст. 57: “Каждый обязан платить законно установленные налоги и сборы“; ч. 3, ст. 59: “Гражданин Российской Федерации в случае, если его убеждениям или вероисповеданию противоречит несение военной службы, а также в иных установленных федеральным законом случаях имеет право на замену ее альтернативной гражданской службой”; ч. 1, ст. 62:”Гражданин РФ может иметь гражданство иностранного государства (двойное гражданство) в соответствии с федеральным законом или...”; ч. 2, ст. 62: “Наличие у гражданина РФ гражданства иностранного государства не умаляет его прав и свобод, не освобождает от обязанности, ... если иное не предусмотрено федеральным законом или ...”; ч. 3, ст. 62: “Иностранные граждане и лица без гражданства пользуются в РФ правами и несут обязанности наравне с гражданами РФ, кроме случаев, установленных федеральным законом или ...”; ч. 2, ст.63: “Выдача лиц, обвиняемых в совершении преступления... в других государствах осуществляется на основе федерального закона или ...“ ч. 2, ст. 65: “Принятие в Российскую Федерацию и образование в ее составе нового субъекта осуществляется в порядке, установленном законом…”; ч. 5, ст. 66: “Статус субъекта РФ может быть изменен по взаимному согласию РФ и субъекта РФ в соответствии с федеральным конституционным законом“; ч. 1, ст. 70: “Государственные флаг, герб и гимн РФ, их описание и порядок официального использования устанавливаются федеральным конституционным законом”; Статус столицы устанавливается федеральным законом”; ч. 2, ст. 74: “Ограничения перемещения товаров и услуг могут вводиться в соответствии с федеральным законом...”; ч. 4, ст. 75: “Государственные займы выпускаются в порядке, определяемым федеральным законом...”.
Дальнейший перечень статей Основного закона, в котором бы предусматривалось принятие дополнительных нормативных актов в форме федеральных конституционных законов или федеральных законов, представляется нецелесообразным, поскольку пришлось бы переписывать практически всю Конституцию РФ. Остановлюсь лишь на ст. 76 Основного закона, которая предусматривает, что по предметам ведения Российской Федерации принимаются федеральные конституционные законы, имеющие прямое действие на всей территории РФ. Ч. 2, ст. 76 предусматривает, что по предметам совместного ведения РФ и субъектов РФ издаются федеральные законы и принимаемые в соответствии с ними законы и иные нормативные правовые акты субъектов РФ.
Исходя из вышеизложенного, получается, что от прямого действия Конституции мало что остается. Фактически конституционно-правовое регулирование выходит за рамки своего предмета, круг общественных отношений неоправданно расширяется и конституционное поле размывается за счет принятия дополнительных нормативно-правовых актов. Прямое действие Основного закона в большинстве случаев оказывается невозможным.
Комментируя ч. 1, ст. 15, Б.С.Эбзеев приходит к выводу, что необходимо различать непосредственное и опосредованное действие Конституции, которые выступают формами прямого действия. В основе такого разграничения - различные уровни регулирования конституционных отношений, субъектами которых, - по его мнению, - выступают многонациональный народ Российской Федерации, Российская Федерация, субъекты Российской Федерации, государственные и общественные органы и организации, органы местного самоуправления, должностные лица и граждане и т.д.
Если на одном высоком уровне конституционного регулирования нередко достаточно конституционных норм, то на другом уровне - в конституционных правоотношениях с участием граждан - часто необходима большая степень формальной определенности при установлении их прав и обязанностей, что обеспечивается посредством отраслевых норм. В последнем случае конституционные нормы, конкретизируясь в нормах соответствующих отраслей права, действуют опосредованно.
Перевод общих конституционных предписаний на язык отраслевого законодательства должен сопровождаться конкретизацией установлений Конституции, детализацией конституционных правомочий носителей конституционных прав и обязанностей, также выработкой процессуальных форм осуществления ее норм. В процессе такой конкретизации, осуществляемой законодателем, недопустимы отступления от буквы и духа Конституции, заложенных в ней ценностных ориентиров, ограничение круга предусмотренных конституционной нормой правомочий или носителей соответствующих прав и обязанностей. Законодатель должен в конкретизирующем нормативном акте с необходимой степенью формальной определенности устанавливать содержание конституционной нормы и процедуру ее осуществления.
Если еще более широко толковать понятие “прямое действие“ Конституции, то можно подойти к выводу, что конкретизация конституционных норм осуществляется не только законодателем, но и правоприменительными органами, в том числе судами. По существу, речь идет о толковании конституционных норм в процессе их применения. При этом применение конституционных норм означает индивидуализацию этих норм в связи с конкретной жизненной ситуацией, требующей разрешения, применительно к конкретному субъекту правоотношений.
Таким образом, исходя из фактического содержания статей Конституции РФ, которые предшествовали ст. 80, можно сделать вывод, что Президент РФ поставлен вне рамок правового поля, поскольку ч. 2, ст. 80 Конституции РФ обязывает Президента быть гарантом Конституции, прав и свобод человека и гражданина. В установленном Конституцией РФ порядке он должен принимать меры по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, обеспечивать согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти. Такой вид подтверждается тем, что большинство норм Конституции,на которые должен опираться глава государства при принятии решения, в действительности не обладают прямым действием. Толкование приемлемого решения приводит президента к толкованию ч. 2, ст. 80 Конституции РФ о вариантности реализации данной обязанности в форме принятия нормативного или правоприменительного Указа. Реализация таких конституционных обязанностей Президента приводит к нестабильности в обществе, поскольку оставляет главе государства очень широкие субъективные возможности для принятия решения. Конституция не устанавливает границ и пределов реагирования Президента на нарушения конституционных норм. Кроме того, в Конституции не определены формы реагирования Президента на такие нарушения. На мой взгляд, ситуация, которая сложилась в настоящее время в конституционном праве, просто не дает главе государства выбора, и он реализует свои права и обязанности путем принятия нормативных указов. Если ситуация изменится и нормы права, содержащиеся в Конституции РФ, будут наполнены реальным содержанием, которые установят рамки возможного поведения главы государства, то изменится и форма реагирования, а именно такой формой будут правоприменительные указы.
Теперь, что касается самого юридического содержания ст. 80, ч. 2. Она действительно призвана регулировать совершенно разные виды общественных отношений. Во-первых, права человека и гражданина объявлены в той же Конституции высшей ценностью (ст. 2; ч. 7 , ст. 17). Что касается суверенитета РФ, то он закреплен в ст. 3, ч. 7 и является производным от воли народа, который является носителем и источником власти. В свою очередь российский народ многонационален, а ч. 1, ст. 4 закрепляет, что суверенитет РФ распространяется на всю ее территорию. На мой взгляд, и здесь закреплены противоречия, поскольку федерация как союз государств предполагает два вида объединения: во-первых, жесткую федерацию, которая предполагает выход из состава федерации одного субъекта только при согласии всех остальных; во-вторых, мягкую федерацию, предоставляющую право свободного выхода субъектов из состава союза. Конституция Российской Федерации вообще обходит вопрос о выходе из состава союза и такая норма отсутствует. Хотя в ст. 66 и ст. 137 декларируется возможность вариативности субъектов федерации, т.е. провозглашается возможность изменения статуса субъекта, но в рамках союза.
Такая постановка вопроса, на мой взгляд, сделана сознательно, поскольку разработчики Конституции видели перед собой опыт распада СССР и других многонациональных федераций. Отсутствие конституционной нормы, регулирующей право выхода из состава союза, приводит к различного рода юридическим и политическим противоречиям между федерацией и ее субъектами. Пример таких противоречий - события в Чечне и Калмыкии. Возвращаясь к компетенции Президента, закрепленной в ч. 2, ст. 80 Конституции, отметим, что защищая внутренний суверенитет и целостность федеративного государства, глава союза вынужден будет нарушать права и свободы человека и гражданина, поскольку часть населения союза, будучи гражданами единого государства, может поставить вопрос об организации собственного государства, но такого права по закону у них нет. Произошло смешение понятий «права человека» и смысла содержания права гражданина, и Президенту, какое решение бы он ни принял, все равно придется нарушать ч. 2, ст. 80, поскольку, защищая права гражданина, он нарушает права человека, защищая суверенитет и целостность, он нарушает и права человека, и права гражданина. Охраняя права целого (государства-союза), он нарушает права части (населения, народа, субъекта); охраняя права гражданина, он нарушает права человека.
Таким образом, исходя из смысла и содержания многих норм Конституции, нельзя сделать однозначный вывод о юридической нагрузке многих лингвистических конструкций. Что же касается конкретного случая, который рассматривается выше, то данную правовую норму необходимо переработать.

Литература
1.	Научно-практический комментарий к Конституции Российской Федерации /Под ред. В.В.Лазарева. М, 1997.

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 177-184.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие противоречия между буквой и духом закона обнаруживает автор в тексте Конституции Российской Федерации?
2.	Каковы правила перевода общих конституционных предписаний на язык отраслевого законодательства?

Е.Ю.Булыгина, Т.И.Стексова
ПРОЯВЛЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ АГРЕССИИ В СМИ

За прошедшие десятилетия многое изменилось в общественно-политической жизни страны, и это не могло не отразиться на средствах массовой информации. Свобода слова изменила не только роль СМИ в обществе, но и привела к качественным изменениям языка и стиля публикаций, манеры подачи сообщений.
Рассматривая язык СМИ в русле антропоцентрической лингвистики, в центре внимания которой стоит человек - как тот, который произвел текст, так и тот, который его воспринял, мы не можем не коснуться вопросов, с одной стороны, связанных с воздействием СМИ на адресата, с другой стороны, связанных с правовым регулированием использования языка в СМИ.
Переплетение лингвистических и юридических подходов при решении названных проблем связано с тем, что сегодня антиномия говорящего / пишущего и адресата «решается в пользу «говорящего», так как именно он выбирает языковые средства для выполнения своего коммуникативного намерения, и сегодня выбор этих средств он меньше всего соотносит с тем, как они будут восприняты адресатом» [Клушина, 1995].
Одной из черт, характеризующей функционирование современного русского литературного языка, является усиление отношений враждебности, агрессивности между участниками общения, что в частности проявляется и в СМИ.
Задача настоящей статьи - выявить и проанализировать разновидности языковой агрессии, проявляющиеся в СМИ.
Воздействие СМИ чаще всего проявляется в двух основных формах: в рекламе и в пропаганде. Реклама призвана «навязать» человеку те или иные товары и услуги, одновременно создав потребности в них, а пропаганда призвана заставить людей принять данную точку зрения, настроение или ценность. Обе формы схожи, так как имеют целью внушить что-либо адресату, убедить его в необходимости совершить определенные действия. Наши наблюдения позволяют говорить о реализации языковой агрессии через две названные выше формы.
Назовем некоторые способы реализации языковой агрессии в СМИ:
- немотивированное использование новых иноязычных слов;
- лингво-суггестивное воздействие рекламных текстов;
- экспансия лексики малых социумов;
-	языковая демагогия;
-	метафоризация, создание специфической метафорической картины мира.
Рассмотрим на примерах воплощение языковой агрессии в рекламе и пропаганде, под которой понимается «политическое или идеологическое воздействие на широкие массы, а также органы и средства, с  помощью которых осуществляется это воздействие» [МАС, 1981].
Языковая агрессия в рекламе может проявляться как эксплицитно, так и имплицитно. Примером эксплицитной рекламной агрессии может служить немотивированное использование иноязычных элементов. Речь не идёт об абсолютном отказе от использования заимствованных слов в СМИ, поскольку одни из заимствований могут быть необходимы носителям языка, а другие - нет. Здесь многое зависит от сферы и цели их употребления.
Особую группу составляют иноязычные лексические единицы и синтаксические конструкции, которые часто служат не целям номинации или уточнения уже существующих понятий, а используются в чисто рекламных целях. Они нередко передаются посредством латинской графики (Londa, Wella, Prokter and Gambel, TAXI, «IMMER», «Explore» Travel agency и др.). В рекламных текстах встречается транслитерация терминологических и нетерминологических заимствованных слов: «Дистрибьютер» предлагает стриммеры и стриммеры с интерфейсной картой и кассетой, ксероксы фирмы Canon, тонер для ксерокса, Pal-декодер»; Унисон иммобилен. Сдадим. Снимем квартиры, комнаты, офисы, магазины; «Лицензинторг»: лицензии, ноу-хау, инженеринг; Салон-парикмахерская «Татьяна». Дизайн, наращивание ногтей, мейк-ап, косметический татуаж выполнит профессиональный татумейкер. И если в первом рекламном тексте можно говорить о целесообразности использования слов стриммер, интерфейс, тоннер и др., так как они представляют собой семантически самостоятельные слова, не имеют синонимов в русском языке и являются номинациями новых реалий, то во второй и третьей рекламе использование транслитерированных иноязычных элементов вряд ли можно считать оправданным. Поскольку СМИ рассчитаны на широкую аудиторию, а не на узкий круг специалистов, у читателя может возникнуть чувство собственной неполноценности при попытке осмыслить текст рекламы.
Перенасыщенность рекламных текстов заимствованными элементами может оказывать влияние не только на речевую культуру носителей русского языка, но и на культуру всего общества.
Многие рекламные тексты построены по модели гипнотических текстов и включают три структурных элемента: раппорт, индукцию транса и утилизацию транса. Механизм воздействия таких текстов осуществляется через совокупность языковых средств (фонетических, лексических, морфологических и синтаксических), композицию рекламы, видеоряд и т.д., а имплицитная «агрессивность» проявляется в их значительном влиянии на ассоциативное мышление, на подсознание. Причём это влияние происходит независимо от воли субъекта.
Для подтверждения выдвинутого положения мы провели эксперимент, который состоял из двух этапов. На первом этапе респондентам (40 человек в возрасте от 17 до 20 лет) было предложено обозначить характерную для них стратегию поведения во время трансляции телевизионной рекламы. 49% опрошенных, когда начинается реклама, занимаются какими-либо делами, реклама идёт фоном (неосознанное восприятие рекламы); 41% - выключают телевизор или переключают его на другой канал (отсутствие восприятия рекламы); 10% - продолжают смотреть рекламу (осознанное восприятие).
Второй этап эксперимента заключался в исследовании когнитивного компонента рекламного воздействия. Той же аудитории было предложено 40 последовательно предъявляемых слов-стимулов, которые, с одной стороны, являются общеупотребительными и занимают не последнее место в общерусской языковой картине мира (по данным РАС), с другой стороны - называют товар или входят в состав его наименования.
Результаты анализа ассоциаций показали, что количество реакций, «спровоцированных» рекламой, не зависят от того, осознанным или неосознанным было восприятие рекламы. Даже люди с ведущей стратегией переключения внимания с рекламы на другие занятия обнаруживают большое количество рекламных ассоциаций. Это позволяет сделать вывод о том, что воздействие рекламы настолько велико, что даже сравнительно небольшое количество восприятий рекламного текста способно влиять на ассоциативное мышление. А это в конечном итоге влияет на картину мира не только отдельного говорящего субъекта, но и на большое количество носителей языка, так как масштабы воздействия СМИ огромны.
Под воздействием рекламы трансформируется ассоциативно–вербальная сеть языковой личности, которая искажает существующую картину мира: беседа – чай (7); волосы – "Пантин про ви" (2); Галина – Бланка (12); жажда – "Спрайт" (15), имидж (8); масло – долина (11); мир – радио (5); миф – чистящее средство (4) и др.
В СМИ функция воздействия начинает вытеснять все остальные языковые функции. Можно сказать, что средства массовой информации превращаются в средства массового воздействия. Подтверждением этому является не только проведенный нами эксперимент, но и тот факт, что источниками крылатых выражений становятся не тексты художественных произведений, а рекламные ролики. Некоторые рекламные тексты или их фрагменты, ставшие крылатыми, даже нашли отражение в «Словаре современных цитат» [Душенко, 1997]: Сладкая парочка; Почувствуйте разницу! Райское наслаждение! Неизменно превосходный результат! и др.
Языковая агрессия в пропаганде может также проявляться эксплицитно и имплицитно. Как эксплицитное проявление языковой агрессии можно рассматривать использование в текстах газеты жаргонных и просторечных слов. Т.А. Буданова отмечает, что наблюдается тенденция стирания границ между функциональными разновидностями русского языка [Буданова, 1996, с. 96]. Газеты и телевидение заговорили «языком улицы», иногда кажется, что журналисты ставят перед собой цель пропагандировать просторечье, жаргоны и даже бранные выражения. Можно говорить, что в СМИ наблюдается экспансия лексики малых социумов.
Одним из постулатов речевого общения является уважительное отношение к собеседнику. Уважение к адресату выражается как в выборе определенных тем разговора, так и в тщательном отборе языковых средств, не наносящих морального ущерба адресату.
Если до недавнего времени можно было говорить об эмоциональном самоконтроле говорящего, об «автоцензуре» и соблюдении этикета, то сейчас журналисты практически не заботятся об адресате, нарушая постоянно его языковые права.
Несколько лет назад говорящий рефлексировал по поводу использования иностилевой лексики. Например, в беседе с А. Разбашем Э. Сагалаев говорит: «Чернуха - слово не из нашего лексикона, но президент его употребляет» (Час пик, 1996). Говорящий оценивал слово как оскорбительное или не очень уместное в данной ситуации, высказывал мнение относительно данной языковой единицы, сопровождал стилистически чужеродное слово оценочным суждением.
В последние годы даже самые популярные и респектабельные газеты изобилуют разговорными, грубо-просторечными, жаргонными и даже бранными словами и выражениями.
Многие исследователи отмечают жаргонизацию и даже криминализацию языка, появление в нем таких слов, как киллер, разборка, наезжать, беспредел, пайка, мочить, отмывать и др.;  возникновение у слова семья нового значения под влиянием итальянского слова мафия, что обычно в газетном тексте маркируется кавычками.
Даже в текстовом пространстве одной статьи использование слов из уголовного лексикона может быть достаточно частотным. Например: Кто защитит «семью»? Скандалы последних недель, связанные с отмыванием краденых денег...; Второй путь связан с раскруткой В. Путина. Его внутреннее убеждение - «мочить!» и др. (АиФ, 1999, № 38). Использование подобной лексики журналистами приводит к тому, что и в своих письмах читатели, имеющие высшее образование и довольно высокий социальный статус, обращаются к жаргонной и просторечной лексике: Нужно называть вещи своими именами. То, что произошло и происходит в стране, называется воровством. И воровство это подкреплено воровскими законами, принятыми Госдумой... И пусть остальные деятели «перестройки и реформ» дружно роют канал. Параллельно Беломоро-Балтийскому. Причем весело роют, с песнями. А если петь не будут - не давать им пайки. На их век этой работы хватит. А то, что не дороют, будет ждать новых ворюг и хапуг (Новая Сибирь, 12 августа 1999).
Опасность жаргонизации СМИ заключается в том, что они в большей или меньшей мере влияют на формирование картины мира народа. А та картина мира, которую отражает (и выражает) уголовный жаргон, - ужасна и бесчеловечна. «Слова, которые мы используем бездумно как экспрессивные, выразительные средства, могут нести в себе «заряд» психологии и мировоззрения уголовного мира» [Скворцов, 1994, c. 112].
Имплицитная языковая агрессия в пропаганде проявляется через языковую демагогию. «Под языковой демагогией понимаются приёмы непрямого воздействия на слушающего или читателя, когда идеи, которые необходимо внушить ему, не высказываются прямо, а навязываются ему исподволь путем использования возможностей, предоставляемых языковыми механизмами» [Булыгина, Шмелёв, 1996, c. 461]. Исследователями уже были выделены такие приёмы, как генерализация, воздействие с помощью речевых импликатур и ассерция, маскирующаяся под пресуппозицию [там же, c. 461-477].
Кроме этого, к приёмам языковой демагогии можно отнести использование логичной формы для подачи нелогичного содержания: Если учителя выходят на забастовку, значит, местная власть снова повысила себе зарплату. Когда учителя пойдут на выборы, вряд ли они выберут ту же местную власть (РГ, 29 января 1999). Соединение в условной конструкции двух событий, взаимно не обусловленных, позволяет автору сформулировать в виде тезиса мысль, которую он хотел бы внушить адресату: «Учителя не должны голосовать за эту местную власть».
Агрессивность языковой демагогии проявляется и в том, что СМИ, используя определенные языковые средства, могут манипулировать сознанием адресата, формировать его оценочное отношение к фактам, событиям, другим субъектам и т.д. Например: Вчера Правительство обсудило дополнительные меры по сдерживанию цен и тарифов в естественных монополиях. Твердо оформленных решений, к сожалению, принять не удалось (РГ, 5 марта 1999). Использование безличной конструкции принять не удалось снимает агентивность с субъекта и тем самым - ответственность с Правительства за то, что оно вовремя не приняло решение. Например, очень не любит платить за свет и тепло армия. А попробуй-ка отключи хоть один военный объект в наказание за неуплату - сразу подрыв обороноспособности страны припаяют! (КП, 27 мая 1998). В данном контексте армия представлена активно действующим субъектом, способным решать, платить или не платить за тепло и свет. Реальная ситуация невозможности оплаты из-за отсутствия средств подаётся как ситуация нежелания совершать действие за счет использования глагола любить, который содержит сему «отдавать предпочтение чему-либо». Тем самым автор противопоставляет адресатов, которые платят за электроэнергию, армии, которая не платит, и формирует негативное отношение к ней.
Одной из характерных черт современных СМИ является использование «агрессивных» метафор. Посредством метафоры вводится любой «возможный мир».
Становясь в зависимость от «человеческого фактора», метафора приобретает те ценностные коннотации, которые имеются в мире людей. Оценочные метафоры, возникающие в тексте, и их комбинации могут быть разнообразными и ограничиваются лишь самыми общими законами метафоризации.
Даже самый поверхностный анализ газетных текстов делает ясным, что нам пытаются навязать видение мира через призму метафоры войны (наша жизнь определяется метафорой войны и жестокой драки). Для описания и характеристики социальных, политических, экономических процессов, происходящих в обществе, используются слова и выражения военной тематики. Первой ласточкой стала его конфронтация с А. Чубайсом. Со временем врагов прибавлялось... Сначала на него обрушился шквал публикаций... В конце концов объединенному фронту Чубайса, Березовского... удалось-таки влить в душу Ельцина ревность... (АиФ, 1999, №16).
Рассмотрим статью О. Костенко-Поповой «Теледуэль: целятся друг в друга, попадают в зрителя» (АиФ, 1999, № 40). Автор ставит своей задачей проанализировать ситуацию, сложившуюся на телевидении, и осудить языковую агрессию телеведущего, о чем можно судить по названию статьи. События, о которых идет речь, далеки от военных действий. Однако автор статьи, состоящей из 170 строк, обильно использует военную лексику и фразеологию: война (информационная, со зрителями), стратегические цели, целиться в кого-либо, попадать в кого-либо и др. В этой статье происходит метафорическое переосмысление специальной лексики за счет потери терминологичности в несвойственном ей тематическом окружении.
Метафора войны в данном тексте создается благодаря использованию не только военной лексики, но и лексики, которая актуализирует сему «война, боевые действия» за счет контекстного окружения: наскоки, зловещий скрежет, махание дубинками, дубинка о двух концах. Кроме того, встречаются инновации теледуэль и телеатаки.
В развертывании метафорического образа войны в данной статье важную роль играет скрытая антитеза мир-война. Мирная жизнь телезрителей противопоставляется войне на телевидении: Воскресный вечер, девять часов. Обычная российская семья расселась по креслам перед телевизором - допить чай с плюшками и ещё на чуть-чуть забыть о неумолимом приближении рабочего понедельника. - Зловещий скрежет красных шестеренок (неплохая такая воскресная заставка!), и вот он, герой нашего времени; Страшно не за Лужкова (Чубайса, Примакова) - они выстоят... - Страшно за нас с вами... Хотя автор пытается противопоставить мир телезрителей и мир телевидения, читатели статьи оказываются вовлечёнными в информационную войну и становятся объектами агрессивного воздействия всех СМИ, в том числе и этой статьи.
Как писал Н.Бердяев, «война несет с собой опасность варваризации и огрубления. Она сдирает покровы культуры и обнажает ветхую человеческую природу». Это и произошло с автором статьи. Используя метафору войны с целью осуждения С.Доренко, она сама использует разнообразные средства языковой агрессии: разговорную лексику (обрубить, облаять, перлы); грубо-просторечные слова (отмочить, дерьмо, лепить поводы); жаргонизмы (беспредел, делёж пирога), скрытое сравнение (Доренко без ошейника) и др.
Таким образом, языковая агрессия основана на манипуляции сознанием получателя информации, базируется на некритичном восприятии текстов. Усилению воздействия способствует её имплицитный характер, обходящий порог сознания и воздействующий на бессознательную сферу потребителя информации.
Анкетирование 58 школьников Центрального района г. Новосибирска в возрасте от 15 до 17 лет показало, что информация, полученная в результате прочтения газет, на основную массу участников эксперимента оказывает значительное воздействие (это отметили 96% участников), которое ощущается по-разному. В качестве наиболее типичных можно выделить следующие ответы:
- газеты порождают негативные эмоции (страх, подавленность) в связи с полученными сведениями о сложившейся общественно-политической ситуации в России, по этой причине стараются не читать газеты (53%); 
- воздействие газет воспринимается как внешнее давление, как стремление манипулировать мнениями и интересами (23%);
- под влиянием газет происходит изменение взглядов на определённые явления (13%);
- после прочтения газетного материала задумываются о проблеме, поставленной в статье (7%).
Как видим, на большинство опрошенных СМИ оказывают воздействие, которое проявляется в разных формах: от полного неприятия, отторжения получаемой информации до изменения существующего мнения по какой-либо проблеме 
Использование различных способов языковой агрессии в СМИ влечет за собой трансформацию картины мира адресата, воздействует негативно на языковой вкус и стратегии речевого поведения языковой личности, провоцирует ответную языковую агрессию. Всё это нарушает права адресата как потребителя продукции СМИ и приводит к необходимости если не введения вновь цензуры, то, по крайней мере, какого-либо правового регулирования.

Литература

1.	Буданова Т.А. Современные тенденции в системе функциональных стилей русского языка // Социолингвистические проблемы в разных регионах мира. М., 1996.
2.	Булыгина Т.В., Шмелёв А.Д. Языковая концептуализация мира. М., 1996.
3.	Душенко К.В. Словарь современных цитат. М., 1997.
4.	Клушина Н.И. Семантические и стилистические изменения в лексике современной газеты (на материале газет 1989-1994 гг.). АКД. М., 1995.
5.	Скворцов Л.И. Просторечные и жаргонные элементы в парламентских выступлениях // Культура парламентской речи. М., 1994.
6.	Словарь русского языка в 4-х томах. М., 1981-1984.

Источник:
Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 149-157.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие формы правового регулирования использования языка в СМИ реализуются в российской практике?
2.	Что такое «языковая агрессия»? Дайте определение.
3.	Какие разновидности языковой агрессии встречаются в СМИ?
4.	В каких формах / жанрах СМИ чаще всего используют язык как средство воздействия?
5.	Назовите способы реализации языковой агрессии в СМИ.
6.	Какие свойства рекламы, представленной в СМИЮ, нарушают языковые права личности?
7.	Какая функция языка на данном этапе превалирует в СМИ?
8.	Чем эксплицитная языковая агрессия в рекламе отличается от имплицитной?
9.	Что такое «криминализация языка»? В чем она проявляется? Приведите примеры.
10.	Назовите формы проявления имплицитной агрессии в пропаганде.
11.	Что такое «языковая демагогия»? Дайте определение.
12.	На каких приемах употребления языка основана языковая демагогия и в чем ее социальный вред?
13.	Можно ли рассматривать факты языковой агрессии в текстах СМИ сквозь призму Закона о защите прав потребителя (адресата)?

Н.Д.Голев
АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЮРИСЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ

Научная актуальность проблем лингвистической экспертизы юридических текстов и естественных текстов, вовлеченных в юридическую сферу, обусловлена рядом причин, вытекающих из ее включенности в разные парадигмы.

1. Научная юрислингвистическая парадигма

Проблемы, возникающие на стыке языка и права и требующие юрислингвистической экспертизы, весьма разнообразны и сложны, многие из них требуют предварительных теоретических разработок, а их реализация – создания прецедентной базы. В существенной мере юрислингвистические исследования такого рода стимулирует само общество, в котором активизировались явления, ранее мало востребованные как предмет юридического разбирательства. Таковы дела о защите чести, достоинства и деловой репутации в связи с клеветой и оскорблением, конфликты с авторскими правами, рекламой, предвыборными технологиями и др. Практика выявила лингвистическую и юридическую неразработанность подходов к такого рода делам, отсутствие единых «правил игры» для всех их фигурантов, включая лингвистов-экспертов, действующих по-своему на разных территориях Российской Федерации. Статьи Н.Д. Голева и Н.Б. Лебедевой, Т.В. Чернышовой, Б.Я. Шарифуллина <…> раскрывают состояние экспертной деятельности на данном (во многом стихийном) ее этапе. В ней пока не прояснены в достаточной мере, во-первых, содержательные аспекты (цели, границы компетенции), это проявляется, в частности, в тех вопросах, которые ставят перед лингвистами суды и в ответах на них экспертов-лингвистов; во-вторых, методические аспекты (легитимные способы осуществления, компетентные и правомочные источники, права экспертов). Недостаточно представлены в литературе прецеденты «лингвистических дел» (о подвижках в этом плане мы скажем далее), отсутствуют их конкретные описания и обобщения. Нельзя надеяться на то, что единые «правила игры» возникнут сами по себе, стихийно, по ходу накопления фактов и их использования в качестве аналогов (прецедентов) для экспертных и судебных решений. Стихийность в таких вопросах неконструктивна. Необходимы интеллектуальные и организационные волевые усилия как ученых в разных областях науки, должных разработать таковые правила, так и участников практических дел, готовых этим правилам следовать.
Лингвистическая экспертиза языкоречевых феноменов, вовлеченных в юридическую сферу, уже давно является насущной потребностью права во многих его проявлениях. Это объясняется качеством и объемом взаимопроникновения обеих сфер общественного бытия – языка и права. На их стыке складываются специфические отношения, характеризующиеся, с одной стороны, исключительной широтой и многообразием, а с другой – глубиной, значительность которой позволяет юристу, взглянувшему на эту проблему по-философски, заявить: «…Юридическое – это языковое, текстовое плюс властное. Но власть – это то, что есть в каждом человеке. Власть – это борьба всех против всех. Право переносит эту борьбу в языковое – юридическое поле»; «В грамматическом строе национального языка следует искать закономерности национальной правовой системы. И закономерности эти, очевидно, аналогичны тем, с которыми имеет дело лингвистика. Поэтому обозначаем свой подход к пониманию права – грамматика права…» [Александров, 2000, с. 105]. Развитие идеи единого, непрерывного и разноаспектного лингвоправового пространства представлено в содержательной статье В.М. Баранова и А.С. Александрова <…>.
Применительно к практике юрислингвистической экспертизы текстов, вовлеченных в сферу юридического разбирательства по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации, принципиально значимым является положение: «...Сама специфика этих дел такова, что она вообще-то не находилась в поле зрения профессиональной подготовки юристов. Деликты такого рода совершаются с помощью продуктов речевой деятельности или посредством этой продукции. Здесь corpus delicti заключен в самом тексте. Никаких других источников доказательств по делам этой категории быть не может... все в тексте. И анализ текста, понимание текста не всегда было доступно даже хорошо образованному юристу» [Актуальные проблемы права СМИ, 1997, с. 87]. Все это говорит о теоретической и практической актуальности исследований принципов юрислингвистической экспертизы и механизмов ее реализации.
Естественно, что такие исследования должны опираться на уже имеющиеся разработки в этой области.
Наиболее известна в юриспруденции лингвоэкспертная деятельность, связанная с подготовкой юридических документов (прежде всего, это лингвистическая экспертиза законопроектов как части законодательной техники; см., например: [Калинина, 1997; 1998; Бойко, 1997; Законодательная техника, 2000; Проблемы юридической техники, 2000]), и лингвистическим (филологическим, грамматическим) толкованием текстов, законов (см.: [Бойцов, 1991; Мирошниченко, 1995; Пишина, 2000; Рахимов, Хабибулина, 2000; Соцуро, 1996; Соболева, 2000]). Необходимость последнего определяется прежде всего тем, что естественный (стихийный) русский язык, являющийся инструментом и субстратом юридических речевых произведений, вступает в конфликт с собственно юридическим языком, в значительной мере условным по отношению к естественному языку, и нуждается в приведении его к тем внутренним закономерностям (нормам, значимостям, стереотипам), которые сложились в его сфере <…>.

2. Научно-организационная юрислингвистическая парадигма

Отрадно, что в последнее время проявления таких усилий стали обнаруживаться. Назовем некоторые из них.
1. Наличие единых правил игры прежде всего касается журналистов и других работников СМИ. Для них они являются жизненной необходимостью. Речевые конфликты разного рода занимают большое место в публицистической деятельности. Одни из них остаются в границах профессионализма журналиста, когда речь идет о «шероховатостях» стиля или орфографии, другие входят в сферу журналистской этики, если нарушаются моральные нормы взаимоотношений с читателями, третьи же могут привести журналиста к юридическому разбирательству. Чаще всего это связано с нарушениями таких статей Гражданского кодекса РФ, как ст. 150 «Нематериальные блага», 151 «Компенсация морального вреда», 152 «Защита чести, достоинства и деловой репутации», и иногда даже статей Уголовного кодекса 129 «Клевета» и 130 «Оскорбление». На фоне этих статей становится отчетливо понятно, что слово – главное орудие публициста, стремящегося к его свободному и творческому применению, одновременно является опасным оружием, использование которого требует осторожности. Следовательно, свобода его применения не беспредельна и предполагает закономерные (и законные!) ограничения. Практика применения статей о защите чести и достоинства граждан, все более и более ширящаяся в нашем обществе, показывает, что свобода слова – главное достижение процесса либерализации в нашем обществе, сделавшее прессу «четвертой властью», одновременно предоставило гражданам – читателям и персонажам публикаций – широкие возможности для защиты таких своих «нематериальных благ», как честь, достоинство, деловая репутация. Поэтому количество дел по названным статьям Гражданского кодекса все более растет, что предъявляет к журналистам, с одной стороны, особое требование знать содержание этих законов и особенности их реализации, а с другой, – требование писать так, чтобы не вступать в противоречие с законом.
Фонд защиты гласности регулярно публиковал и публикует в своих печатных органах материалы о расследованиях, связанных с журналистской деятельностью; многие из них содержат лингвистические аспекты и представляют немалую значимость для теории и практики юрислингвистики [Гласность-2000, 2001; Дело №1, 1996; Честь, достоинство и деловая репутация, 1998 и др.], в части публикаций содержатся важные обобщения, связанные с ведением дел по защите чести и достоинства (см., например: [Понятия чести и достоинства, 1997; Актуальные проблемы права СМИ, 1997]). 
Принципиальное значение для практики юрислингвистической экспертизы имеет образование в 2001 г. в Москве Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам. Первый председатель правления Гильдии – доктор филологических наук, профессор М.В. Горбаневский. В проспекте Гильдии говорится: «Становится все более очевидно: проведение многочисленных лингвистических экспертиз спорных текстов, осуществляемых профессиональными учеными-русистами (лингвистами-экспертами), в частности, в связи с постоянно увеличивающимся количеством гражданских исков об оскорблении и клевете, арбитражных исков о толковании разделов текстов и отдельных слов и словосочетаний, нуждается как в теоретическом осмыслении и обобщении практического опыта лингвистов-экспертов (через совместные конференции, семинары, методологические исследования), так и в объединении их усилий по унификации методик лингвистических экспертиз и в дальнейшей разработке лингвотеоретических принципов, которые могли бы быть положены в основание законодательных актов, лингвистической экспертизы конкретных документационных и информационных споров, судебных решений» (см. также: [ГЛЭДИС нам поможет, 2001; Горбаневский, 2001].
Следует особо подчеркнуть основополагающее для экспертной деятельности издание Гильдией книги [Цена слова, 2001] (отв. ред. проф. М.В. Горбаневский), в которой впервые достаточно подробно излагается лингвистическое и юридическое содержание 24 экспертиз по известным в России делам о защите чести и достоинства, прошедшим в последнее время через российские суды, и сделаны некоторые рекомендации для экспертов.
В 2001 г. на филологическом факультете Алтайского университета открылась Лаборатория юрислингвистики и развития речи (заведующий Лабораторией проф. Н.Д. Голев), которая в первую очередь ставит перед собой задачу теоретических и практических исследований, связанных с необходимостью юридико-лингвистической экспертизы различных явлений русского языка, находящихся на стыке с правом. Далее приведем выдержку из ее устава: «Лаборатория призвана аккумулировать имеющийся в России практический опыт и на его основе вырабатывать научно обоснованные принципы юридико-лингвистической экспертизы, учитывающей специфику их языковой и юридической сторон; в рамках этой задачи планируется, во-первых, создать периодическое издание, организовывать семинары и конференции; во-вторых, осуществлять практическую экспертизу конкретных языкоправовых конфликтов, постоянно возникающих в Алтайском крае, в-третьих, давать практические рекомендации для осуществления языкоправовой деятельности, участвовать в работе законодательных и административных органов, в разработке текстов законов и других юридических документов и в их толковании; в рамках второй и третьей задач предполагается создание смешанных (лингвоюридических) коллективов (экспертных комиссий), компетентных и правомочных в решении лингвоюридических проблем; в-четвертых, разрабатывать и распространять программы и учебные планы различных юридико-лингвистических курсов на юридических и филологических факультетах, в школьных курсах обществоведения и основ права».

3. Содержание статей сборника «Юрислингвистика-3»

Большинство статей межвузовского сборника «Юрислингвистика» <…> находятся в русле названных выше задач Гильдии лингвистов-экспертов по информационным и документационным спорам и Лаборатории юрислингвистики и развития речи. Это своеобразный коллективный мониторинг состояния лингвоэкспертной деятельности в России и одновременно поиск путей повышения ее уровня. В них содержатся попытки, с одной стороны, извлечения принципов лингвистической экспертизы из законоустройства самого языка и, с другой, – из системы юридических правил, выработанных юриспруденцией в теории и на практике. Сочетание этих двух детерминант представляет немалую теоретическую и практическую сложность. Возникающие при этом проблемы требуют для их решения диалектического объединения юридической и лингвистической компетенции. Для многих статей сборника характерно разнонаправленное взаимодействие теоретического (дедуктивного) подхода и подхода «от материала» и «от практики», и редакция сборника рассчитывает, что он будет интересен и полезен и практикам, связанным в своей профессиональной деятельности с языком, «выходящим» в сферу права, и теоретикам, работающим в области языкознания, правоведения и журналистики.
Естественная (не-юридическая) речь становится объектом юрислингвистической экспертизы в двух случаях. Во-первых, если само использование является нарушением закрепленных в законе прав или приводит к правонарушениям. Во-вторых, если анализ речевых фактов становится элементом следственных действий при решении «неязыковых» правонарушений (о прикладных формах лингвистической экспертизы такого рода см., например: [Ревазян, 1996]); в сборнике к этому направлению принадлежат статьи А.К. Ермолаева и Л.А. Рычкаловой.
В первой части сборника в основном сосредоточены статьи, посвященные проблемам первого типа. Лингвистическая основа таких проблем заключена в конфликтогенной природе многих речевых произведений, и часть конфликтов становится предметом лингвистической экспертизы. В статьях данной части анализируются материалы экспертиз под лингвистическим углом зрения. Общий их пафос – стремление к соответствию содержания экспертиз их лингвистической сути, которая находится далеко не всегда на поверхности текста или слова. Однако стремлению к углублению анализа естественным образом противостоит юридическая направленность экспертиз, предполагающая подведение лингвистического содержания к практическим правовым действиям. Поэтому в статьях, основанных на практическом материале, необходимо содержатся идеи, позволяющие совместить разнонаправленные векторы экспертной деятельности.
В статьях Н.Д. Голева и Н.Б. Лебедевой рассматриваются принципы взаимодействия таких важных понятий лингвистической экспертизы, как объективность, компетентность и легитимность источников. В этом же ряду находится понятие множественности интерпретаций конфликтогенного текста, рассматриваемой в совместной статье названных авторов; к ней примыкает публикация двух экспертиз по одному делу (см. материалы «Мы делили апельсин…» в части 4). Сложная и практически весьма значимая проблема неявной инвективности конфликтогенного текста исследуется в статьях Т.В. Чернышовой, В.Н. Капленко, С.В. Дорониной. Принципиальные вопросы внедрения в экспертную деятельность подходов и методов, выработанных в лингвистике, обсуждаются в совместной статье Т.А. Гридиной и В.С. Третьяковой (лингвокогнитивный подход) и в статье О.В. Орловой (коммуникативный подход).
В части 4 приводятся некоторые результаты экспертной деятельности членов Лаборатории юрислингвистики и развития речи Алтайского госуниверситета. В этом плане сборник продолжает серию публикаций такого рода материалов, начатую в книге [Цена слова, 2001]. Их роль для теории и практики лингвистической экспертизы очевидна: они выступают источником материала для теоретических обобщений и создают прецедентную базу для практической лингвоэкспертной деятельности. В части 4 представлены материалы экспертиз разного типа. Большинство из них посвящены анализу конфликтогенных текстов, проходящих по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации личности, однако представлены и материалы экспертиз текстов законопроектов и финансового договора.
Теоретическое рассмотрение проблем лингвистического анализа юридических текстов в очерченных выше аспектах составляет содержание статей второй и третьей частей настоящего выпуска «Юрислингвистики». В них представлены статьи в следующих аспектах: 1) общие вопросы взаимодействия юридического текста и юридической ментальности, рассматриваемые с лингвоюридической точки зрения (уже упоминаемая статья В.М. Баранова и А.С. Александрова); 2) вопросы законодательной техники и экспертизы текстов юридических документов (статьи Т.В. Губаевой и Д.И. Шакировой, Е.А. Крюковой, Н.А. Любимовой, Е.Е. Шпаковской, М.Б. Костровой); 3) вопросы, касающиеся лингвистической природы юридических текстов (статья Н.М. Татарниковой); 4) анализ законов, регулирующих в правовом отношении социальную коммуникацию, в частности, в сфере рекламной деятельности (статья Ю.Ю. Бровкиной) и в сфере деятельности СМИ (статья К.А. Кирилина).

Литература
	
1.	Актуальные проблемы СМИ: Материалы Первой российско-американской конференции / Под ред. Г.В. Винокурова, А.Г. Рихтера, В.В. Чернышова. М., 1997.
2.	Александров А.С. Юридическая техника–судебная лингвистика–грамматика права // Проблемы юридической техники: Сборник статей / Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2000.
3.	Бойко Л.М. Теоретические проблемы законодательной техники: Проблемы совершенствования современного законодательства. М., 1997.
4.	Бойцов А.И. Толкование уголовного закона // Вестник ЛГУ. Сер. 6. Л., 1991. Вып. 3.
5.	Гласность –2000: Доклад, комментарии, очерки / Под ред. К. Симонова. М., 2001.
6.	ГЛЭДИС нам поможет (Интервью Г. Трофимовой с М.В. Горбаневским) // Дружба. 2001. 7 дек.
7.	Горбаневский М.В. Выбор слова, суды и экспертиза // Профессия – журналист. 2001. №9.
8.	Дело №1. Грачев против В. Поэгли. Ст. 131 УК РСФСР. М., 1996.
9.	Законотворческая техника современной России: состояние, проблемы, совершенствование: Сборник статей. В 2-х т. /Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2001.
10.	Калинина Н.А. Лингвистическая экспертиза законопроектов в Государственной Думе // Подготовка и принятие законов в правовом государстве. М., 1998.
11.	Калинина Н.А. Лингвистическая экспертиза законопроектов: опыт, проблемы и перспективы (на примере работы Правового управления аппарата Государственной Думы Федерального собрания). М., 1997.
12.	Мирошниченко А.А. Толкование речи. Основы лингвоидеологического анализа. Ростов-на-Дону, 1995.
13.	Пишина С.Г. Интерпретационные ошибки, возникающие при осуществлении грамматического способа толкования // Проблемы юридической техники: Сборник статей /Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2000.
14.	Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации /Авт.-сост. А.А. Леонтьев, В.Н. Базылев, Ю.А. Бельчиков, Ю.А. Сорокин; Отв. ред. А.К. Симонов. М., 1997.
15.	Проблемы юридической техники: Сборник статей / Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2000.
16.	Рахимов Р.А., Хабибулина Н.И. Проблемы семиотического анализа государственной власти и языка закона // Проблемы юридической техники: Сборник статей /Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2000.
17.	Ревазян Г.В. Криминалистическая экспертиза как объект лингвистического анализа // Филологический поиск. Волгоград, 1996. Вып. 2.
18.	Соболева А.К. Каноны толкования в праве // Проблемы юридической техники: Сборник статей /Под ред. В.М. Баранова. Нижний Новгород, 2000.
19.	Соцуро Л.В. Неофициальное толкование норм российского права. М., 1996.
20.	Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам по защите чести, достоинства и деловой репутации /Под ред. М.В. Горбаневского. М., 2001.
21.	Честь, достоинство и деловая репутация: журналистика и юриспруденция в конфликте (результаты исследования и материалы конференции) / Отв. ред. А.М. Симонов. М., 1998. Сер.: Журналистика и закон.
22.	Юрислингвистика-1: Проблемы и перспективы: Межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2000. 
23.	Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева. Барнаул, 2000.

Источник:
Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов /Под ред. Н.Д. Голева; Алтайский гос. ун-т. Барнаул, 2002. С. 5-13.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие социальные (общественные) явления наиболее часто становятся в современной российской практике предметом юрислингвистического разбирательства?
2.	Какие проблемы юрислингвистической экспертизы нуждаются в разработке?
3.	В чем актуальность юрислингвистического образования в современном российском обществе?
4.	Какие виды лингвоэкспертной деятельности являются традиционными для юриспруденции?
5.	Какие стать гражданского и уголовного кодекса Российской Федерации нарушаются чаще всего деятельностью СМИ?
6.	Какие законные ограничения на свободу слова предусмотрены в Российской Федерации?
7.	Какие языко-правовые конфликты частотны в современной российской практике?
8.	Откуда извлекаются принципы лингвистической экспертизы?
9.	В каких случаях естественная (не-юридическая) речь становится объектом юрислингвистической экспертизы?
10.	Какими законами регулируются правовые аспекты социальной коммуникации в рекламной деятельности и в сфере деятельности СМИ?

Н.Д.Голев
О СПЕЦИФИКЕ ЯЗЫКА ПРАВА В СИСТЕМЕ ОБЩЕНАРОДНОГО РУССКОГО ЯЗЫКА И ЕЁ ЮРИДИЧЕСКОГО ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

В настоящей статье мы продолжаем теоретическое обсуждение вопросов, связанных с выделением объекта и предмета юрислингвистики и – соответственно – самой это отрасли знания как самостоятельной лингвистической дисциплины [Голев, 1999]. Главные из этих вопросов, на наш взгляд, следующие: в какой мере о зоне пересечения языка и права можно говорить как об особом и автономном функционально-коммуникативном образовании в структуре общенародного языка; какие свойства языка здесь формируются и какое видение языка обусловливается таковыми свойствами?
Следует разделить два аспекта юридизированного статуса естественного языка: 1) естественный язык как средство (субстрат, способ существования) юридической деятельности и 2) естественный язык как объект юридической деятельности (в двух вариантах – как объект законодательной деятельности и как объект правоприменительной деятельности).

1

Совмещение сфер действия языка и права в первом аспекте – предмет, хорошо известный для юриспруденции и лингвистики.
В науке о праве он традиционно изучается с позиций, формулируемых как лингвистические аспекты законодательной техники и толкования законов. В лингвистике весьма распространенным является положение о том, что юридический язык – один из подстилей литературного языка наряду с другими подстилями, поэтому лингвистический подход к юридическому языку заключается в приведении его к литературной нормативности и толковании текстов с позиций общеязыковой нормативности. Но возможен и другой подход, предполагающий наличие у юридического языка, как и других феноменов языко-правовой зоны, специфического качества, не выводимого в полной мере из литературного субстрата, и этот «прирост» относится не к периферии названной зоны (так сказать, «филологической инкрустации» продукта собственно юридической техники), а к ее сущности. Язык и искусство, язык и наука, язык и религия также образуют подобные зоны, и вопрос о специфике языка науки, религии или художественной речи всякий раз актуализируется, когда эти зоны рассматриваются с позиций основных функций тех сфер, которые язык «обслуживает». Ср. например, вопрос об условности эстетизированного языка нарратива [Падучева, 1996] или «сакрализованного» языка, вовлеченного в область обслуживания религиозных потребностей [Мечковская, 1998].
Что приводит язык в сферу юридического функционирования?
1.	Язык становится объектом юридического регулирования: русский язык как государственный, русский язык в сфере действия закона о защите чести, достоинства и деловой репутации личности (оскорбление, клевета и др.), тексты как предмет авторского права и др.
2.	Язык – средство законодательной деятельности.
3.	Язык – средство и/или объект правоприменительной деятельности: толкование законов и других юридических текстов, язык следствия и правосудия (протоколы, речи адвокатов и т.п.).
4.	Язык – средство юридической науки; но именно здесь, думается, степень юридизации языка наименьшая по сравнению с перечисленными выше областями языко-правовой зоны, так как язык юриспруденции является «тематической разновидностью» других научных языков, мало отличных в качественном отношении (если не считать состава терминов) от научного языка, скажем, социологии или истории.
В ментальности юристов язык понимается прежде всего как средство осуществления мысли и воли законодателя, и на это понимание хорошо ложится концепция языка как орудия мышления (прежде всего в «аристотелевском» варианте – т.е. формальной логики, к которой тяготеет юридическое сознание).
Существует и другое понимание, которое предполагает признание более глубинной роли языка для юридической логики, здесь язык предстает как субстанция юридической деятельности. Это не всегда осознается в юриспруденции. Ср.: «В юридической литературе формула «право и язык» раскрыта недостаточно полно, в целом имеет место недооценка роли языка в праве. <…>. Язык в праве изучается в аспекте правотворчества, точнее, законодательной техники, герменевтики и стилистики, которой самой до последнего времени уделялось недостаточно внимания. Однако суть изучения роли языка не в этом, а в том, чтобы рассматривать его в качестве единственного начала самого права. Право живет как в действиях людей, так и в языке, который используется не только для его обозначения: из языка созидается оно само, его структура. Итак, в рассматриваемом аспекте право – языковое явление; язык – его плоть и кровь. Возникновение, развитие и вообще существование права без языка невозможно. В истории языка отражается история права. Так, появление письменного языка произвело настоящую революцию в праве. На смену неписаному обычному праву пришли писаное право, закон, кодификация. В свою очередь, и право оказывает воздействие на развитие языка. Были даже попытки регулировать развитие последнего путем создания так называемого языкового права в качестве отрасли права» [Ушаков, 1991] (ср. также [Любимов, 2002]). Данная линия приводит к радикальной концепции языка как способа существования права: лингвистика для юриспруденции рассматривается как фундаментальная наука – грамматика права [Александров, 2000]. Юридическая деятельность в этом случае сближается с деятельностью по созданию и трактовке юридических текстов. Заметим, что юриспруденцию и лингвистику в этом плане методологически объединяет теория игры; достаточно вспомнить здесь концепцию Л. Витгенштейна, в соответствии с которой он понимал речевую деятельность как игру со знаками [Витгенштейн, 1985], и концепцию Й. Хейзинги с его интерпретацией правосудия и языка как различных форм игры человека, в ходе которой созданы особые семиотико-игровые системы [Хейзинга, 1992]. Таким образом, при названном подходе (а у него есть свои формально-логические и диалектические резоны) лингвистика выходит из числа прикладных и периферийных для юриспруденции наук и переходит в разряд юридических фундаментальных наук.
В чем же специфика такого функционирования, приводящая к особому качеству языка? Говоря о функционировании юридического языка, чаще всего имеют в виду, во-первых, специфический жесткий модус юридических текстов, в котором доминирует предписательный императив, и, во-вторых, «жесткую семантизацию» языковых единиц, используемых в юридической речи. По поводу первого сравните комментарий Г.А. Золотовой юридической речи: «Отношения говорящий (коллективное лицо законодателя) адресат-читатель – это вместе с тем отношения между двумя сторонами, представленными в Законе: говорящий представляет государство, читатель – гражданина, исполнителя Закона. Поведение исполнителя программируется неукоснительной категоричностью модальных слов подлежит, обязаны. Типична лаконичная конструкция фразы, где комплекс обязательных действий двух агенсов по отношению к объекту (владелец коллекции представляет для учета, государство учитывает) сформулирован как модальное свойство объекта: коллекции подлежат учету» [Золотова, 1982, с. 348]. Говоря о втором, еще раз используем пример, который Ч. Филлмор приводит в этой связи – юридическую дифференциацию понятий «убийство» и «смерть в результате тяжких телесных повреждений» путем введения формального дифференцирующего признака: наступление смерти в течение 36 часов после нанесения телесного повреждения и более 36 часов после него [Филлмор, 1983]. Стремление конкретизировать признаки и обстоятельства – естественная реакция правосудия, стремящегося отойти от полюса субъективности и максимально приблизиться к полюсу объективности, ассоциируемой с законностью и справедливостью. Жесткость функционирования явлений естественного языка в сфере юрисдикции законов проявляется во всех его планах. Например, в орфографии. Так, скажем, неразличение букв Е и Ё в естественной письменной речи следует трактовать как функционально вполне целесообразное, поскольку оно отвечает, в частности, принципу экономии коммуникативных усилий [Голев, 2000а], но в юридизированных написаниях (например, в официальных именах и фамилиях, топонимах и названиях учреждений) неразличение Е и Ё не допускается, так как это приводит к юридическим конфликтам в связи с действием законов об авторских правах, правом на имя [Малеина, 1998] и др. Весьма часто юридическая специфика языковых знаков в связи с правовым регулированием использования имен как товарных знаков и официальных имен учреждений, населенных пунктов и т.п. Скажем, сейчас в российском обществе появляется масса новых организаций, форма написания которых не устоялась и в плане пунктуации и в плане прописных-строчных букв, например, муниципальное образование Сельское поселение «Сибирское» или Муниципальное образование «Сельское поселение «Сибирское» и т.п. <…> Для функционирования естественного устного и письменного языка такого рода вариативность, так сказать, привычна и больших неудобств, приводящих к коммуникативным неудачам, у рядовых носителей, как правило, не вызывает, тогда как для юридического функционирования она представляет собой не только функциональное неудобство, но и нарушение самих системных оснований языковых единиц как фундаментальных составляющих юридического языка. Переводя на лингвистическую терминологию все сказанное, мы можем утверждать: естественное имя, обретшее юридический статус, уже является омонимом своему исходному корреляту.
Мы полагаем, что жесткость функционально-семантического поля юридического языка имеет свои глубинные обоснования. Таковым, на наш взгляд является способ интерпретации речевых произведений. Сопоставим в этой связи художественное и юридическое функционирование речевого произведения. Первое характеризуется стремлением к открытости смысла, снятием однозначности, приданием ему бесконечного веера субъективных интерпретаций. Механизм естественной интерпретации также предполагает вероятностный выбор возможных вариантов интерпретации слова, высказывания, текста. В значительной мере естественное преодоление их потенциальной «полисмысловости» достигается смысловым согласованием отдельных (потенциально многозначных единиц) с реальной речевой ситуацией, опирающимся на здравый смысл (понимание ситуации), фоновые знания, языковой опыт носителя языка. Юридический язык другой. Традиционное юридическое «аристотелевское» мышление противостоит логике возможных миров [Хинтикка, 1978]. В юридических текстах существует тенденция «перечислить все возможные условия и следствия», ср., например, текст статьи п. 48 Семейного кодекса РФ ч. 2: «Если ребенок родился от лиц, состоящих в браке между собой, а также в течение 300 дней с момента расторжения брака, признания его недействительным или с момента смерти супруга матери ребенка, отцом ребенка признается супруг (бывший супруг) матери, если не доказано иное». Если естественная множественность интерпретации базируется на «доверии субъективности сознания», то основной презумпцией юридической интерпретации становится формула: «Конфликт интерпретаций решает власть!» [Александров, 2000]. Закон, будучи воплощенной волей законодателя, может официально толковаться только законодателем. Разумеется, формально-логическая детерминанта юридического языка не единственная. Ей противостоит диалектико-логическая тенденция, предполагающая принципиальную невозможность охвата юридическими текстами бесконечного разнообразия реалий (в нашем случае конфликтов) и вытекающей отсюда неизбежности субъективного начала и в законодательстве, и в правосудии, и в любом судебном вердикте. Ср. мнение Е.П. Никитина, приводимое А.Ф. Черданцевым, в связи с неопределенностью самого понятия «понятное», которое «явно или неявно предполагает апелляцию к чисто субъективным моментам» [Черданцев, 1979, с. 14]. Таким образом, «смысловая жесткость» юридического языка не может быть абсолютизированной, настаивание на ней может привести к внутренним конфликтам в сфере юридической герменевтики.
В связи с проблемой сущности юридического языка существуют две точки зрения на эту проблему.
1.	Текст закона пишется на литературном русском языке, он должен быть понятен всем носителям русского языка; законопослушание предполагает законопонимание, что предъявляет особые требования к законодательной технике, призванной обеспечить всеобщее понимание текста закона.
2.	Не только написание, но и толкование законов – дело специалистов с соответствующим образованием; никакой необходимости в общедоступности смысла текста закона нет. Толкование закона лицами, не уполномоченными для этой процедуры, должно быть отнесено к области, называемой неофициальным толкованием (см., например [Соцуро, 1986]).
Первая точка зрения имеет широкое распространение в юриспруденции. Особенно популярна она была в советской юридической науке, стремящейся обосновать с ее помощью тезис о близости советского права к широким народным массам (закон выражает волю народа и должен быть доступен народу) и противопоставить его буржуазному праву, назначение которого формулируется следующим образом: «отстаивать и защищать интересы привилегированного меньшинства против широких трудящихся масс» [Законодательная техника, 1965, с. 86]. Несмотря на популярность первой точки зрения, мы склонны полагать, что с юрислингвистической позиции тенденция к специализации языка законов является главенствующей. Более того, примат первой точки зрения предполагает своеобразную подмену, поскольку допускается, что юридический язык переводится на обыденный язык элементарным способом – путем имеющихся в обыденном языковом сознании стихийно сформированных кодов. Но может ли быть в этом случае «перевод» адекватным? Вряд ли. Как пересказ художественного текста в подстрочнике на обычном языке не отражает художественного содержания переводимого текста (он заключен в подтексте, и в этом его суть), так и «переведенный» юридический текст в определенном смысле неизбежно фальсифицируется неспециалистом, не ухватывающим его сути. Юридический язык – это особая система, в ней обнаруживаются свои собственные значимости, формируемые оппозициями специальных понятий и детерминацией со стороны действующего законодательства. Причем очевидна зависимость толкования текста от всей системы понятий и законов, ее внутренними закономерностями. Декодирование этого кода требует особых герменевтических презумпций, особой культуры мышления, сформированной многими поколениями людей со специальным юридическим мышлением. «Квалифицированные юристы легко «схватывают» абстрактный смысл нормы права и применительно к конкретным ситуациям без особых усилий. Но <…> такое <…> понимание нормы права имеет в своей основе опыт прошлого индивидуального толкования и опыт толкования других субъектов» [Черданцев, 1979]. В этом плане трудно однозначно согласиться с нередко выдвигаемым требованием «применения терминов, понятных каждому индивидууму», в юридическом тексте. Это требование предполагает широкое использование обиходных слов, ставших юридическими терминами. Однако совпадение термина с общенародным словом лишь усугубляет трудности практического понимания рядовыми носителями языка юридических текстов, так как оно может создавать лишь иллюзию понятности. По-видимому, в этом случае можно рассчитывать лишь на приблизительное понимание воли законодателя, выраженной в юридическом документе, рядовыми носителями языка. Даже смысл простых слов типа брак, супруг, отец из приведенного выше текста заметно различается в бытовом и юридическом употреблении. Концепты и паттерны обыденного сознания весьма неоднозначно сопрягаются со специализированными презумпциями, заключенными в юридическом тексте. Квалификация степени приблизительности понимания юридических терминов – важная практическая и теоретическая задача юрислингвистики, лежащая в сфере проблематики освоения юридического языка обыденным сознанием.
Обычно выделяют три составные части юридического текста: термины, общенародные слова и грамматические связки и формы. При этом те, кто возлагает большие надежды на понятный для масс юридический язык, полагают, что именно вторые и третьи играют в понятности решающую роль. Ср.: «Общедоступность закона достигается, прежде всего, простотой словарного запаса, которым пользуется законодатель. Это означает, что термины, употребляемые в законе, должны быть ясными, взятыми из народного языка» [Законодательная техника, 1965, с. 90]. Но достижима ли общедоступность юридического текста таким образом в принципе? Лингвисты хорошо знают, что общий смысл текста как целостной системы неизбежно влияет на каждый его элемент, что общий смысл любого текста (в частности, его интенция, в юридическом тексте – идея и воля законодателя) не выводятся из суммы смыслов его частей и что сам текст входит в более общий контекст и в более общие внешние по отношению к нему системы. Это означает, что в любой системе у элементов формируются специфические значимости, формируемые внутренними отношениями всех элементов. Ср. мысль Ф. де Соссюра о том, что изолирование понятия от системы «привело бы к ложной мысли, будто возможно начинать с языковых элементов и из их суммы строить систему, тогда как на самом деле надо, отправляясь от совокупного целого, путем анализа доходить до заключенных в нем элементов» [Соссюр, 1933, с. 113].
Такая постановка вопроса о соотношении естественного и юридического языков позволяет по-особому отнестись, например, к толкованию юридических текстов присяжными заседателями, не имеющими специальных знаний. Так, п. 8 ст. 339 УПК РФ гласит, что вопросы должны ставиться в понятных присяжным заседателям формулировках. Это означает, что юридические термины, употребляемые в речах представителей обвинения, защиты и суда должны быть доступными для рядового гражданина в такой степени, чтобы обеспечить адекватное восприятие и осмысление присяжными заседателями всего того, что происходит в судебном заседании и относится к деянию, в совершении которого обвиняется подсудимый. Но достижимо ли это в принципе?
Мы, разумеется, понимаем большую роль признака языковой ясности выражения во всех юридических документах. Тем не менее мы склонны полагать, что стратегия упрощения юридического языка для достижения некоей социальной гармонии профессионального и обыденного правового сознания имеет очевидные границы и является вторичной, дополнительной. Главная же линия – повышение уровня правосознания, юридической образованности рядовых граждан (и присяжных заседателей в частности).
Другая проблема взаимодействия юридического и естественного языка возникает при рассмотрении юридизации естественного языка во второй и третьей составляющей юридической текстов. Мы говорим об определенном приобретении юридической значимости слов, выражений, конструкций, связок естественного языка в правовых документах. Они не становятся терминами, но включенность в систему задает им в определенной мере юридический смысл. Юристы часто иллюстрируют этот аспект юридическим смыслом модальных предикатов (должен, надлежит и под.), смыслом союза или, скобочными конструкциями и значением вида. Остановимся на последнем. Так, В.Ф. Черданцев анализирует ситуации толкования глаголов несовершенного вида таким образом, что они как само собой разумеется имеют сугубо юридический смысл и из такого толкования вытекают правовые следствия. Например, если в законе написано, что гражданину организацией должен быть возмещен ущерб, который он потерпел, когда спасал имущество этой организации, пусть даже он не спас его [Черданцев, 1979, с. 38], то автор полагает, что законодатель совершенно осознанно избрал здесь глагол несовершенного вида для выражения своего волеизъявления. Думается, однако, что в этой, неспециальной, части текста законодатель использовал русский язык естественным образом, т.е. интуитивно, и не задавал грамматическому значению глагола юридического смысла так осознанно, как это он делал в специальной части. А значит выводить этот смысл по крайне мере весьма спорно. Да и вряд ли возможно в принципе весьма неясную видовую семантику, квалификации которой посвящены многотомные труды (вопрос о ее сущности до сих пор открытый!), столь «жестко» семантизировать. У видовых форм много значений, кроме достижения/недостижения результативности, оппозиция по виду часто в речи нейтрализуется или смещается и т.д. и т.п. (см. [Голев, 1999, c. 22]). Если толкование видовых форм (равно как и других проявлений естественной семантики) возвести в принцип, можно отклониться от смысловой жесткости юридического текста очень далеко. Например, можно ли на основе этого принципа делать вывод о том, что в ст. 129 прежнего УК «Клевета, т.е. распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию» причастие подрывающих не предполагает результативности? Другой пример. У бухгалтеров при отчетах часто возникает проблема толкования смысла следующего положения из Налогового кодекса РФ (ч. 2, гл. 26.2, ст. 346.21, п. 3): «Сумма налога (квартальных авансовых платежей по налогу), исчисленная за налоговый (отчетный) период, уменьшается указанными налогоплательщиками на сумму страховых взносов на обязательное пенсионное страхование, уплачиваемых за этот же период времени в соответствии с законодательством Российской Федерации». Возникает вопрос: уплачиваемых – начисленных к уплате или уплаченных? От ответа на него существенно разнятся способы подсчета и их результаты.
Все сказанное позволяет считать, что другим направлением гармонизации отношений естественного и юридического языка, альтернативным упрощению последнего (=подведения его к первому) является повышение уровня лингвистического образования специалистов в области права, достижения понимания ими глубинных закономерностей устройства и функционирования естественного языка – источника многих конфликтов в законоприменительной деятельности (см., например: [Лебедева, 2000]).

2

Для решения проблемы уровня специфичности, выделенности и самостоятельности юрислингвистики необходимо поставить вопрос о сущности юридического функционирования естественного языка как объекта юридической деятельности, в той его (языка) области, где и формируется данная специфика. Что это за область? Мы полагаем, что это в первую очередь область высокой степени конфликтности. Образно ее можно определить как функционирование языка в экстремальной сфере (по аналогии с метафорой «экстремальная журналистика» напрашивается и метафора «экстремальная лингвистика»).
При этом следует принципиально подчеркнуть естественность такой «экстремальности», так как она вырастает из глубинных свойств естественных языков. Конфликт – это не периферия функционирования языка. Любой коммуникативный акт потенциально конфликтен, любое высказывание хранит в себе потенциал непонимания, недопонимания, «не так понимания», двусмысленного понимания. Каждый речевой акт и каждое речевое произведение при определенных условиях могут привести к необходимости юридического разбирательства. Можно сказать, что язык существует среди многого прочего также и для того, чтобы создавать конфликты. В этой связи, например, правомерно говорить об инвективной функции языка; любой язык содержит набор лексических и фразеологических инвективных средств, интонационных схем, схем речевого поведения, обслуживающих зону инвективности. Конфликтогенными являются и сами юридические тексты, многие из которых даже при повышенной требовательности к их языковой точности и логической правильности допускают неоднозначное толкование, приводящее к экспертным и судебным спорам. Специфика такого рода разбирательств приводит к необходимости образования научных и общественных организаций, призванных решать такие конфликты, Таковы, в частности, Гильдия лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (Москва) и Лаборатория юрислингвистики и развития речи (Алтайский государственный университет, Барнаул); результаты их деятельности отражены в работах [Цена слова, 2002; Юрислингвистика, 1999; 2000; 2002].
Стихийное следование нормам (орфоэпическим, стилистическим, этическим и др.) позволяет естественным образом избежать конфликта. Иными словами, язык сам (внутри себя) содержит механизмы преодоления коммуникативной конфликтности. Тем не менее существует немало конфликтов, которые переходят в сферу социального регулирования. Их юридическое регулирование возможно тогда, когда те или иные ситуации описаны законами, нарушение которых ведет к санкциям. Именно в зоне действия юрисдикции законов возникает собственно юридическое функционирование языка. Ранее мы подробно останавливались на составе этой зоны, в которой формируются понятия «языковое право», «языковое правонарушение». К их числу относятся нарушения законов о государственном языке, о русском языке, законов, связанных с защитой чести и достоинства личности (например, статей УК РФ «Клевета» и «Оскорбление» и др.), авторского права (плагиат) и др. (подробнее см., например: [Голев, 2002]).
Проиллюстрируем сказанное о сложном взаимодействии естественных законов языка и их «переводе» в сферу действия законов юридических примером декретирования «сверху» языковых норм. Любопытно отметить, что традиция соотнесения языковых законов и законов юридических восходит к Ф. де Соссюру, ср.: «До сих пор мы принимали термин «закон» в юридическом смысле. Но быть может, в языке имеются законы в том смысле, как это разумеют науки физические и естественные, т.е. отношения, обнаруживаемые всюду и всегда? Иначе сказать, нельзя ли изучать язык с точки зрения панхронической? Разумеется, можно» [Соссюр, 1933, с. 100]. Считаем нужным заметить, коли уж мы говорим о необходимости сближения юридической и лингвистической ментальностей, что для мышления юристов (как, впрочем, и многих других не-лингвистов) как раз характерна недооценка объективистского характера языковых законов. Представление о рукотворности языковых установлений – одна из устойчивых мифологем обыденного метаязыкового сознания (ср. [Лебедева, 2000]), поддерживаемых бесконечным декларированием популистских тезисов о необходимости реформирования языка (в частности и в особенности – орфографии), борьбы за его чистоту (об этой черте обыденного метаязыкового сознания см. [Голев, 200б]). Иллюстрацией сказанному может послужить и рассматриваемый далее пример законодательного решения об изменении устойчивого в русском языке словосочетания «на Украине».
Проанализируем в данном аспекте факт официальной рекомендации словосочетания «в Украине» вместо давно закрепившегося «на Украине»; ср.: «в 1993 г. по требованию Правительства Украины нормативным следовало признать варианты в Украину (и соответственно из Украины)» [Граудина и др., 2001, с. 69]; здесь же приводится мнение В.Г. Костомарова, который так комментировал этот факт: «Порой приходится мириться и с самым наивным политическим и национальным мышлением: есть вещи выше неприкосновенной чистоты литературно-языкового канона». Приведенное мнение, на наш взгляд, довольно неоднозначно. Во-первых, выработанные всем языковым коллективом в течение долгого времени нормы – это не только условность, значимость которой определяется единственно «чистотой литературно-языкового канона», это еще и факты культуры (речевой) и общественного согласия (конвенциональности), «уступать» которые для удовлетворения требований «наивного политического и национального мышления» так легко (постановлением официальных органов) вряд ли достойно, так же, как сомнительно уступать общенациональные ценности из области искусства или истории в целях политической тактики.
К тому же язык принадлежит не государству и его органам, а всему обществу, причем во многих его поколениях. Во-вторых, сам факт декретирования «сверху» языковых норм есть прозрачный намек на то, что законы юридические важнее (и сильнее!) законов языковых (см. выше); тем самым создается прецедент для подобных инициатив в будущем. Если признать необходимым, возможным и законным изменения языковых норм, декларируемых как исправление его несовершенств, формально-логических противоречий и подобного, то почему бы для начала не запретить, скажем, словосочетания «на Руси», «на Кубе», «на Алтае», «на Смоленщине», заменив их на словосочетания с предлогом «в» – ведь это было бы очень логично и последовательно, поскольку именно к логике апеллируют украинские инициаторы «нововведения» (ср. их главный довод: если во Франции, в Германии, то почему бы не в Украине?) и их российские власть держащие единомышленники? Но разве языковые процессы осуществляются по законам формальной логики (=аналогии)? Разве естественный – весьма нелогичный – язык не доказал, с одной стороны, свою коммуникативную эффективность именно в таком, нелогичном, своем существовании, и, с другой стороны, – невосприимчивость к логическим выпрямлениям? И попутно – тоже весьма логично и последовательно – объявить неправильными название поэмы «Кому на Руси жить хорошо?» и строки Т.Г. Шевченко в их украинском оригинале:
Як умру, то поховайте
Мене на могилi,
Серед степу широкого,
На Вкраїнi милiй (из одиннадцатитомного «Словаря української мови» (т. 5, 1974) и в аналогичном русском переводе.
Но в том-то и заключается культурная значимость норм, что они аккумулируют в себе (или, другими словами, – с ними ассоциируется) многовековой коммуникативный и духовно-социальный опыт народа, и не призваны обслуживать логические умопостроения современных политиков с их сиюминутными интересами.
Наконец, почему бы нам не пойти далее по логике российских и украинских политиков и не исправить неправильные конструкции типа лекарство от гриппа, из любви к родному языку, работать над книгой, в которых вопреки всякой логике присутствуют какие-то случайные, непонятные предлоги; в самом деле, причем здесь от, из, над? Куда правильнее: против гриппа, по любви, работать книгу! Потом неплохо бы поработать над реформой этимологии и вслед за этимологически «неправильной» Украиной заменить благовоние (причем здесь вульгарная вонь?) на благоароматие; и, воплощая давние чаяния адмирала Шишкова, – вменить употребление мокроступы вместо галоши, а вместо бульвар – гульбище – и вообще избавиться-таки от засилья иноземщины в родном языке, и там, глядишь, на этой почве возрастет уровень национального самосознания!
Вернемся, однако, из модальности иронических допущений к объективистскому научному модусу, который за ними стоит. На наш взгляд, за ними стоит весьма существенный лингвоюридический вопрос, который можно сформулировать как вопрос о праве на язык. Если исходить из логики анализируемых нами допущений и действий, вытекающих из них (типа юридического вердикта о замене предлога в устойчивом словосочетании), то такое право не только возможное, но и должное быть (или уже есть?). Но тогда возникает юридическая проблема квалификации этого права (кто субъект, каков статус объекта, кто законодатель и правоприменитель и т.п.?). Во всяком случае, неясно, в какой ряд «прав» должно стать право на язык? Ср.: право на жизнь, природу, воздух, солнце, на лирику Пушкина, на культуру народа, его историю1 – к какому типу «объектов» принадлежит язык с точки зрения юриспруденции и, соответственно, каким типом прав он связан с каждым человеком и обществом в целом? Диалектические представления о генезисе, устройстве, способе бытия, функционировании и развитии не позволяют дать однозначный ответ на эти вопросы. Возможно, многие (но тоже далеко не все) результаты языко-речевой деятельности (речевые произведения в виде текстов, прежде всего письменных) так или иначе могут быть юридизированы. Но вряд ли подлежит какой бы то ни было юридизации язык в своем абстрактно-виртуальном бытии (язык как системно-структурное образование) – он принадлежит всему народу как его неотъемлемая (неотчуждаемая) сущность, еще более сомнительна юридизация языка как языко-речевой способности человека (это уже ипостась языка, приближенная к социально-биологической природе человека) и его сознания. Обратимся в связи с этим к природе языковой нормы как непосредственном предмете нашего обсуждения. Ср. «классическое» определение: «Норма языковая – совокупность наиболее устойчивых традиционных реализаций языковой системы, отобранных и закрепленных в процессе общественной коммуникации. Норма как совокупность стабильных и унифицированных языковых средств и правил их употребления, сознательно фиксируемых и культивируемых обществом, является специфическим признаком литературного языка национального периода. В более широкой трактовке норма трактуется как неотъемлемый атрибут языка на всех этапах его развития. <…> В качестве социально-исторической категории языковая норма входит в ряд норм и обычаев, представленных в обществе в разные периоды его развития» [Лингвистический энциклопедический словарь, 1990, с. 337]. Предполагает ли такое понимание норм регулирование их «внешними» по отношению к ней органами? Является ли кодификация норм аналогом такого регулирования? Ответ на последний вопрос во многом зависит от того, каков главный критерий действия органов кодификации языковых норм: либо они закрепляют выработанные самим языком (языковым сообществом) нормы, или же возможность предписывать нормы исходя из того, что есть другие, «более главные», критерии, рассматривается ими как основной пафос их деятельности. Понятно, что вся логика наших предшествующих рассуждений построена на первой презумпции.
Трудно усомниться, однако, что в обыденном метаязыковом сознании доминирует вторая презумпция. На наш взгляд, во многом это является следствием бесконечных дискуссий о необходимости упрощения русской орфографии, отождествляемой с языком вообще (при явном доминировании реформаторского пафоса), об очищении русского языка от разного рода слов и выражений, объявляемых неправильными – грубыми, нелогичными, непатриотичными и т.п. Такие рассуждения, усиленные фактором СМИ, вырабатывают в сознании народа представления о рукотворности языковых норм и возможности их легкого изменения по пожеланиям или приказам. Отсюда вытекают и многочисленные действия официальных органов, которым эти представления присущи в такой же мере, как и всем рядовым носителям языка, они-то и порождают вердикты с сомнительными достоинствами.
В теоретическом плане за подобными инициативами стоит еще одна попытка опровержения в общем-то многократно доказанных лингвистикой истин. Максимально четко их выразил еще Ф. де Соссюр: «В каждый данный момент язык есть дело всех и каждого; будучи распространен в массе и служа ей, язык есть нечто такое, чем индивиды пользуются постоянно и ежечасно. В этом отношении его никак нельзя сравнить с другими общественными установлениями. Предписания закона, обряды религии, морские сигналы и пр. привлекают единовременно лишь ограниченное количество лиц и на ограниченный срок; напротив, в языке каждый принимает участие ежеминутно, почему язык и испытывает постоянное влияние всех. Этого одного основного факта достаточно, чтобы показать невозможность в нем революции. Изо всех общественных установлений язык представляет наименьшее поле для инициативы. Его не оторвать от жизни общественной массы, которая, будучи по природе инертной, выступает прежде всего как консервативный фактор» [Соссюр, 1933, с. 83]. Думается, что если бы такая метаязыковая ментальность господствовала в массовом сознании (а это означает прежде всего – в школьном), то такого рода инициатив официальных органов было бы гораздо меньше (еще раз апеллируем к приведенному выше тезису Ф. де Соссюра о различии юридических и лингвистических смыслов термина «закон»).
Если спроецировать положения Ф. де Соссюра на «онтологические» следствия анализируемого нами факта декретирования в русском языке словосочетания «в Украине», то можно спрогнозировать стилистическую дифференциацию норм: в официальном языке будет утверждаться одна норма, а в неофициальных разновидностях – другая. У нас нет сомнения, что эти процессы уже идут и в русском, и в украинском языках, и при необходимости это легко подтвердить статистически2. При этом не исключено давления и даже «потеснения» общенародного варианта официально декретируемым, хотя бы потому, что официальное, книжное и письменное всегда авторитетно для обыденного языкового сознания. Но какова цена такой длительной борьбы вариантов за право стать узуальным? Если «декрет» предполагает такое установление нового, то стоит ли овчинка столь длительной выделки, к тому же трудоемкой, сопряженной с немалыми коммуникативно-психологическими проблемами для носителей русского языка? Сравним приведенную ситуацию со стилистической раздвоенностью в других случаях, например, в случае с орфоэпическим «отделением» в юридическом профессиональном языке (в сущности – жаргоне) словоформ типа дело возбУждено или преступники осУждены. Выполняя определенную «культурно-знаковую» роль, такая отделенность создает сильную помеху коммуникативной эффективности, так как адресату приходится всякий раз решать вопрос о смысле нарушений привычного произношения (ошибка в произношении? акцентологический профессионализм? собственное незнание правильного произношения?). Впрочем, и культурно-знаковая функция сомнительна: будучи приметой «особости» в «своем» кругу, такие измененные нормы могут восприниматься как знаки бескультурия в других кругах. Сама по себе тенденция к дифференциации совершенно необходима и неизбежна (о чем было сказано выше), но думается, что она в гораздо более эффективных формах осуществляется либо в контрастных формах (т.е. в формах отмеченной специализации), либо напротив, в формах правильной литературной речи при имплицитной актуализации особых смыслов (плюсы и минусы есть у обеих названных форм), но у формы с паронимическим смешением минусы явно доминируют над плюсами.
Факт стилистической дифференциации свидетельствует ко всему прочему о том, что естественный язык и официальный язык достаточно специфичны еще и в плане их отношения к возможности «рукотворных» изменений. По своей природе официальный язык (особенно в письменном его варианте) более подвержен декретированию, подчинению волевым решениям вышестоящих органов, поскольку он так или иначе включен в «вертикали власти». Чем еще раз подтверждается формула юридического бытия: «Конфликт интерпретаций решает власть». Этого уже не скажешь о языке общенародном.

Литература

1.	Александров А.С. Юридическая техника – судебная лингвистика – грамматика права // Проблемы юридической техники. Нижний Новгород, 2000.
2.	Алексеев С.С. Право — конституционное социальное образование // Вопросы теории государства и права. Саратов, 1983.
3.	Витгенштейн Л. Философские исследования // Новое в зарубежной лингвистике. Вып 16. М., 1985.
4.	Голев Н.Д. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
5.	Голев Н.Д. Коммуникативная орфография русского языка (на примере неразличения на письме букв Е и Ё) // Человек – коммуникация – текст. Вып. 3. Барнаул, 2000.
6.	Голев Н.Д. Обыденное метаязыковое сознание и школьный курс русского языка // Культурно-речевая ситуация в современной России. Колл. монография / Под ред. Н.А. Купиной. Екатеринбург, 2000а.
7.	Голев Н.Д. Правовое регулирование речевых конфликтов и юрислингвистическая экспертиза конфликтогенных текстов // Правовая реформа в Российской Федерации: общетеоретические и исторические аспекты. Барнаул, 2002.
8.	Граудина Л.К., Ицкович В.А., Катлинская Л.П. Грамматическая правильность русской речи. Стилистический словарь вариантов. М., 2001.
9.	Законодательная техника. Л., 1965.
10.	Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М., 1982.
11.	Лебедева Н.Б. О метаязыковом сознании юристов и предмете юрислингвистики (к постановке проблемы) // Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.
12.	Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
13.	Любимов Н.А. Конституционное право России: лингвистический аспект: Автореф. дис. …канд. юр. наук. М., 2002.
14.	Малеина М.Н. Право на имя // Государство и право. 1998. №5.
15.	Мечковская Н.Б. Язык и религия: лекции по филологии и истории религий. М., 1998.
16.	Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.
17.	Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933.
18.	Соцуро Л.В. Неофициальное толкование российского права. М., 1996.
19.	Ушаков А.А Право, язык, кибернетика // Правоведение. 1991. № 2.
20.	Филлмор Ч. Дж. Об организации семантической информации в словаре // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 14. Проблемы и методы лексикографии. М., 1983.
21.	Хейзинга Й. Ноmo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992.
22.	Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1978.
23.	Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. 3-е изд., испр. и доп. М., 2002.
24.	Черданцев А.Ф. Толкование советского права. М., 1979.
25.	Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. Барнаул, 1999.
26.	Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.
27.	Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: межвуз. сб. науч. тр. Барнаул, 2002.

Источник:
Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2004. С. 41-59.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие два аспекта юридизированного статуса естественного языка следует различать?
2.	Каков статус юридического языка по отношению к русскому литературному языку?
3.	В каких случаях язык выступает объектом юридического регулирования?
4.	Назовите основные аспекты юридического функционирования языка (области языко-правовой зоны).
5.	В чем специфика взаимосвязи языка и права?
6.	Какова роль лингвистики в юриспруденции?
7.	В чем состоит специфическое качество юридического языка?
8.	Что такое «смысловая жёсткость» юридического языка? Приведите примеры её проявления на уровне орфографии, семантики, грамматики.
9.	Сформулируйте основные проблемы взаимодействия естественного и юридического языка.
10.	Каковы пути гармонизации отношений между естественным и юридическим языком?
11.	В каких областях своего функционирования естественный язык становится объектом юридической деятельности?
12.	Что такое «юридическое функционирование языка» и каковы его границы?
13.	В чем проблема квалификации права на язык?
14.	Какие аспекты естественного языка подлежат юридизации?
15.	В чем различие лингвистического и юридического смысла термина «закон»?
16.	Чем могут быть оправданы особые, отличные от общепринятых, ударения в некоторых словах русского языка при использовании их в юридической сфере?
17.	Каковы границы «управления» естественным языком?

Н.Д.Голев
ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМ НА СТЫКЕ ЯЗЫКА И ПРАВА

Социальные функции языка исключительно широки. В литературе по социальной лингвистике регулярно отмечаются выходы языка в культуру, религию, этногенез, национальное и политическое самосознание и государственное строительство. Общеизвестны связи лингвистики, которыми она весьма гордится, с биологией, психологией, географией, историей, социологией, логикой, философией и многими другими науками. Некоторые из таких связей столь устойчивы и регулярны, что на их основе сформировались самостоятельные отрасли языковедческого знания: психолингвистика, социолингвистика, этнолингвистика, когнитивная лингвистика и т.д. Однако в лингвистических учебниках и справочниках за малым исключением не находится места юридическому аспекту языка и связям языкознания с юриспруденцией. Есть лишь отдельные замечания в специальной литературе, свидетельствующие о том, что такой аспект объективно существует и является весьма значимым предметом лингвистической науки. Ср., например: “Поскольку язык представляет собой общественное явление, возникли тенденции сопоставить его с некоторыми сторонами общественной жизни. Так, институциональный характер языка, в котором большое значение имеет явление нормы, натолкнул лингвистов на сравнение языка с правовыми установлениями. Сравнению языка с правом большое внимание уделяют итальянские ученые ... Это, по-видимому, не случайно: в Италии была жива традиция древнеримской юриспруденции и права” [Гак, 1998, с.163].
У лингвистики и юриспруденции, действительно, всегда было и есть много общих сфер, и тенденции к сближению этих наук вполне объективны. Видимо, не случайны в этом плане, к примеру, стихийные терминологические перекрещивания, все чаще наблюдаемые в последнее время:  к “старым” лингвистическим терминам типа НОРМА, ЗАКОН, РЕГЛАМЕНТАЦИЯ, УСТАНОВЛЕНИЕ, издавна существовавшим в  языкознании, добавляются новые - ПРЕЦЕДЕНТ, ПРЕЗУМПЦИЯ, СУБЪЕКТ (ДЕЯТЕЛЬНОСТИ), КОДЕКС, АКТ (РЕЧЕВОЙ), УЧАСТНИКИ (РЕЧЕВОЙ СИТУАЦИИ), ДИСКРИМИНАЦИЯ (ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ), ЗАЩИТА ЭКОЛОГИИ ЯЗЫКА и др. Пафос предлагаемых заметок в этом плане во многом обусловлен следующим тезисом: стихийный этап сближения двух наук исчерпан, оно (сближение) не ограничено спорадическим сходством терминологии, но имеет фундаментальный характер. Стихийный этап должен быть осмыслен и на этой основе сформирована “рациональная” юрислингвистика, осознающая свой предмет, проблемы и задачи, отличающие ее и от “чистой” лингвистики и юриспруденции.
Незамечание юридического аспекта языка в отечественной лингвистике явственно обнаруживает себя на разных фонах. Наиболее значимы из них следующие три.
Первый - очевидная социальная, политическая и коммуникативно-языковая актуальность теоретического и практического характера; она проявляется, в частности, в социальной заявке на разработку юрислингвистических вопросов в юриспруденции, средствах массовой информации, некоторых сферах политики.
Значимость юридического аспекта языка имеет как универсальный, так и конкретно-исторический характер. Языковое общение - одна из форм социального взаимодействия, носящего нередко конфликтный характер, неизбежно рождает потребность его “юридизации”. В самом языке во многих его сферах всегда существовала тенденция к регламентации, в результате которой стихийная нормативность, как правило, сменяется кодификацией, сначала рекомендательной, а затем и более жесткой. Так, например, было с русской орфографией. Она пережила этапы стихийности, которая развилась до этапа жесткой регламентация на уровне орфографических кодексов, неоднократно сменявших друг друга, и, наконец, достигла этапа “юридического”, связанного с участием орфографии в реализации образовательного права в советском и постсоветском обществах (мы имеем в виду ее роль в разного рода экзаменах). Стихийное регулирование по мере накопления и углубления конфликтных ситуаций все более стимулирует процессы собственно “юридизации” языка, отношений людей в связи с использованием языка и т.п., которые являются весьма специфическими и поэтому требующими от юриспруденции особого отношения. Либерализация российской общественной жизни и особенно актуализация проблемы “права человека” породила массу конфликтов, и прежде в рамках закона о защите чести и достоинства личности, где роль языка и речи является нередко определяющей. Неразработанность лингвистических аспектов права является определенным стимулом увеличения их числа, с одной стороны, и стремления уклониться от обращения в суд, с другой, что придает проблемам разработки лингвистических аспектов права обостренно социальный характер. Не случайно, что первой отечественной работой, посвященной конкретно-практическим аспектам взаимодействия правоведения с лингвистикой, стала недавно вышедшая из печати в серии “Журналистика и закон” в издательстве “Права человека” книга [Понятие чести и достоинства, 1997], в которой проблема словесного оскорбления личности, представляемая в данной работе в лингвоюридическом аспекте, заняла центральное положение.
Вторым фоном является зарубежная юрислингвистика: в западноевропейской и американской литературе юридический аспект языка и лингвистический аспект права представлены более широко и разнообразно, особенно активно разрабатываются вопросы юридической герменевтики и логики (интерпретации, аргументации, лингвистической экспертизы и мн. др.). Полное и глубокое представление о зарубежной лингвоюристике (и отчасти - юрислингвистике) дает научно-аналитический обзор [Юридические понятия и язык права, 1986] (составитель С.В. Лёзов), в котором приводится большой библиографический список работ зарубежных авторов.
Третий фон - непосредственно юриспруденция, которая уже давно разрабатывает лингвистические аспекты права, и это само по себе делает необходимым постановку вопроса о теоретическом и практическом взаимодействии двух наук. В настоящее время эту проблему ставят исключительно теоретики права, чаще всего подчеркивающие приоритетную специфику юриспруденции и обходящие или упрощенно трактующие специфику лингвистическую, хотя отдельные авторы поднимаются над одноаспектным, так сказать, “ведомственным” видением роли лингвистики в праве. Ср. мнение С.С. Алексеева, которое высказано в связи с оценкой известной работы доктора юридических наук А.А. Ушакова, посвященной лингвистическим аспектам права [Ушаков, 1967]: “...А.А. Ушаков рассматривает законодательную стилистику (стилистику законодательной речи) в качестве теории, одновременно относящейся и к юридической науке, и к лингвистической науке, к литературоведению. Действительно, на стыках наук возникают специфические научные дисциплины. Однако это не должно приводить к смешению научных аспектов в теоретическом анализе. Ведь дисциплины, возникающие на стыках наук, имеют комплексный характер: в их рамках строго различаются науковедческие ракурсы (планы). А каждая наука имеет свою систему понятий, свой категориальный аппарат, при помощи которого осваиваются факты действительности” [Алексеев, 1982, с. 287-288]. И все же в большинстве правоведческих работ, касающихся языкового аспекта права, наблюдается тенденция отвлечения от собственного лингвистического своеобразия при рассмотрении языко-правовой сферы и сосредоточения на  “юридизированном” состоянии языка, определяемом его местом в системе права. Своеобразие определяется естественными закономерностями языка, доступными лишь собственно лингвистическим методам. Необходимость широкого диалектического взаимодействия обоих аспектов - лингвистического им юридического - представляет собой кардинальное основание для выделения таких промежуточных дисциплин, как юрислингвистика и лингвоюристика.
Таким образом, несмотря на всю теоретическую и практическую значимость проблемы, связанной с квалификацией специфической природы юридического языка, она не стала осознанно вычлененным объектом исследования в лингвистической науке. В этой ситуации вполне закономерным становится тот факт, что данную проблему, лингвистическую по сути, решают (точнее сказать - вынуждены решать) юристы, некоторые из которых - отметим еще раз - осознают не только юридический, но и лингвистический ее статус. Весьма примечательной в этой связи нам представляется следующий тезис в его логическом развитии. Начальник отдела лингвистической экспертизы законопроектов Правового управления Аппарата Государственной Думы в своем пособии, обобщая опыт работы своего управления, справедливо отмечает в “преамбуле”: “Поднимаемые в нашей работе проблемы, связанные с необходимостью более внимательного отношения к языку законодательства, особенно актуальны в связи с тем, что до сих его специфика не исследована в должной мере учеными-лингвистами” /выделено нами. - Н.Г./ [Калинина, 1997, с.5]. На эту тему, как полагает автор (вслед за А.С. Пиголкиным, доктором юридических наук), имеется “всего лишь несколько статей”, и самое примечательное здесь в том, что они принадлежат вовсе не “ученым-лингвистам”, как можно было бы ожидать из приведенного тезиса, а исключительно юристам. И в списке литературы к указанному пособию представлены в основном авторы-юристы.
***
Итак, “зародышевое” состояние отечественной юрислингвистики ставит перед исследователями взаимоотношений русского языка и российского права (в направлении от первого ко второму) проблемы соответствующего - “исходного” - статуса: осмысления объекта и предмета новой науки, разграничения юридических и лингвистических аспектоd одних и тех же явлений на стыке языка и права; на этом этапе от юрислингвистики требуются накопление материала, первичные наблюдения и обобщения, постановка проблем и гипотез, первичная разработка методики их исследования. <…>
В практическом плане сказанное может служить обоснованием по крайней мере двух общественно-организационных идей.
Во-первых, из него вытекает необходимость создания неких коллективных органов, которые соединили бы усилия лингвистов и юристов (а возможно и представителей других специальностей, например, журналистики, социальной психологии и др.), действующих в рамках принципа дополнительности. Например, таким органом могла бы стать лингвоюридическая экспертная комиссия, наделенная правами давать официальные лингвистические экспертизы для следственных и судебных органов. Как далее будет показано, главным препятствием для лингвоэкспертной деятельности являются два основных фактора: во-первых, отсутствие научной (лингвоюридической и юрислингвистической!) базы и, как следствие, сформулированных общих принципов и подходов к экспертизе; во-вторых, отсутствие юридической базы - правовых документов, служебных инструкций, только на основе которых экспертиза и приобретает статус легитимного документа. В ходе работы таких совместных комиссий неизбежно аккумулировался бы важный материал, создавалась бы база для теоретических обобщений на его основе, юридических прецедентов, которые подготавливали бы обоснованные законопроекты и на их основе создавались и принимались бы жизненно важные законы.
Во-вторых, принципиально взаимодействие лингвистов и юристов в сфере законотворчества и законоприменения. Об этом,  в частности, убедительно пишут авторы коллективной монографии [Язык закона, 1990]. Ср.: “Язык по отношению к праву выполняет как бы две взаимосвязанные функции – отобразительную (выражает вовне волю законодателя) и коммуникативную (доводит эту волю до сведения участников общественных отношений” (с. 8). Из последнего вытекает, что закон (через язык!) должен быть способен воздействовать на волю и сознание граждан (через воздействие на разум и логику), побуждая их к поведению в пределах правовых предписаний. Это в свою очередь означает, что язык должен быть понятен всем “участникам общественных отношений”, в том числе непрофессионалам (с. 18-19, 26 и др.). Это требование сейчас не всегда выдерживается, “отсутствуют регулярные, прочные связи юристов с лингвистами” (с.35). “Представляется, что проект любого нормативного акта перед официальным утверждением должен обязательно проходить специальное языковое и стилевое редактирование” (с. 35); “юристы и филологи должны регулярно собираться для обсуждения актуальных вопросов” (с. 36); “целесообразно было бы ... в настоящее время создать комиссию, которая могла бы…четко сформулировать основные требования к языковому оформлению правотворческих решений” (с. 36).

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 5-11.

Вопросы для самопроверки:

1.	В каких сферах жизни современного российского общества сформировался актуальный запрос на юрислингвистическую компетентность?
2.	В чем значимость юридического аспекта языка?
3.	Какими факторами регулируется юридизация языка?
4.	В каких областях современной жизни актуальность лингвистического права возрастает? В чем состоит особенность российского опыта в этой сфере?
5.	Как законодательно регулируется решение проблемы словесного оскорбления личности в современном российском обществе?
6.	В каких разделах теории права лингвистическая экспертиза присутствует традиционно?
7.	Что необходимо предпринять для повышения качества лингвоэкспертной деятельности на современном этапе?
8.	Назовите приоритетные области сотрудничества лингвистов и юристов.

Н.Д.Голев
ЮРИДИЗАЦИЯ ЕСТЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА
КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Как мы уже отмечали ранее [Голев, 1999], важнейшими аспектами взаимоотношений естественного языка (ЕЯ) и языка юридического (ЮЯ) являются следующие два: в одном из них ЕЯ выступает как объект правового регулирования, в другом – ЕЯ является основным средством осуществления правовой деятельности и основным субстратом воплощения ее результатов, а именно - юридическим текстом.

1

В первом аспекте язык (с точки зрения права) представляет собой источник социальных конфликтов, которые неизбежно возникают при использовании языка его носителями в острых социально значимых ситуациях, нередко входящих в юрисдикцию тех или иных законов.
При этом многие столкновения людей в связи с применением языка являются конфликтогенными уже в силу внутренних и потому естественных противоречий самого языка (см., например: [Аспекты речевой конфликтологии, 1996; Сорокин, 1994]. Более того, противоречия являются необходимым способом существования ЕЯ. Большинство из них хорошо известно лингвистам уже с древнейших времен.
Современная лингвистика при описании ЕЯ не может обходиться без опоры на закон единства и борьбы противоположностей, отражающий диалектику разных сторон и аспектов ЕЯ: исторического и логического (диахронии и синхронии), возможного и действительного, сущности и явления (языка и речевого материала), содержания и формы (плана содержания и плана выражения языковых единиц), консервативного (ориентированного на строгое соблюдение норм, пуристического) и активно-творческого отношения к нормам языка и многих других.
Основной юрислингвистический пафос в связи с этим заключается в требовании максимального (точнее здесь сказать - максимально возможного) учета внутренних закономерностей ЕЯ при его правовом регулировании. Идеальным здесь является положение, при котором естественные, выработанные самими языком законы, нормы органически детерминируют юридические каноны. Достичь этого идеала, конечно, трудно, так как антиномическое устройство языка предполагает активное действие в нем разнонаправленных сил, охватить которые юридические презумпции никак не могут (в определенном смысле - и не должны). Правовое регулирование необходимо предполагает отвлечение от многих нюансов ЕЯ, так как юридизация ЕЯ означает, во-первых, подведение его к построенной на других основаниях системе (мы имеем в виду – системе уже существующих юридических общих принципов и реальных законов, созданных на их основе), и такое подведение ЕЯ к правовой сфере означает его неизбежное упрощение, схематизацию и, во-вторых, потребность юридической практики предполагает наличие упрощенных, схематизированных положений, без которых принятие юридических решений может превратиться в сложные лингвистические исследования в следственной практике, в бесконечные дискуссии лингвистического характера на суде. Следовательно, нежизнеспособным оказывается языковое право, которое, с одной стороны, не соответствует внутренним языковым законам и в силу этого оказывается либо невыполнимым, либо невыполняемым носителями языка, а с другой стороны, стремление права к «слишком большому соответствию» также ведет к тому, что осуществление права становится чрезмерно сложным, невыполнимым или невыполняемым в юридической практике, в ходе которой  создаются или применяются законы о языке или в связи с языком.
Далее проиллюстрируем сказанное анализом двух антиномий ЕЯ, проецируемых на юридическую плоскость.
1.1. В качестве примера внутренней конфликтогенности ЕЯ рассмотрим его основную коммуникативную антиномию, связанную с противоположностью интересов автора текста и его адресата. Автор (говорящий, пишущий) по своей природе, с одной стороны, склонен к либеральному статусу нормативной стороны языка, к безграничной вариативности языковых знаков, которым он мог бы легко задавать те или иные индивидуально-субъективные, ситуативно детерминированные смыслы, элементарно просто создавать новые знаки и тем самым свободно самовыражаться как творческая личность. Язык так или иначе предполагает возможность такого, творческого, своего использования, но «держит» ее в определенных границах, задаваемых необходимостью осуществления других функций, прежде всего функции обеспечения взаимопонимания. Это требование исходит прежде всего от адресата. Адресат в силу своих объективных потребностей является большим консерватором и пуристом в отношении языковых норм. Его стремление к адекватному пониманию речевых произведений означает возможность подведения их к достаточно определенному и относительно устойчивому коду, хранимому в его языковом сознании (и одновременно в сознании автора, и такая общность – главная презумпция взаимопонимания). Если таковое подведение оказывается неосуществимым или осуществляется не по коду, то следствием этого становится непонимание, недопонимание, «не-так-понимание» или двусмысленное понимание. Все это ведет к коммуникативным конфликтам, большинство из которых остается в области обыденного общения, не входящего в сферы этики и тем более права, но многие достигают-таки этих сфер, что и создает потребность их юридической регламентации.
Таким образом, давление со стороны адресата является основой естественного ограничения (абсолютной) свободы авторского слова. Если автор не хочет остаться непонятым, он вынужден иметь в виду естественно регламентированный коммуникативный код, объединяющий его с адресатом. Таким, стихийным, образом ЕЯ снимает одно из противоречий автора речевых произведений и их адресата. Именно в недрах ЕЯ рождаются регламентирующее начало, пронизывающее все уровни языка. В прагматическом плане их мощно представляют постулаты Г.П. Грайса [Грайс, 1985], речевой кодекс [Шмелева, 1983], в некоторых лингвистических работах ясно видно приближение к области правового регулирования, ср. понятия коммуникативных прав и обязанности личности [Матвеева, 1997]: если есть обязанности, то есть ответственность за их неисполнение, что является важнейшим признаком юридических норм. Перевод обыденной ответственности в правовые нормы в этом случае осуществляется уже по ясно намеченным самим ЕЯ каналам.
Например, употребление сниженной лексики заключает в себе возможность использования ее для достижения не только инвективной, но и других разнообразных целей. Потенциал функционально-семантического расширения границ слова внутренне присущ любым их типам. И творческий автор необходимо пользуется этим разрешающим режимом «работы» механизма языка. Но реализация потенциала прямого и расширенного функционирования сниженной лексики связано с определенной ответственностью по отношению к адресату, особенно если он (адресат) одновременно и "объект" снижения, ибо в этом случае такое инвективное функционирование лексики приближается к сфере действия закона о защите чести и достоинства личности и испытывает его воздействие.
В энергетическом поле системы законов значимости ЕЯ определенным образом преобразуются. Так, в частности, иначе структурируется область взаимодействия автора и адресата. Последний представлен здесь двумя позициями: адресат (в широком смысле) речевого произведения и адресат – объект, персонаж речевого произведения. Чаще всего он и является инициатором перевода естественных (для автора, например) употреблений языка в область юрисдикции официальных органов. Появляются другие фигуранты, например, в СМИ – редактор (или цензор), юридический характер ответственности которого более очевиден. На заднем плане автора в связи с этим появляется такой коммуникативный фациент, как закон, и такие фигуранты, как законодатель и законоисполнитель. В естественные, спонтанно действующие механизмы контроля за правильностью языкового высказывания [Ейгер, 1980] включается «образ» юридической ответственности, предполагающий выработку более осознанного отношения к рече-языковой правильности. (О конфликтогенной природе такого взаимодействия см.: [Честь, достоинство и репутация, 1998]).
Общая позиция адресата входит в ту юридическую сферу, где адресат выступает в качестве субъекта языкового права, являющегося частным случаем прав личности на безопасную, комфортную среду обитания – права на незагрязненную экологию языка [Сковородников, 1993]. И если, к примеру, сквернословие разрушает его душевное равновесие, то человек имеет право на его защиту. Одновременно это и право самого языка на защиту от разрушения его «устоев».
Вторая позиция исходит из права личности на защиту его чести и достоинства. Автор речевой продукции (особенно в СМИ) склонен рассматривать адресата как читателя и слушателя вообще, он обычно рассматривает свое речевое произведение в связи с общими проблемами, где конкретный персонаж лишь средство их решения (если, конечно, не иметь в виду конкретно направленные публикации, провоцирующие персонажа на те или иные суждения, чувства, поступки). Естественно, что адресат-персонаж не склонен к такому обобщению и отвлечению от собственных морально-психологических переживаний: если ущемлено чувство его собственного достоинства, то позиция «читателя вообще» для него мало актуальна. Возникает ситуация разного понимания речевого произведения, разной интерпретации его интенционального содержания и модуса со стороны автора и со стороны персонажа. Происходит нарушение важнейшего постулата речи – постулата корпоративности [Грайс, 1983], что ведет к глубинному непониманию: у автора и адресата разное представление о презумпциях инвективогенного речевого произведения. Этот самый частотный  конфликт трудно разрешим в системе норм обыденной коммуникации. Вероятно, неизбежной является ситуация «перетягивания каната» на свою сторону: на шкале степеней инвективности, обидности, ранимости деления на ней (шкале) у автора и «задетого» персонажа явно расположены по-разному – у каждого из них здесь разные точки отсчета, и это проявляется едва ли не в каждом конфликте, связанным со словесной инвективой. К примеру, в многотиражной газете одного из вузов г. Барнаула была помещена заметка о коллективном юбилее сотрудников, родившихся в марте, которая имела название «Именины». В ней были следующие строки: «…Юбиляров у нас много, и в основном женщины! … Среди них затесался и представитель прекрасного пола – NNN, проф. каф. общей физики. Счастья вам, уважаемые именинники, а главное, чтоб в вашей душе всегда была весна». Понятно, что от таких слов у профессора, ставшего предметом насмешек по поводу «ЗАТЕСАЛСЯ» и «ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ПРЕКРАСНОГО ПОЛА», в душе весны не наступило. Он обиделся и стал жаловаться на автора начальству вуза. Автор (при поддержке редактора), оправдываясь, утверждал, что в словосочетание «прекрасный пол» он не вкладывал никакого иного смысла, кроме того, что мужской пол прекрасен, а слово «ЗАТЕСАЛСЯ» в словаре С. Ожегова отмечено как просторечное и что журналист имеет право употреблять сниженную лексику для речевой экспрессии. То обстоятельство, что фразеологизированное выражение «ПРЕКРАСНЫЙ ПОЛ» применительно к мужчине в нынешней «обыденной культуре» автоматически приобретает другой смысл, неизбежно актуализирующийся при его восприятии, для автора, вставшего в позицию неведения (ее формула - "все знают, но делают вид, что не знают"), становится как бы несущественным. Для него это всего лишь ненормативное значение, тогда как для персонажа (и читателей, на которых автор и должен ориентироваться) именно этот смысл и является актуальным.
Данную ситуацию можно оценить и в другом аспекте. Для персонажа значима не информативная семантика выражения, а суггестивная прагматика, инспирируемая внутренней формой высказывания и его компонентов. С точки зрения обиженного персонажа, их актуализация позволяет предполагать ("реконструировать") ту или иную интенцию автора. С точки зрения автора, эти реконструкции если и правомерны, то никак не доказуемы, и поэтому постановка вопроса о них бессмысленна. Для автора показания словаря истинны, для «задетого» персонажа совершенно не важно, «что там пишут в словаре» – ему важно, как на это реагируют сослуживцы и он сам (во многом на фоне их реакций).
Фактор внутренней формы заслуживает особого внимания в юрислингвистической инвектологии, где он является одним из центральных. Значимость внутренней формы, с одной стороны, является коммуникативной реальностью, которая дает возможность автору использовать ее для осуществления тех или иных прагматических целей, но она дает право и реципиенту возможность предполагать и отыскивать эти цели и рассматривать их как реальность, как факт и настаивать на ответственности автора за ее введение в коммуникативное, социальное или психологические бытие. С другой стороны, значимость внутренней формы – вещь в определенной мере виртуальная, эфемерная, ускользающая, необязательная, фоновая, ее актуализация и для автора, и для реципиента (в том числе персонажа) субъективна, факультативна и т.п., что дает автору-обидчику возможность ссылаться на отсутствие у него инвективного замысла и утверждать, что персонажу вовсе нет необходимости обижаться. Доказать умысел предельно трудно, и юрислингвистика (как теоретическая, так и практическая) пока не готова к обоснованию принципов анализа значимостей внутренней формы вообще и в инвективной ситуации в частности. К примеру, журналист «комментирует» новый проект местного руководителя Л., преследуя цель его дискредитации (название статьи красноречиво – «Пусть он уйдет»): «Что это за такой новый проект? Согласно канонам русского языка новым можно назвать нечто такое, что пошло на смену старому или появилось после чего-то аналогичного. Наличествует, скажем, у г-на Л. японский джип тысяч за двадцать баксов 1996 года выпуска, а он покупает еще один, но уже 2000 года. Вот этот джип можно назвать новым. Или аналогичная ситуация с любовницами. Имеются, к примеру, Танюша и Ангелина Сергеевна, появляется еще и Алла. Вот эту Аллу и можно было бы назвать новой любовницей Ларионова. Так и с проектами новыми» («Московский комсомолец» на Алтае, 16-23 марта 2000 г.). Оставим без внимания апелляции к неким «канонам русского языка», использование просторечно-фамильярных слов типа БАКСЫ, ТАНЮША – все это приметы ернического стиля, сама позволительность которого является нарушением коммуникативных норм (постулата вежливости) и говорит о пренебрежительном отношении автора к персонажу (выраженном к тому же публично), а в определенной степени – и к читателю. Остановимся на главном для нас вопросе - снимают ли модальные слова и обороты СКАЖЕМ, К ПРИМЕРУ, форма сослагательного наклонения МОЖНО БЫЛО БЫ НАЗВАТЬ ответственность журналиста за объективность информации и за соответствие ее действительным фактам, или они относятся исключительно к сфере условностей художественной (публицистической) речи, допускающей вымысел, фантазию, творчество, и к которой, следовательно, неприменим принцип достоверности. В лингвоюридической плоскости данные вопросы трансформируются в проблему правомерности или неправомерности привлечения автора к ответственности за клевету – распространение заведомо ложных сведений о лице, порочащих его честь и достоинство, если они выражены в «сослагательном наклонении». Проблема эта предельно сложна, ибо природа внутренней формы как минимум двояка: внутренняя форма единиц ЕЯ и условна (ср. анализ смысла слова БУКВАЛЬНЫЙ, осуществленный далее в настоящей статье), и одновременно значима (особым образом – через значимость формы). При этом нужно подчеркнуть, что последнее свойство – это вполне объективное свойство языкового знака, что означает нормативный характер его учета и предполагает ответственность за нарушение данной нормы. Упрощая ситуацию, выскажем такой тезис. Выражения типа СВИНЬЯ ГРЯЗЬ НАЙДЕТ или ПОСЕТИТЕЛЬ БОРДЕЛЯ, ПОХОЖИЙ НА ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА условны, но их внутренняя форма (исходная образность, исходное сравнение) не стерта и, следовательно, ее употребление не безразлично для коммуникативного акта и, значит, не безответственно для того, кто  употребляет такие выражения по отношению к определенному лицу, которое имеет объективные основания ощущать себя обиженным, униженным и, возможно, имеет основания для судебной защиты по статье  «Оскорбление», предполагающей наличие неприличной формы, задевающей честь и достоинства лица. Точно так же условность выражений, подчеркиваемая словами типа СКАЖЕМ и К ПРИМЕРУ, не снимает ответственности с автора за распространение заведомо ложных сведений. По-видимому, точнее здесь было бы говорить не о распространении ложных сведений, а о внушении ложного образа. Это вполне соответствует суггестивной роли внутренней формы [Голев, 1998]. Нужно полагать, что дальнейшая теоретическая и практическая юридизация внутренней формы пойдет именно по этому пути. Ибо намек в (якобы) приличной форме, содержащийся в ней, не менее болезнен, чем прямое выражение в канонической неприличной форме. Внушение массовому читателю виртуальных образов весьма реально по результатам своего воздействия.
Обобщим сказанное в разделе 1.1. Естественные способы разрешения юрислингвистических конфликтов выходят за рамки ЕЯ и врастают в область морали, общей и языковой культуры (и авторов, и адресатов), профессионализма авторов и редакторов, обязанных по многим причинам учитывать эту, особую, шкалу ранимости читателя-персонажа. Практика последних лет показывает, что стихийных путей регулирования подобного рода конфликтов явно недостаточно, требуется введение правовых механизмов, причем таких механизмов, которые в равной мере опирались бы на стихийные закономерности ЕЯ и на сложившуюся систему правовых норм.
1.2. Проанализируем некоторые моменты юридизации языка в связи с антиномией ЕЯ, образуемой его природной и «рукотворной» сущностью. Первый член данной антиномии редко обращает на себя внимание юристов, которые имеют в виду прежде всего возможность управления языковыми процессами и отношениями, подвластность их человеку. Этот аспект взаимоотношений человека и языка, разумеется, реально присутствует, но им они не исчерпываются. «Здесь упускается из виду то простое обстоятельство, что говорящий, пишущий, читающий на языке – это всего лишь пользователь, который, если вспомнить дистинкции римского права, не владеет и не распоряжается столь сложным и долгоживущим объектом» [Гусейнов, 1989, с. 65].
Без представлений о самоценности языка невозможно юридическое решение многих проблем языка, в том числе – защиты его экологии. В экологическом аспекте [Речевая агрессия, 1997; Сковородников, 1993] язык предстает как природное образование, нуждающееся в защите, как всякий феномен природы или памятники культуры. Языковые нормы – тоже достояние культуры, вырабатываемое нацией в течение долгих веков.
Это касается и табу по отношению к определенным видам лексики, называемой обычно обсценной (матерщиной, сквернословием, бранью) [Жельвис, 1997; Левин, 1996; Муратов, 1993; Новиков, 1998]. В народной культуре такая лексика всегда была табуизированной и выходила на поверхность также с «разрешения» культуры в особых (культовых, эстетических) случаях [Успенский, 1994]. Со временем исходные функции расширялись, и в более поздних видах фольклора можно наблюдать и другие формы нарушений табу: в потаенных сказках, частушках, народном «лингвистическом» фольклоре, в котором широко обыгрываются обсценные слова и выражения (см., например [Буй, 1995; Из русской жизни, 1995; Озорные частушки, 1992; Русская эротическая поэзия, 1993]). В культуре литературного языка выход за границы табу при употреблении обсценной лексики связан с другими ее функциями: знаками демократичности, эпатажем, следованием натуралистическим принципам искусства и т.п. В последнее время происходит дальнейшее расширение и эволюция детабуизированных форм употребления обсценной лексики, приобретающих специфические функции. Этот вопрос в аспектах (воспитательных, эстетических, психологических и др.) обсуждают многие авторы (см., например [Борисенко, 2000; Гудкович, Жельвис, 1980; Гусейнов, 1989; Даньковский, 1995; Леви, 1989; Муратов, 1993; Федотова, 2000; Харченко, 1997]).
Вызывает интерес наблюдения в этом плане  Г.Ч. Гусейнова: «Пристально всматриваясь в языковые нормы небольших, в том числе вновь возникающих на несколько минут или часов, сообществ, мы обнаружим, что общим для всех стал один признак: непечатность языковой продукции. Все, что отмечено этим признаком, вызывает необходимый для свободного общения градус доверия» [Гусейнов, 1989, с. 59]; многие люди непрерывно «смазывают» разговор матерным словом: «они делают это не из бранчливости, не из желания оскорбить окружающих…, но из побуждения, часто мало осознаваемого, сделать свое сообщение более достоверным, не соврать… Переход на мат – знак для подчиненного, что начальник поведет с ним доверительный разговор» [там же, с. 70]. Далеко не случайно матерное слово стало обычным во внутреннем общении высшего руководства нашей страны в последние десятилетия. И знаменитые выражения М.С. Горбачева (самого интеллигентного из всех генсеков!) «Кто есть ху?» и «М..ки», произнесенное в Форосе в адрес гэкачепистов, мало кого покоробили, напротив, они многим показались удачными, были оценены как слова, приблизившие лидера к народу и т.п. На этом фоне эпоха либерализма, снявшего табу с ранее запретных тем, породила невиданный прорыв за табуизированные границы обсценной лексики (см. [Зорин, 1996; Жельвис, 1997, с. 118-140]. Фольклорные и литературные публикации с широким привлечением обсценной лексики, научные и околонаучные издания (в том числе разных словарей), фиксирующие несалонную лексику и фразеологию, заполнили книжные прилавки и библиотечные полки, и вытекает этот поток не только из эстетической или научной потребности, но и из потребности коммерческой: девиз «Запретный плод сладок» выступает для них как формула их естественной рекламы. Одно из многочисленных синонимических обозначений сквернословия - «непечатная речь» - в этих условиях воспринимается едва ли не как архаизм.
В такой сложной языковой ситуации юрислингвистика стоит на распутье.
Обсценная лексика по-прежнему сохраняет ту или иную степень табуизированности, и такое табу многие члены нашего общества (отнюдь не худшие!) рассматривают как естественную норму и как достояние культуры, нарушение табу воспринимается ими как речевая агрессия против их психики и морали. Это означает, что правовые институты должны их защищать от «речевого хулиганства». Но даже теоретически эти вопросы по существу не рассматриваются. На практике же возбуждение дела по поводу нецензурной брани (например, в общественном месте) безотносительно к конкретному лицу сейчас вообще трудно представимо.
Для юристов очевидна практическая сложность такой защиты: массовость явления, по отношению к которой сверхсложно осуществить принцип неотвратимости наказания, отсутствие явных признаков ущерба, трудность его доказательства – все это заставляет юристов отодвигать решение вопросов речевой агрессии и языковой экологии в далекое будущее.
Для лингвистов очевидна объективность бранной лексики, некоторая закономерность «обсценизации» современной русской речи (см. выше), практическая невозможность искусственного воздействия на такого рода глобальные процессы, в том числе и по той причине, что сущность их лингвистам, может быть, не до конца понятна. Но для них очевидна и опасность таких внезапных обвалов границ табуизированной лексики, разрушающих границы культур (элитарной, народной, «профессиональной») и иерархию ценностей внутри них: нижние, мутные, слои широким потоком поднимаются наверх, как бы делая «нормой» замутненные воды потока народной речи. И хотя взаимообмен между разными функциональными сферами речи естествен, необходим и т.п., но применительно к табуизированным формам эта тенденция не кажется столь однозначно положительной. Мы уже приводили мнение психологов о способности обсценной речи разрушать волновые программы, которые отвечают за нормальную работу организма [Голев, 1999, с. 44]; в дополнение к нему приведем другое суждение по данному поводу, согласно которому слово – один из самых сильных детонаторов в сознании и психике человека: «хорошее» слово, закрепившееся в сознании человека, влечет за собой позитивные последствия, «плохое» слово действует разрушительным образом, ибо «отношение создает сценарий» [Пауэлл Дж., Пауэлл Т., 1997, с. 26] В свете вышесказанного позволим себе предположить, что снятие табу с брани активизирует проникающее воздействие ее в психику, эстетику и этику, а привыкание к ней близко к медленной их интоксикации.
Но и лингвисты, и психологи сегодня вряд ли могут дать практически эффективные рекомендации по «очищению» русского языка от такого рода «мути» и «грязи». Изучение обсценной лексики в функционально-речевом и психолингвистическом аспектах, имеющее целью ее регулирование, практически не ведется. Юристам в их практической (законотворческой, экспертной) деятельности трудно найти опору. Хотя в наиболее содержательных исследованиях имплицитно содержатся некоторые принципы такой деятельности.
В этом плане важна глубокая лингвистическая работа [Жельвис, 1997], в которой рассматриваются в разных аспектах  инвективная лексика и инвективные стратегии в 50 языках с учетом национальных и социальных особенностей общества. В юридическом аспекте весьма интересны разделы «Место вербальной агрессии в ряду других агрессивных средств» [там же, с. 35-43], «Социально-психологические особенности инвективного словоупотребления» [там же, с. 50-59], «Особенности восприятия вербальной агрессии» [там же, с. 62-68]. Значимыми здесь могут оказаться многие положения. Например, такие: «…словами иной раз можно добиться даже большего, чем соответствующим физическим действием – например, ударом; не говоря уже о том, что «экстериоризация поступка» (тот же удар) в ряде случаев вообще может оказаться невозможной, и вербализация внутренних процессов является единственным способом их материализации» [с. 36]; «в случае возникновения конфликта одна из сторон, т.е. адресант, стремится к разрешению конфликта за счет моральной победы над адресатом. Если ему эта победа удается, конфликт разрешается для адресанта, но никоим образом – для адресата» [с. 62]; «для адресата существенно, обращена ли она (вербальная агрессия) против непосредственно присутствующего человека или употреблена в его отсутствие. В последнем случае она часто вполне допустима и не носит характера откровенного личного выпада» [с. 64]. Обратим внимание читателя на то, что более конкретная и содержательная попытка спроецировать проблему сквернословия в лингвоюридическую плоскость содержится в статье В.И. Жельвиса, помещенной в настоящем сборнике статей.

2

Проблема вхождения ЕЯ в юридические тексты (его адаптация в юридической сфере и обретение им новых значимостей) исключительно многогранна и сложна. Юридические тексты строятся на основе ЕЯ, но отношения его с ним разнообразны и неоднозначны.
На одном полюсе их взаимодействия ЕЯ в своей природной ипостаси как бы органически врастает в юридическую сферу, трансформируясь в юридические тексты (документы), которые сохраняют многие признаки естественной речи, лишенные внутренних юридических условностей и значимостей: субъективные пресуппозиции и модальности, нетерминологические слова в нечетких, размытых значениях, разговорные синтаксические конструкции, свободная композиция текста – все то, что свойственно речи людей, далеких от юриспруденции. Мы имеем в виду документы типа жалоб, заявлений, протоколов допроса, отражающих обыденную речь в ее естестве. Заметим при этом, что уже первичная юридическая обработка таких текстов существенно уводит их от естественных смыслов и форм в сторону юридических смыслов и форм, поскольку предполагают иные презумпции построения текста, иные модальности и – соответственно – иные способы воплощения. Так, следователь, ведущий допрос, выстраивает свою логику сюжета, используя «речевой продукт» допрашиваемого в качестве своеобразного субстрата (см. об этом: [Губаева, 1994]). Основной пресуппозицией при такой юридизации естественных текстов является осознанная или неосознанная необходимость включения естественных текстов в парадигму ЮЯ, формируемую в конечном итоге системой законов. Это, так сказать, приведение их к виду, удобному для осуществления юридической деятельности. В своей природной сути они часто для этой цели мало пригодны.
Следует заметить, что подобные проблемы при взаимодействии ЕЯ и ЮЯ имеют место и в первом аспекте. При осуществлении юрислингвистической экспертизы естественных речевых произведений (например, с целью установления их инвективности) происходит их своеобразный перевод на ЮЯ (цель здесь та же - «подведение» под реальные статьи закона. Без этого юрислингвистическая экспертиза остается «чистым» лингвистическим исследованием.
Высшая форма юридизации ЕЯ возникает в законотворческой деятельности. Законодатель в настоящее время не имеет другой формы воплощения своего волеизъявления, нежели чем через ЕЯ. Разумеется, в текстах законов разных уровней, постановлений, приказов (например, ректора вуза), судебного приговора и т.п. используются элементы условного (в той или иной мере) ЮЯ, по отношению к которому элементы ЕЯ выступают в лучшем случае как генетическая внутренняя форма.
В то же время юридизация ЕЯ в правовых текстах не может достичь абсолютной степени. И не только потому, что ЕЯ даже в статусе внутренней формы для юридических терминов так или иначе продолжает воздействовать на его восприятие (это одна сторона вопроса), но и потому что в юридическом тексте необходимо сохраняются непосредственные содержательные элементы ЕЯ. К ним относятся, например, нетерминологизированная лексика, перешедшая в ЮЯ из ЕЯ со всеми присущими последнему свойствами: субъективными модусами и оценками, неопределенностью объема и содержания лексических единиц и смысловых границ между ними, грамматическими значениями слов и словоформ, служебных слов и связок, смыслами синтаксических конструкций, знаков препинания, логических ударений – то есть, всего того из сферы ЕЯ, от чего никак не может избавиться автор юридического документа, пишущий на естественном русском языке.
В еще большей мере естественная субъективность ЮЯ обнаруживается при подходе к юридическим текстам со стороны их потребителей, особенно – рядовых носителей русского языка, не имеющих профессионального отношения к юриспруденции. В этом случае возникает широкая, ограниченная лишь общей логикой, здравым смыслом и культурой возможность разной модусной и смысловой интерпретации высказываний, составляющих текст юридического документа.
Естественность субъективизации юридических документов во многом проистекает из эволютивного характера создания многих из них. Принятию тех или иных законов в коллегиальных органах, например, предшествуют широкое обсуждение в прессе, слушания и прения, наконец, дискуссии в комиссиях, непосредственно составляющих законопроекты. Несомненно, что в таком процессе эволютивной юридизации текста происходит все больший его отход от "статуса" естественного текста, но вряд ли этот процесс достигает абсолюта, и при специальном анализе в нем, конечно, можно обнаружить "человеческие следы". В сферах формирования юридических текстов менее высокого статуса приближенность их к ЕЯ со всеми его атрибутами субъективности более очевидна, особенно это касается взаимодействия рядовых носителей языка и официальных органов, например, в разного рода заявлениях, жалобах, возражениях, являются, по сути, формами обыденной юридизации ЕЯ: авторы таких текстов ориентируются на некие представления об официальном стиле, которые формируются у них стихийно. Их изучение, на наш взгляд, исключительно важно для решения проблем соотношения ЕЯ и ЮЯ: "наивная юриспруденция" (в юридическом, социальном, психологическом и лингвистическом аспектах в их единстве) еще ждет своего систематического изучения (см. отдельные работы в этом аспекте: [Байниязов, 1998; Гойман, 1990; Заблуждающийся разум?, 1990; Куприянов, 1998; Образы права, 1996; Пендиков, 1998; Сорокин, 1994; Сперанская, 1999].

3

Исследование вопросов на стыке ЕЯ и ЮЯ имеет не только сугубо теоретическую значимость. В нем обнаруживается совершенно отчетливый практический аспект, связанный с тем обстоятельством, что исходный текст – предмет юрислингвистической экспертизы – чаще всего создается или интерпретируется рядовыми говорящими, пишущими, читающими по законам ЕЯ и обыденных норм, а окончательный вывод эксперта должен соотнести конфликтную коммуникативную ситуацию с системой юридических норм (со статьями закона) и, следовательно, - должен быть сформулирован на строгом ЮЯ.
Например, одно из важнейших проявлений ЕЯ, о котором мы говорили выше, - наличие противоположностей (и подчас – противоречий) позиций (интересов) автора и реципиента. Еще раз подчеркнем: позицию автора могут представлять не только создатель текста, но и редактор (их непростыми внутренние отношения с автором по отношению к читателю чаще всего тождественны), а позицию читателя с точки зрения их интересов по-разному "занимают" разные группы читателей.
Среди них особое место в юрислингвистическом отношении занимает (читатель)-персонаж. В связи с этим заметим, что вопрос о наличии норм восприятия и интерпретации текста, а также норм реакции на него со стороны слушающего и читающего в лингвистике вообще не ставится. А это важнейший тип норм, из которого вытекает принципиальное "право" на определенную реакцию, скажем, по поводу негативного воздействия внутренней формы высказывания (см. выше).
В одной из своих статей [Голев, 1973] мы ставили вопрос о различиях предписательного и описательного подходов к семантике слова. Толковые словари стремятся фиксировать предписываемые носителям языка семантические нормы. Их составители как бы говорят: носители языка должны (такова норма!) ассоциировать со словом то содержание, которое помещено в словаре, например: АЛЬБАТРОС – "Крупная морская птица отряда буревестников с коротким массивным туловищем и длинными узкими крыльями" [Словарь, 1991, с. 143]. Существуют, однако, и реальные значения, которые объективно связываются рядовыми носителями языка с теми или иными словами и выявление которых может быть осуществлено только описательно - с помощью эксперимента (опроса). Скажем, со словом АЛЬБАТРОС, у большинства людей (неспециалистов) ассоциируется обобщенный образ, объективируемый фразами типа "какая-то морская птица", и дополненный разного рода ассоциациями, отражающими опыт общения с денотатом и пользования словом, этот денотат (альбатроса) обозначающим. Описательный толковый словарь, если ему суждено когда-нибудь быть созданным, призван фиксировать именно такие значения: не те, что должны быть, а те, что есть.
Мы полагаем, что для юрислингвистической экспертизы это важно по той причине, что поведение людей в конфликтных речевых ситуациях, употребление ими слов и особенно реакции на них определяются реальными нормами, реальными значениями, которые эксперту необходимо знать. А чтобы знать, их надо выявить, квалифицировать – а это и будет обозначать реализацию описательного подхода к семантике (опыт такой квалификации на примере инвективной лексики представлен в п.4 нашей статьи).
Сказанное касается и слов юридического метаязыка (равно как и их естественных синонимов и членов семантического поля), например, таких, как ОСКОРБЛЕНИЕ, ОБИДА, МОРАЛЬНЫЙ УЩЕРБ, ВРЕД, НРАВСТВЕННОЕ СТРАДАНИЕ, (ПЕРЕЖИВАНИЕ), ПОРОЧИТЬ, УНИЖАТЬ, ЧЕСТЬ, ДОСТОИНСТВО, (ДЕЛОВАЯ) РЕПУТАЦИЯ, ДОБРОЕ ИМЯ, ПРИЛИЧИЕ (В НЕПРИЛИЧНОЙ ФОРМЕ), КЛЕВЕТА, ЗАВЕДОМО (ЗАВЕДОМО ЛОЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ), БУКВАЛЬНЫЙ СМЫСЛ – то есть всех тех слов и выражений, которые представлены в юридических документах, например, в статьях 129 (Клевета) и 130 (Оскорбление) УК РФ и статей 150 (Нематериальные блага) и 431 ГК РФ и др. Многие из таких слов, как мы отметили выше, имеют не в полной мере терминологизированный смысл. От того, как реально функционируют эти слова-понятия в обществе в собственно смысловом, нормативно-стилистическом, психолингвистическом, социолингвистическом аспектах языка-речи, во многом зависит реальное общественное действие понятий, выражаемых ими, и – соответственно - закона, регулирующего это действие (путем санкций, в случае их нарушения).
Рассмотрим в этой связи более подробно словосочетание БУКВАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ, употребленное в статье 431 ГК РФ: «судом принимается во внимание буквальное значение содержащихся в нем (в толковании) слов и выражений». Вполне понятны те установки, которые привели юристов к этому примечанию, призванному противостоять субъективному толкованию закона. Однако термина БУКВАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ в лингвистических словарях нет – это обиходное выражение. В толковом же словаре, объясняющем обиходные слова, значение прилагательного БУКВАЛЬНЫЙ определяется так: 1. Точно соответствующий чему-либо. Буквальный перевод. Буквальное воспроизведение текста. 2. Прямой, не переносный, не метафорический. <> В буквальном смысле, значении (слова). Народ был действительно грамотный, и даже не в переносном, а буквальном смысле. Наверно более половины из них умело читать и писать (Дост. Зап. из Мертв. дома). Отец слушал его, открыв рот – не в переносном, а в буквальном смысле этого слова (Кавер. Откр. книга) [Словарь, т. 1, 1991, с. 807]. Совершенно очевидно, что второе из приведенных значений не может быть понято «буквально», иначе придется толковать выражения типа ЛИПОВЫЕ ДОКУМЕНТЫ «не метафорически» как «документы, сделанные из липы». Во многих выражениях именно переносный смысл является главным, сущностным, тогда как видение исключительно прямого смысла нередко выглядит прямолинейным, упрощенным, не соответствующим точному смыслу высказывания; БУКВАЛЬНЫЙ чаще всего означает «механически выводимый из суммы смыслов частей», тогда как «точный» смысл целого далеко не всегда соответствует этой сумме. Не случайно с этим смыслом слова БУКВАЛЬНЫЙ соотносятся слова БУКВАЛИЗМ, БУКВАЛИСТ, БУКВАЛИСТСКИЙ, имеющие негативно-оценочный смысл: БУКВАЛИЗМ – «формальное следование чему-либо; строгое соблюдение внешней стороны чего-либо в ущерб существу дела» [Словарь, т.1,1991, с.807]. Ср. следующий диалог трех персонажей книги Л. Успенского по поводу заголовка газетной статьи «БУКВАЛЬНО ДВА СЛОВА». «Увидев этот заголовок, повздорили между собой три моих приятеля. Первый, скептик и иронист, ехидно заметил: - Ну конечно! «Буквально два слова!». А напишете две тысячи два. Зачем эти гиперболы: «Буквально»? – А затем, - откликнулся второй, что вы то и есть презреннейший из буквалистов. Вас смущает простейший языковой троп. Преувеличение или преуменьшение. – Он не буквалист, он буквоед – вступился третий. – Если сказано: «Петух сидел на коньке», он спросит: «На кауром или саврасом?». Или потребует, чтобы сказал: «Сидел на стыке плоскостей двухскатной крыши» [Успенский, 1973]. Таким образом, отсылка к «буквальным значениям» не только не способствует приближению к сути, но и основательно запутывает ее, если опять же не упрощать реальный смысл данного словосочетания. Причина этого лежит в «неюридизированном» использовании единицы ЕЯ. Ср. также аналогичную ситуацию с использованием в тексте судебного постановления слова МНОГОСЛОЖНЫЙ <…>.
Сказанное касается и нетерминологизированных слов ЕЯ, попадающих в сферу действия того или иного закона (хотя уже сам факт того, что они напрямую соотносятся с ЮЯ, так или иначе терминологизирует их). В первую очередь мы говорим здесь о словах, часто попадающих в орбиту статей закона о клевете и оскорблении. К ним относятся слова типа РВАЧ, ХАПУГА, ХАЛТУРЩИК, БАБНИК, ТРЕПЛО и т.п., в которых соединяются аспекты клеветы (несоответствия действительности) и оскорбления (неприличной формы обозначения), и слов типа СВОЛОЧЬ, ГАД, КОЗЕЛ, которые являются "чистыми" словами-инвективами вне денотации (отношения к действительности), предназначение которых в языке связано не просто с выражением негативного отношения к "объекту обозначения" (для этого есть "приличные" формы), но и с демонстрацией пренебрежения к нему, уничижения и оскорбления его, для чего и избираются неприличные формы. Продолжая заявленную выше линию, заметим, что неприличие является нарушением нормы табуистической (запретительной) природы. Данные слова, однако, в обыденной коммуникации "запрещено" употреблять не вообще (говоря вообще, эти слова - цензурные, хотя и относятся к просторечной лексике, а некоторые из них, может быть, даже литературные, то есть вообще не "запрещенные"); однако применительно к конкретному человеку их употребление является "вызовом" общественной морали и воспринимается «конкретным» человеком в силу этого как оскорбление. Иными словами, инвективная значимость в них возникает лишь в специально направленном, демонстративном, употреблении.
Окказиональная юридизация инвективогенных слов, происходящая при исполнении закона о чести и достоинстве личности (в том числе при экспертизе, в судебной практике), обладает, на наш взгляд, явно недостаточной практической силой. И здесь трудно рассчитывать на прецедентное право: слишком большой массив слов задействован в инвективной сфере, причем список их бесконечно обновляется (лингвистам известна склонность экспрессивно-эмоциональной лексики к непрерывному обновлению, особенно в просторечии, арго), изменения здесь происходят не только количественные, но и качественные, ибо у таких слов часто меняются смысловые и функционально-стилистические признаки и вслед за ними – качество и степень инвективности. Мы уже не говорим о том, что в разных контекстах и ситуациях, по отношению к разным лицам и в употреблении разных лиц одно и то же слово на шкале инвективности достаточно легко меняет свое место (это уже отдельная большая и сложная тема).
Тем не менее (а скорее всего - тем более) процесс терминологизации инвективной лексики в практической юрислингвистике должен приобрести легитимные формы. Означает ли это, что должен быть узаконен некий список слов, применение которых запрещено не только стихийной цензурой – табу, но и официальным правом? Без специального обсуждения и исследования на этот вопрос трудно ответить однозначно как утвердительно, так и отрицательно. Ясно, однако, что такое обсуждение было бы весьма нужным для теории юрислингвистики, для которой проблема взаимоотношений между углами "юрислингвистического треугольника" принципиальна. Говоря об «углах», мы имеем в виду следующие компоненты: 1) непосредственный (отражательный, детерминированный внеязыковыми связями) языко-речевой смысл, возникающий при соотнесении знака с действительностью, 2) внутрисистемные значимости, условные по отношению к отражательному содержанию, 3) условные (в более высокой степени) значимости, возникающие в собственно юридической парадигме.

4

Что касается практики юрислингвистической экспертизы инвективной лексики, то мы полагаем, что для ее осуществления на первом этапе юридизации целесообразным явилось бы составление нормативного юрислингвистического словаря инвективных слов и выражений, научное предназначение которого - отразить результаты описания их инвективного функционирования в узусе. Главный теоретический вопрос при его составлении – существует ли в социуме достаточная устойчивая по силе и качеству (стереотипная) реакция на те или иные инвективные слова, которую можно квалифицировать как некую норму (индекс инвективности слова) и на которую можно опираться в юрислингвистической экспертизе? Позитивный ответ на него предполагает поиск адекватной методики измерения такого индекса. 
Для теории юрислингвистики важно подчеркнуть правомерность подхода к значению как узуальному явлению. Этот подход вполне согласуется с современными антропоцентрическими принципами. Ср.: «Значения слов – это, грубо говоря, то, что мы «имеем в виду», или «держим в голове», когда произносим слова, А поскольку то, что мы «имеем в виду», может меняться в зависимости от контекста или ситуации, мы должны уточнить, что значение – это только постоянные, не меняющиеся условия употребления слов. Эти постоянные условия могут быть установлены разными способами, включая изучение методом интроспекции, а также с помощью изучения фразеологии, стандартных метафор, методом опроса информантов, с помощью различного рода психолингвистических экспериментов и т.д.» [Вежбицкая, 1996, с.243]. Наши первоначальные исследования инвективной лексики показывают возможность и перспективность таких поисков. В их результате методом опроса информантов были выявлены «постоянные», устойчивые значимости употребления слов в определенном аспекте. Уже в этом, довольно простом, варианте анкетирования отражается тот факт, что положение слова на шкале инвктивности более или менее устойчиво.
Наша анкета была такова.

АНКЕТА ДЛЯ СБОРА МАТЕРИАЛА ДЛЯ СЛОВАРЯ ИНВЕКТИВНОЙ ЛЕКСИКИ РУССКОГО ЯЗЫКА

1.	Какое из каждой пары слов кажется Вам более обидным?
РАЗИНЯ и РАЗЗЯВА
ГЛУПЕЦ и ТУПИЦА
ОСЕЛ и ИШАК
ДЫЛДА и ВЕРЗИЛА
ПОДЛЕЦ и ДРЯНЬ
2.	Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных.
ДУРАК, ДУРЕНЬ, КРЕТИН, БАЛБЕС, НЕУЧ, НЕГОДЯЙ, ДЕБИЛ, НЕВЕЖДА, БОЛВАН, БАРАН, ДУБИНА, БАЛДА, ИДИОТ, ТУПИЦА, ГЛУПЕЦ, ТУПАРЬ.
Доп. Вопросы:	а) какое слово в данном списке лишнее по смыслу?
		        		б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?
3.	Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных:
НЕГОДЯЙ, ГНИДА, ПАСКУДА, ПАСКУДНИК, МЕРЗАВЕЦ, НЕГОДЯЙ, ТВАРЬ, МРАЗЬ, ПОДЛЕЦ, ПРОТИВОЗИНА, СВОЛОЧЬ, МОРДОВОРОТ, ФАШИСТ, УРОД, ГАД, ГАДИНА.
Доп. вопросы: 	а) какое слово в данном списке «лишнее» по смыслу?
			 	б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?
4.	Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных:
ШАКАЛ, ПЕС, БАРАН, СОБАКА, КУРИЦА, КРЫСА, ВОРОНА, ОСЕЛ, СВИНЬЯ, ПОРОСЕНОК, КИКИМОРА, ТРУТЕНЬ, КОБЫЛА, СЛОН, ГАДЮКА, ЗМЕЯ, СМОРЧОК.
Доп. вопросы: 	а) какое слово в данном списке :лишнее по смыслу?
		   		б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?

Получившиеся результаты отражены в таблицах.

1	разиня	9	
	раззява	39	
2	глупец	4	
	тупица	62	
3	осел	34	
	ишак	30	
4	дылда	55	
	верзила	10	
5	подлец	6	
	дрянь	56	

1	дурак	10	2	дурак	24	a)	дурак	1	б)	дурак	10	
	дурень	1		дурень	30		дурень	1		дурень	13	
	кретин	51		кретин	1		кретин	4		кретин	4	
	балбес	1		балбес	22		балбес	0		балбес	12	
	неуч	6		неуч	46		неуч	17		неуч	19	
	негодяй	7		негодяй	19		негодяй	20		негодяй	5	
	дебил	77		дебил	0		дебил	3		дебил	0	
	невежда	2		невежда	35		невежда	18		невежда	15	
	болван	5		болван	14		болван	0		болван	6	
	баран	24		баран	5		баран	16		баран	8	
	дубина	6		дубина	2		дубина	0		дубина	7	
	балда	2		балда	37		балда	2		балда	15	
	идиот	66		идиот	2		идиот	1		идиот	0	
	тупица	25		тупица	5		тупица	0		тупица	2	
	глупец	0		глупец	36		глупец	1		глупец	19	
	тупарь	9		тупарь	5		тупарь	3		тупарь	7	

1	негодяй	1	2	негодяй	60	а)	негодяй	5	б)	негодяй	25	
	гнида	52		гнида	3		гнида	5		гнида	0	
	паскуда	44		паскуда	1		паскуда	0		паскуда	0	
	паскудник	0		паскудник	9		паскудник	0		паскудник	2	
	мерзавец	4		мерзавец	23		мерзавец	0		мерзавец	7	
	тварь	58		тварь	3		тварь	0		тварь	0	
	мразь	31		мразь	20		мразь	0		мразь	5	
	подлец	5		подлец	41		подлец	11		подлец	13	
	противозина	17		противозина	19		противозина	2		противозина	5	
	сволочь	24		сволочь	10		сволочь	8		сволочь	4	
	мордоворот	7		мордоворот	26		мордоворот	25		мордоворот	13	
	фашист	13		фашист	25		фашист	26		фашист	12	
	урод	14		урод	18		урод	2		урод	7	
	гад	2		гад	21		гад	0		гад	8	
	гадина	39		гадина	7		гадина	10		гадина	3	

1	шакал	33	2	шакал	4	а)	шакал	0	б)	шакал	6	
	пес	2		пес	26		пес	1		пес	14	
	баран	15		баран	5		баран	0		баран	3	
	собака	3		собака	15		собака	0		собака	2	
	курица	5		курица	22		курица	2		курица	14	
	крыса	39		крыса	6		крыса	0		крыса	3	
	ворона	0		ворона	39		ворона	2		Ворона	15	
	осел	19		осел	2		осел	0		осел	7	
	свинья	30		свинья	3		свинья	0		свинья	4	
	поросенок	0		поросенок	58		поросенок	4		поросенок	20	
	кикимора	25		кикимора	8		кикимора	20		кикимора	3	
	трутень	2		трутень	21		трутень	14		трутень	14	
	кобыла	51		кобыла	2		кобыла	1		кобыла	0	
	слон	4		слон	33		слон	2		слон	23	
	гадюка	21		гадюка	3		гадюка	1		гадюка	7	
	змея	7		змея	15		змея	1		змея	8	
	сморчок	34		сморчок	14		сморчок	50		сморчок	9	

Всего обработано 98 анкет. Однако число ответов на каждый вопрос не всегда совпадает, так как на отдельные вопросы были отказы, приводились число ответов больше или меньше оговоренного в анкете. Тем не менее основные тенденции достаточно явственны.
Ответы на первый блок вопросов вполне определенно свидетельствуют о том, что тенденция к определенности места слова на шкале инвективности вполне реальна. Подавляющее число испытуемых оценило слова ТУПИЦА, ДРЯНЬ и ДЫЛДА как более обидные по сравнению с ГЛУПЕЦ, ПОДЛЕЦ, ВЕРЗИЛА. Несколько меньший перевес у слова РАЗЗЯВА над словом РАЗИНЯ. Примерно одинаковые показатели у слов ОСЕЛ и ИШАК (по-видимому, сказалось то обстоятельство, что их оценочные смыслы разноаспектны).
По второй группе вопросов ответы таковы. Наиболее обидными названы – ДЕБИЛ (77), ИДИОТ (66), КРЕТИН (51), ТУПИЦА (25), БАРАН (24). Наименее обидными воспринимаются НЕУЧ (48), БАЛДА (37), ГЛУПЕЦ (36), НЕВЕЖДА (35), ДУРЕНЬ (30), ДУРАК (24), БАЛБЕС (22). В списке слов, «обидных, но не оскорбительных» лидерами оказались: ГЛУПЕЦ (19), НЕУЧ (19), НЕВЕЖДА (15), БАЛДА (15).
Как показывают результаты, не исключена ситуация попадания одного слова в зоны полярных (исключающих друг друга) оценок. Но касается это преимущественно слов, оказавшихся в отдалении от ядерных в той и другой зоне. Ядерные, как правило, контрастны, и попадание их со знаком «плюс» в противоположную зону можно назвать случайным, объясняемым субъективно-личностным восприятием; скажем, лидеры по степени обидности КРЕТИН и ИДИОТ в единичных случаях названы в числе необидных, так же, как ДУРЕНЬ и БАЛБЕС в двух анкетах названы в числе наиболее обидных (впрочем, это может быть и технической ошибкой). Наиболее глубоко пересекаются зоны отрицательной и положительной оценки при словах ДУРАК (10/24) и НЕГОДЯЙ (7/19). Заслуживают внимания лексемы (их можно назвать «незаметными»), которые не набирают баллов ни на одной шкале; в первом блоке вопросов это слова ТУПАРЬ (9/5) и особенно ДУБИНА (6/2).
Дополнительный вопрос дал такие результаты: лишним названы НЕГОДЯЙ – 20, НЕВЕЖДА (18), НЕУЧ (17), БАРАН (16). Здесь нужно пояснение. Мы ввели этот вопрос в анкету, полагая, что он выявляет отношение языкового сознания к содержательной стороне оценки, заключающейся в инвективном слове, и проверяет, насколько осознанно подходят испытуемые к ответам на вопросы анкеты. В целом получены позитивные результаты: лишние слова в том или ином отношении выпадают из общего списка. Скажем, слово НЕГОДЯЙ содержит оценку не умственных способностей, а моральных качеств, НЕУЧ, НЕВЕЖДА – также оценивают не ум, а степень образованности. 
В третьей группе вопросов «сильные» инвективы ТВАРЬ (58), ГНИДА (52), ПАСКУДА (44) практически не представлены в «слабом» списке. Но уже следующие за ними слова ГАДИНА (39), МРАЗЬ (31), СВОЛОЧЬ (24) представлены в «слабом» списке отнюдь не единичными примерами: ГАДИНА – 7. МРАЗЬ – 20, СВОЛОЧЬ – 10. Продолжают данную тенденцию УРОД (14/28), ФАШИСТ (13/25). Необидные слова «возглавляют» НЕГОДЯЙ (60) и ПОДЛЕЦ (41), что свидетельствует, по-видимому, о неупотребительности их в современном обыденном инвективном лексиконе и о восприятии их как в некотором роде книжных слов. Наверное, эта трактовка справедлива и к «необидному» слову МЕРЗАВЕЦ (23). С этим списком коррелирует список «б»: к обидным, но не оскорбительным словам отнесены НЕГОДЯЙ, ПОДЛЕЦ, ФАШИСТ. К словам с пересекающимися оценками, т.е. словам, не устоявшимся на инвективной шкале, в этом списке можно отнести ПРОТИВОЗИНА (17/19), МОРДОВОРОТ (7/26), ФАШИСТ (13/25). Объяснение найти нетрудно: МОРДОВОРОТ не общеоценочное слово, а слово, характеризующее внешний вид, в определенном смысле оно не относится к инвективам; ФАШИСТ – из политического лексикона, с «налетом» книжности; ПРОТИВОЗИНА – «напротив» ощущается как детско-просторечное. Есть в этом ярко маркированном списке и свои «незаметные» слова – ПАСКУДНИК – О/9.
Появление в четвертой группе вопросов на первом и втором местах лексем КОБЫЛА (51), КРЫСА (39) объясняется, на наш взгляд, двумя моментами: во-первых, они активны в школьном лексиконе (большинство анкет получено от учащихся старших классов, ср. прим. 23), во-вторых, подавляющее число оценивших эти слова как наиболее обидные – реципиенты женского пола, для которых они  значимы как оскорбления в силу инвективной семантики, фиксирующей оценку по внешнему виду. Эти же моменты справедливы по отношению к «сильным» оценкам лексемы КИКИМОРА (25). Появление слова СМОРЧОК (34) на четвертом месте также следствие школьной аудитории испытуемых; детям, нужно полагать, часто приходится терпеть унизительные оценки их возраста и роста. ШАКАЛ (33) – оскорбительное слово, синонимичное многим словам предшествующей группы, содержащее общую оценку человека без чести и достоинства, также употребительно в подростковой среде. А вот классические СВИНЬЯ (30) , ОСЕЛ (19) и ЗМЕЯ (7) не набирают здесь большого числа «баллов». Мы полагаем, что дело здесь в том, что слова-экспрессивы утрачивают со временем свою суггестивную силу, поэтому требуют регулярного обновления; это касается как мелиоративов (ЖЕЛЕЗНО, КЛЕВО, ОБАЛДЕННО, ПО КАЙФУ, ПРИКОЛЬНО…), так и (тем более!) пейоративов. Чемпионы по баллам за необидность – ПОРОСЕНОК (58), ВОРОНА (39), СЛОН (33), ПЕС (26), КУРИЦА (22). Эти же слова лидируют в списке «б». Комментариев они не требуют – таковы реалии. Впрочем, определенный критерий слабой степени «обидности» слов – их способность участвовать в иронической автоинвективе: нетрудно представить насмешливо-снисходительную фразу, обращенную к себе: Какой я же все-таки поросенок (ворона, слон, даже свинья), но вряд ли - крыса или шакал. Обращает внимание тот факт, что ПОРОСЕНОК и ВОРОНА не представлены в «сильном» списке ни одним ответом. Слово ПЕС сейчас неупотребительно ни в прямом, ни в инвективном смысле. Лексемы с неустоявшейся мерой инвективности в данной группе слов: КИКИМОРА, ЗМЕЯ, СМОРЧОК. Лишние слова СМОРЧОК (50), КИКИМОРА (20) – не обозначают животных; ТРУТЕНЬ (14) – полагаем, по причине незнания реалий: слово, по-видимому, трактовалось лишь в переносном значении – «лодырь».
Эксперимент, отвечая на главный вопрос о наличии тенденции инвективных слов к устойчивости на шкале степеней инвективности, одновременно говорит об относительном характере этой тенденции, о наличии противоположных, центробежных тенденций. Предстоит большая работа по дифференциации инвективного инварианта (среднестатистического коэффициента инвективности) в связи с его варьированием по различным социальным группам (возрастным, половым, связанным с качеством и уровнем образования и т.п.) [Жельвис, 1997, с. 54, 64], по ситуациям и контекстам употребления, по субъектам оскорбления (инвекторам) и объектам оскорбления (инвектумам).
Одной из задач юрислингвистической инвектологии, вытекающих из полученных данных, является соотнесение их с показаниями словарей типа груб., бран., простореч., вульг., презрит., пренебреж., фамильяр. (пометы из толкового словаря под ред. Д.Н. Ушакова). В такого рода пометах также находит отражение субъективная оценка сферы употребления и степени инвективности слова. Однако неизбежно встает вопрос о том, насколько такие пометы могут быть основанием юридических оценок. Мы уже высказывали мнение о слабой коррелятивности филологической направленности словарей с их использованием в юрислингвистической практике [Голев, 1999]. Во-первых, говоря о юридической нормативности инвективных слов и выражений, следует отметить, что она имеет все-таки качественно иную, по сравнению с собственно языковой (отражаемой толковыми словарями), природу. Во-вторых, лексикографические пометы, связанные с оценкой слов на шкале инвективности весьма субъективны и непоследовательны, не говоря уже о том, что инвективная лексика «неохотно» включается в филологические словари нормативного типа. Так, пометы «бранное», «вульгарное» обнаруживаются лишь применительно к некоторым лексемам в отдельных словарях, например, инвектив СУКА помещен в четырехтомном «Словаре русского языка» (МАС) со следующим толкованием: 2. Груб., простор. Употребляется как бранное слово и рядом примеров из художественной литературы (в словаре С. Ожегова такое значение данного слова уже не отмечено); инвектив КУРВА (Вульг., бран.- Проститутка) зафиксирован только в толковом словаре Д.Ушакова. Вообще, Д.Н. Ушаков более последователен в оценке слов как бранных и вульгарных (см. статьи ГНИДА, МРАЗЬ, ТВАРЬ, СВОЛОЧЬ и др.). Однако правомерность использования довоенного словаря Д.Н. Ушакова в современной юрислингвистической практике весьма сомнительна, ибо положение слов на шкале инвективности сильно изменчиво и нуждается в постоянной корректировке. Разумеется, до тех пор, пока специальные исследования не станут верифицированными в научном плане и легитимными в юридическом, филологический словарь будет единственным «законным» (в кавычках – ибо, вообще говоря, никто не узаконивал такое применение словаря) основанием юридической оценки слов в аспекте их инвективности.
Если продолжать путь юридизации инвективной лексики, начатый ее исследованием в очерченном направлении, то ее следующим этапом должен быть перевод инвективов на юридическую шкалу, соотносящую филологическую меру с законом. В статье «Оскорбление» используется термин «неприличная форма». Мы полагаем, что данные, полученные нами, так или иначе конкретизируют это весьма неопределенное понятие. На их основе неприличная форма может быть определена как форма с использованием лексем, лидирующих на шкале «сильной» инвективности. Уже в таком элементарном юрислингвистическом подходе к инвективной лексике есть свой теоретический и практический смысл.
Теоретически важно доказать правомерность опоры на обыденное метаязыковое сознание для квалификации семасиологических норм. Обыденное сознание – это не сознание второго сорта, оно в определенном смысле само является практическим языком (в его ментальном бытии). Что же касается способности слова нанести оскорбление и обиду, то те первоначальные, чувственные реакции и являют собой главную истину, ибо чувство обиды и оскорбленности как раз и является первой реакцией реципиента. Относительно практического применения таких исследований заметим следующее: оценка степени инвективности, полученная в массовом эксперименте, дает основания утверждать, что рядовые носители знают об инвективных способностях того или иного слова, чувствуют ее и, следовательно, могут нести ответственность за их употребление в актах общественной коммуникации.
Мы далеки от мысли о возможности скорой практической реализации идеи социо- и психолингвистического измерения инвективности и внедрения его результатов в практику. И все-таки начинать эту работу нужно. В этом случае есть надежда к привыканию специалистов (экспертов, судей) и общества к тому, что нормы языковые и моральные могут быть оценены юридически, то есть с позиций запрета (в определенных условиях) и узаконенной ответственности за его нарушение. Привыкание ко всему прочему означает все более частое обращение к юридическим инстанциям в связи с оскорблением как противоправным действием.
***
В качестве заключительного обобщающего тезиса о юридизации ЕЯ выскажем мысль о различной степени юридизации разных типов текстов. Высшую степень создают максимально терминологизованные тексты (прежде всего тексты закона, нередко перед их принятием в законодательном органе проходящие строгую лингвистическую экспертизу), в которых «обыденные» слова из ЕЯ составляют некую нежелательную периферию, часто рассматриваемую как неизбежное ограничение необходимой специализации ЮЯ. Возможно, что более детальная степень юридизации ЕЯ в этой группе текстов связана с уровнем (статусом) закона: от конституции до местных постановлений. Юрислингвистика должна выявлять такие «вкрапления» ЕЯ и стремиться придать им более строгий смысл, приближающий их к терминам <…>. Средняя степень обнаруживается у текстов, связанных с законоисполнением, например, в текстах служебной переписки, создаваемых профессиональными юристами. В них проявления ЕЯ более регулярны <…>. Четвертая степень – в текстах, создаваемых неспециалистами, но имеющих юридическое предназначение. Они отражают обыденные представления рядовых носителей языка о юридическом языке (его стиле и лексике) и часто являются следствием его своеобразной интуитивной имитации. Здесь «естественность» может касаться не только единиц ЕЯ, но и самих терминов, которые могут весьма субъективно семантизированы. Наконец, четвертая степень находит себя в текстах, которые созданы вне установки на юридическое функционирование, но попавшие в него по объективным причинам, например, в текстах с инвективной лексикой, подлежащей лингвистической экспертизе в связи с делами о словесном оскорблении личности. Здесь юридизации подвергаются лишь «точки соприкосновения» таких текстов с законом; она необходима для «перевода» ЕЯ в сферу действия закона для его осуществления. Юрислингвистическая квалификация инвективных слов, о которой шла речь выше, как раз связана с такой формой юридизации.

Литература

1.	Аспекты речевой конфликтологии. СПб, 1996.
2.	Байниязов Р.С. Правосознание: психологические аспекты // Правоведение. 1998, №3.
3.	Блинов В.А., Шевелев Ф.А. Русский народный мат: Толковый словарь. Екатеринбург, 1997.
4.	Борисенко Н. Печальный знак времени, или что такое сквернословие // Русский язык (приложение к газете «Первое сентября»). 2000 г., №4 (220).
5.	Буй В. Русская заветная идиоматика. М., 1995.
6.	Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996.
7.	Виноградов С. Вам сквернословие не к лицу // Наука и жизнь. 1993, №4.
8.	Гойман В.М. Правовой нигилизм // Советская юстиция. 1990, №9.
9.	Голев Н.Д. Об описании значений слов-денотативов // Актуальные проблемы лексикологии и словообразования. Новосибирск, 1973.
10.	Голев Н.Д. Юридический аспект языка в юридическом освещении // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
11.	Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Т. 16. М., 1985.
12.	Губаева Т.В. Прагматика речевого общения в правовой сфере // Разновидности текста в функционально-стилевом аспекте. Пермь, 1994.
13.	Гудкович Л.Н., Жельвис В.И. Виснет ли брань на вороту? // Семья и школа. 1980, №2.
14.	Гусейнов Г.Ч. Ложь как состояние сознания // Вопросы философии. 1989, №11.
15.	Даньковский Х. Словесная агрессия // Наука и жизнь. 1995, №6.
16.	Девкин В.Д. Псевдоэкспрессия // Общие и частные проблемы функционирования стилей. М., 1986.
17.	Дмитриев А.В., Кудрявцев В.Н., Кудрявцев С.В. Юридическая конфликтология. Ч. 2. Юридизация конфликтов. М., 1994.
18.	Ейгер Г.В. Механизмы контроля языковой правильности высказывания. М., 1980.
19.	Жельвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема. М., 1997.
20.	Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. М., 1990.
21.	Зорин А. Легализация обсценной лексики и ее культурные последствия // Антимир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература. М., 1996.
22.	Из русской жизни мата не выкинешь // Все и Всё. 1995, №15.
23.	Культура парламентской речи. М., 1994.
24.	Куприянов А. Библейские корни правосознания россиян // Российская юстиция. 1998, №1.
25.	Леви Вл. Извините за сквернословие, или Сказка о красивых словах // Семья и школа. 1989, №3.
26.	Левин Ю.И. Об обсценных выражениях русского языка // Антимир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература. М., 1996.
27.	Лоуренс Д.Г. Порнография и непристойности // Иностранная литература. 1989, №5.
28.	Матвеева Т.В. К вопросу о коммуникативных правах и обязанностях личности в разговорном и деловом диалоге // Язык и социум: Материалы 2-ой Международной конференции. Ч.1. Минск, 1998.
29.	Михайловская И.Б. Права человека в массовом сознании. М., 1995.
30.	Муратов П. Запретные слова // День. 1993, №21.
31.	Новиков В. Бедный Эрос. Неподъемная тема современной словесности // Новый мир. 1998, №11.
32.	Новиков Вл. Ноблесс оближ: о нашем речевом поведении // Новый мир. 1998, №1.
33.	Образы права: Франция – Россия. М., 1996.
34.	Озорные частушки (с «картинками»). СПб, 1992.
35.	Пауэлл Т., Пауэлл Дж. Психотренинг по методу Хосе Сильвы. СПб, 1997.
36.	Пендиков И.Г. Особенности правосознания русской интеллигенции // Вестник Омского отделения Академии гуманитарных наук. Омск. 1998, №3.
37.	Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.
38.	Ростова А.Н. Метатекст как форма экспликации метязыкового сознания. Томск, 2000.
39.	Русская эротическая поэзия. М., 1993.
40.	Сковородников А.П. Вопросы экологии русского языка. Красноярск, 1993.
41.	Словарь современного русского литературного языка. Т.1. М., 1991.
42.	Сорокин Ю.А. Этническая конфликтология (Теоретические и экспериментальные фрагменты). Самара, 1994.
43.	Сперанская А.Н. Оскорбление словом в обыденном и правовом сознании носителей русского языка // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
44.	Тихонравов Ю.В. Основы философии права. М., 1997.
45.	Толстой Н.И. Язык и народная культура: Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995.
46.	Успенский Б.А. Избранные труды. В 2-х томах. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1994.
47.	Успенский Л. По закону буквы. М., 1973.
48.	Федотова Л.Л. Современная молодежная речь: норма или антинорма // Русский язык (приложение к газете «Первое сентября»). 2000 г., №4 (220).
49.	Харченко В.К. Молодежи о сквернословии // Русский язык в школе. 1997, №1.
50.	Черданцев А.Ф. Толкование советского права. М., 1979.
51.	Честь, достоинство и репутация: Журналистика и юриспруденция в конфликте. Результаты исследования и материалы конференции. М., 1998.
52.	Шмелева Т.В. Кодекс речевого поведения // Русский язык за рубежом. 1983, №1.
53.	Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

Источник:
Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 8-41.

Вопросы для самопроверки:

1.	Что означает «юридизация» естественного языка?
2.	В чем состоит основное требование юрислингвистики в вопросах юридизации естественного языка?
3.	Какие требования к языковому праву продиктованы природной сущностью естественного языка?
4.	Как связаны между собой языковые права и права личности на безопасную, комфортную среду обитания?
5.	Какие факторы заслуживают особого внимания в юрислингвистической инвектологии?
6.	В чем состоит специфика разрешения юрислингвистических конфликтов?
7.	В чем сложность правовой защиты от публичных нарушений табу в современном российском социуме?
8.	Чем затрудняется правовое регулирование вопросов речевой агрессии и языковой экологии в современной российской действительности?
9.	Какова высшая форма юридизации естественного языка?
10.	Возможна ли абсолютная юридизация естественного языка?
11.	Какие элементы естественного языка охраняются в юридическом языке?
12.	Чем затруднена практика юрислингвистической экспертизы инвективной лексики в российском судопроизводстве?
13.	Что составляет предмет юридической инвектологии?
14.	В чем отличие юридической квалификации инвективов от их языкового толкования?
15.	Что такое «шкала инвективности»?
16.	С какими трудностями связана оценка слов в аспекте их инвективности в русском языке?
17.	В чем основные проблемы юридизации инвективной лексики?
18.	Назовите типы текстов по степени их юридизации.

Н.Д.Голев
ЮРИДИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ЯЗЫКА В ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ

1. О предмете юрислингвистики

Объектом юрислингвистики и лингвоюристики являются взаимоотношения языка и закона: отношение языка к закону изучает юрислингвистика, а закона к языку - лингвоюристика; юридический аспект языка - предмет юрислингвистики, языковые аспекты права - лингвоюристики.
Юридический аспект языка - это, во-первых, те естественные языковые проявления, которые “сами в себе” содержат элементы права, в каждом из которых  можно увидеть определенные потенции юридизации. Говоря о юридизированных проявлениях естественного языка, мы прежде всего имеем в  виду языковые нормы, как стихийные, так и – особенно - кодифицированные. В определенном смысле их приближение к юридической сфере означает необходимость достаточно высокой степени канонизации естественных “прав” языка и носителей языка, в антрополингвистическом (социальном) плане здесь следует говорить о правах пользователей языка на удобное (недискриминационное) пользование им. Но несомненно право на существование имеет и онтологическое понимание языка как объекта правовой защиты (ср. понятие лингвистической экологии).
Во-вторых, в сферу юрислингвистики входят те закономерности естественного языка, которые лежат или должны лечь в основания текста закона, во многом определяющие как его создание, так и применение в юридической практике.
С позиций лингвистики первый аспект может быть назван юридическим аспектом языка, в этом аспекте предметом юрислингвистики являются процессы, ведущие к юридизации языка и отношений людей по поводу языка; еще раз подчеркнем: предпосылки и возможности которой (юридизации языка и социальных отношений между носителями языка) вытекают из самого языка и определяются им - его собственными особенностями, законами и нормами; второй -  металингвистическим аспектом юридического языка, его онтологической базой является юридический язык.
В первом аспекте язык, носители языка - субъекты и объекты права, во втором аспекте язык представлен как средство, с одной стороны, создания и понимания закона (законотворческая и интерпретационная функции естественного языка в юридической сфере) и, с другой стороны, - применения закона, где язык - предмет (или средство) экспертизы (лингвоэкспертная функция практического знания языка и теоретических знаний о языке, требующих обращения к специальной  лингвистической компетенции).
Таким образом, мы видим две фундаментальные, взаимопереплетенные проблемы, лежащие в основании всех юрислингвистических исследований. Во-первых, это проблема соотношения языковых законов (норм, кодификаций и установлений и т.п.)  с юридическими законами (нормами, установлениями и т.п.) на шкале юридизации. Ее полюсами являются стихийно-естественное и рационально-искусственное их начала. Во-вторых, проблема соотношения естественного и юридического языков, противопоставляемых в аспекте антиномии непосредственно-отражательного и условного - данные начала весьма специфично сопрягаются в юридическом языке.
Здесь принципиально важно подчеркнуть, что с позиций юрислингвистики данные проблемы (точнее их объективная основа) имеют непрерывно-эволютивный характер, описываемый в градуальных параметрах. На фоне эволюционирования естественного языка в юридический эти проблемы предстают как продолжение и трансформация собственно лингвистических проблем в новых условиях: юридизация языковых законов и норм и юридический язык выглядят на этом фоне как органическое развитие языка, экстраполирующегося в разные коммуникативные сферы общественной жизни, в том числе в юридическую сферу. Юрислингвистика видит во всех смешанных языко-правовых явлениях прежде всего языковую сторону, ее детерминацию собственно языковыми закономерностями и законами, имеющими во многом стихийно-естественную и непосредственно-отражательную природу.
Лингвоюристика при рассмотрении языко-правовых феноменов за точку отсчета берет право, совокупность уже сложившихся юридических законов и традиций, юридический язык как систему в существенной мере условную по отношению к языку естественному и стремящуюся ко все большей автономизации от него. Основная цель лингвоюристики в этом смысле - рассмотрение языка, социального взаимодействия людей на языковой основе сквозь призму закона, отталкиваясь от законов и сложившейся правовой практики, от всех юридических проявлений в жизни общества, а цель юрислингвистики - рассмотрение тех преломлений естественного языка (его норм и закономерностей), которые возникают при его приближении к юридической жизни и тех его преобразований, которые возникают при его “прохождении через юридическую призму”. Такой взгляд отражает в частности упоминаемая выше работа [Понимание чести и достоинства, 1998], в которой за отправной пункт обсуждения берется содержание понятий “честь”, “достоинство”, “оскорбление” и т.п., представленной в юридических документах.
Мы полагаем, что в онтологическом основании языко-правовой сферы как предмета юрислингвистики лежит механизм нормообразования в языке, в котором заложены (в той или иной степени) потенции и начальные элементы собственно юридической нормативности. Первые (с точки зрения последних) представляют собой стихийно-естественные начала права, являющегося рационально-искусственным образованием. Так же, как стихийные (неписаные) моральные нормы узакониваются каноническим правом, стихийные нормы языка трансформируются в законы, регулирующие взаимоотношения человека и языка или взаимоотношения людей в связи с использованием языка, а в некоторых случаях - взаимоотношения различных сфер языка. Детерминологическая картина языко-правовой сферы достаточно проста. Ее схему можно представить следующим образом.
Закономерности языка как структурно-семантического образования, с одной стороны, и закономерности его стихийного речевого функционирования, с другой стороны, в “нормальном” варианте детерминируют их рациональную языковую кодификацию, которая в свою очередь естественно перерастает в кодификацию юридическую. “Естественно” - в рациональном регистре означает, конечно, то, что кодификатор основывает свою деятельность на знании (предполагающем предварительное изучение) стихийных закономерностей устройства и функционирования языка: он выбирает из возможных вариантов оптимальный, соответствующий обеим детерминантам.
Неформальный, сущностный учет интересов языка в языко-правовом пространстве предполагает прежде всего учет диалектического единства результатов воздействия двух детерминант языковых норм - системной и функциональной, - действующих далеко не всегда синхронно и непротиворечиво. К примеру, орфографические нормы вовсе не обязательно носят отражательный (по отношению к законам языка как системно-структурного образования), так как во многом они вытекают из традиций письменно-речевой деятельности, и по этой причине они могут быть достаточно условными по отношению к ним, вследствие чего перед кодификатором-лингвистом всегда стоит непростой вопрос: на какую норму ориентироваться. Стоят они и перед пользователями языка. Например, издатель Пушкина вынужден решать, писать ли строку “Евгения Онегина” Бывало, он еще в постеле, ориентируясь на традицию передачи “еще пушкинского” написания В ПОСТЕЛЕ (отражающего определенные грамматические нормы того времени) или на современные нормы, прямо детерминированные структурными особенностями современного русского языка. Соотношение данных детерминант вообще и для данного случая в частности - проблема сугубо лингвистическая. Юридический ее аспект возникает в том случае, если возникнет необходимость придать выбору написания  правовой характер, например - в инструкции для издателей последнем может быть вменено либо строго следовать современным нормам, либо  авторским написаниям (в том числе авторам прошлого века). Очевидно, что и то и другое юридическое решение было с точки зрения лингвистики (в данном случае - уже юрислингвистики) достаточно примитивным, упрощающим языковую сторону вопроса, ибо лингвист хорошо представляет, что многоплановое устройство языка делает нелигитимной (=объективно нефункциональной) одноплановую его регламентацию, следовательно, он должен (“по определению”) настаивать на более гибкой регламентации, учитывающей интересы языка - а именно, более или менее гармонического соотношения противоречивых планов языка, обеспечивающих его динамическое (само)равновесие и (само)развитие. В данном конкретном случае - это равновесие интересов творческих пользователей языка и консервативных интересов нормативной стороны языка, стоящей на страже интересов взаимопонимания; понятно, что последняя функция предполагает ограничение “чрезмерно творческого” отношения к языковым нормам. В этих условиях рассчитывать на простую (с точки зрения лингвиста - непрофессиональную) регламентацию не приходится, что и предполагает необходимость участия в разработке норм языкового права лингвистов, а именно - юрислингвистов. Последние, разумеется, ясно понимают принципиальную необходимость подхода к юридической регламентации не только со стороны языка, но и со стороны права, подходя, исходящего из системы существующих законов и юридической практики, и необходимость в связи с этим аспектом определенного упрощения объективно сложных, диалектически устроенных стихийных закономерностей языка. Но именно в рамках такого понимания юрислингвисты должны противостоять упрощению языка при его правовой регламентации.
Одна из ключевых проблем лингвистики, которая естественным образом становится фундаментальной для юрислингвистики, - проблема сомой природы языка его слов (имен), которая формулируется в древнем философском споре о том, как возникают имена: по природе или по установлению. Совершенно очевидно (об этом явственно свидетельствуют многие работы правоведов, касающихся юридического аспекта языка), что юристы склонны видеть в языке только сторону “по установлению” и именно на ней основывать свою законотворческую и правоприменительную деятельность в связи с языком и речью. Все, что касается природно-стихийной стороны, не замечается ими, значимость этой стороны недооценивается, а известный постулат Ф. де Соссюра, непреложный для лингвистов (“из всех общественных установлений язык оставляет наименьшее поле для инициативы”) просто не воспринимается. В сознании большинства юристов-законодателей язык есть “рукотворный феномен”, регламентирующая деятельность юристов есть вид такой же “рукотворной” деятельности, направленной на его “улучшению” (что, разумеется, отчасти  справедливо; вопрос, лишь в том, каково соотношение “частей” в разных участках языка). Возможно, именно поэтому в праве до сих пор нет понятия языковой экологии, предполагающего защиту языка как некоего самостоятельного, хотя и пассивного, субъекта права, нуждающегося в защите, подобно природным явлениям: чистому воздуху и рекам, животным и т.п.
Подобным же образом складывается ситуация в сложнейшем вопросе о сущности языка. Его представляют логико-рационалистическое (материалистическое в своей основе) направление философии, логики и лингвистики (язык - средство выражения мысли) и романтическое видение языка, исходящее из идеи, что язык есть орган, образующий мысль, возникновение мысли неотделимо от языка (он ее внутренняя, а не внешняя форма). Понятно, что право, основанное на логике, видит лишь первую сторону языка, но это лишь одна сторона его сущности. Язык в такой же мере рационален, как и иррационален, так же детерминируется категориями логического познания мира, как и чувственного (см. об этом еще раз: [Гаспаров, 1996]), регламентировать же его, имея в виду только одну ипостась языка, значит создавать законы, изначально имеющие ограниченный диапазон действия. Это же самое можно сказать о диалектических антиномиях дискретного и непрерывного, творчески-динамического и консервативно-статического начал языка: лишь лингвист (и юрислингвист, в частности) может достойно  отстаивать в законотворческой и правоприменительной деятельности первые из названных членов, составляющих внутреннюю сущность жизнедеятельности естественных языков.
Таким образом, мы считаем, что методологическую специфику юрислингвистики в настоящее время определяет рассмотрение языко-правовых сферы и частных явлений, относящихся к ней, в аспекте важнейших лингвистических параметров, среди которых в первую очередь выделяются следующие пять: 1) “естественное (природное) - искусственное (рукотворное)”, 2) отражательное (по отношению к языку) - условное (по отношению к языку),  3) “стихийно-чувственное - рационально-логическое”, 4) “консервативно-статическое   - творчески-динамическое”, 5) “непрерывное - дискретное”.
Все дальнейшие проблемы, обсуждаемые в нашей и других статьях сборника, могут быть сведены к этим параметрам, частные проявления которых в них ставятся и анализируются. В названных параметрах в статье обсуждаются, как общие вопросы соотношения правовой законности и языковой закономерности, юридической нормы и нормы языковой (в какой мере языковые законы и нормы могут стать содержанием правовых норм, может ли, и если может, то в каком объеме и каким образом право воздействовать на язык), языковой дискретной семантики и жестко дефинированной семантики юридических терминов; соотношение рече-языковая непосредственность, олицетворяемая законами естественного языка, и юридической условности, возникающей при канонизации языка или при его использовании  в юридических текстах (разделы 2 и 3), так и разнообразные конкретные юрислингвистические факты, представляющие собой проявление общих закономерностей взаимодействия языка и права (разделы 4 и 5).

* * *
После того, как были названы и охарактеризованы фундаментальные аспекты юрислингвистики, имеет смысл очертить ее прикладные и периферийные стороны. О необходимости такого “очерка” говорит и наш первоначальный опыт публичного представления предмета юрислингвистики общественности (в том числе научной и преподавательской): выясняется стремление свести юрислингвистику к набору ставших уже в той или иной степени традиционными пересечений деятельности юристов и лингвистов или преподавателей юриспруденции и русского языка в вузах. Но в том и заключается вопрос, что традиционные “пересечения” не входят в ядро языко-правового феномена, ограничиваясь смежными с ним предметами.
К смежным, прикладным и частным аспектам юрислингвистики мы относим использование юридического материала, именно материала, а не предмета исследования - терминов, норм, текстов и т.п. - в научно-лингвистических целях (таковы, например, работы указанные в кн.: [Ивакина, 1997, с.308-310], см. также [Жельвис, 1988; 1992; Роман, 1998]). Прикладной характер носят многочисленные рекомендации и учебные пособия по культуре русской речи (см., например: [Бойко, 1996; Губаева, 1990; 1995; Сергеич, 1988]), практическая значимость которых очевидна: в юриспруденции слишком большую роль играют лингвистические аспекты; это касается законодательной техники и техники понимания и толкования законов, построения судебных речей и оформления разного рода юридических документов [Леонтьев и др., 1977; Пищальникова, 1998; Калинина, 1997 и др].
Прикладное направление “юриспруденция для лингвистики” изучает, какие аспекты языкового бытования имеют выход в юриспруденцию, что последняя может дать лингвистике, например, при решении проблем защиты литературной нормы от засилия  грубопросторечной и иноязычной лексики в СМИ.
Лингвоюристика, как уже сказано выше занимается лингвистическими аспектами права, и потому является разделом юриспруденции. Если юрислингвистика говорит, каким образом используется в том или ином правовом документе или судебном процессе, то “лингвоюристы” решают вопрос о том, как подвести эти случаи к существующему законодательству или судебной практике (ср.: [Лебедева, 1998]).
Например, юрислингвисты на основе лингвистических данных разрабатывают шкалу инвективности лексики, осуществляют их перевод на эту шкалу, но непосредственную юридическую квалификацию тех или иных рубрик на этой шкале осуществляют лингвоюристы, соотнося их с законом о защите чести и достоинства граждан. Юрислингвистика толкует тексты закона через соотнесение их с естественным языком, для лингвоюристов такое соотнесение тоже предполагается, но главный способ толкования для них - специально-юридический [Алексеев, 1982, с. 365].
При этом мы считаем важным заметить, что соотнесенные с ядерными проблемами юрислингвистики и лингвоюристики, прикладные проблемы приобретают большую научно-теоретическую обоснованность, становятся органической часть определенной подсистемы научных знаний. Цели построению модели такой подсистемы и служат настоящие заметки и другие статьи сборника.

2. Юрислингвистика и лингвистика. Естественный язык и язык юридический. Специфика юридического языка.

Постановка в качестве главной задачи обоснования предмета юрислингвистики предполагает более или менее четкое выделение его из предметов смежных дисциплин и прежде всего тех из них, которые входят в ряд: лингвистика - юрислингвистика - лингвоюристика - юриспруденция.
Можно выстроить определенную шкалу переходов от собственно лингвистики  к юриспруденции. Рассмотрим эту шкалу в собственно юридическом аспекте языка и лингвистики (то есть ту сторону сферы пересечения языка и юриспруденции, которая определяется использованием языка в юридической сфере).
Лингвистика традиционно изучает функционирование языка в различных сферах - политической, психологической,  в сфере идеологии, художественной литературы и юридической в том числе. Во всех социальных сферах лингвистика рассматривает функциональные разновидности языка  как социолекты; в этом случае лингвистика как бы отвечает на вопрос: как ее объект - язык - развивается и функционирует в различных социальных или профессиональных условиях. 
И даже тогда, когда лингвисты дают  рекомендации по использованию русского языка в профессиональной сфере юристов, они не выходят за рамки собственно лингвистического предмета. К примеру, в основательном пособии “Профессиональная речь юриста” [Ивакина, 1997] основное содержание составляют традиционные для общей риторики разделы: официально-деловой стиль, научный стиль, публицистический стиль юридической речи, функционирование языковых единиц: точность словоупотребления (значение слова, многозначность, стилистическая окрашенная лексика, синонимы, антонимы и т.п.), точность употребления устойчивых словосочетаний, морфологических единиц (существительных, прилагательных, глагола) точность употребления синтаксических единиц и т. д. Лишь в небольшом разделе “Функции языка права” (с. 2-3) автор касается специфики функционирования русского языка в юридической сфере, которая и определяет сдвиг предмета в сторону юрислингвистики; ср. следующий тезис: “Доводя волю законодателя до сведения юридических и физических лиц, право через язык целенаправленно воздействует на сознание людей, побуждает их вести себя должным образом. И это главное. Значит, основная функция языка права - функция долженствования” (с.2). Этот тезис мог бы послужить началом принципиального обсуждения вопроса о специфике юридического языка и речи, отделяющей их от естественного языка; на этом фоне можно было бы рассмотреть, каким образом модальность долженствования как феномен естественного языка “юридизируется” и становится качественно другим, правовым, феноменом. Однако данный тезис далее не развивается, он нужен лишь для подведения к традиционной риторике: “Для того, чтобы функция долженствования выполнялась грамотно и результативно, юристу необходимо владеть навыками культуры речи” (с. 3). Иными словами, специфика юридической речи не ставится здесь во главу рассмотрения языка и тем самым юрислингвистический предмет не выделяется как самостоятельный. Нет сомнения в том, что сугубо филологический подход к языку и речи юристики правомерен и важен, тем не менее мы полагаем, что глубокое влияние лингвистики на юридическую сферу возможно лишь при таком моделировании юридического языка и речи, которое исходит именно из их специфики как отправной точки теоретических описаний или практических рекомендаций. Такой подход и должен определять юрислингвистику. Чистая же лингвистика за точку отсчета берет сам язык (его закономерности и нормы) и рассматривает его функционирование хотя и в особой среде, но тем не менее в такой среде, в которой реализуются обычные нормы; они могут претерпеть определенные изменения в экстенсивно-количественном плане (скажем, появляются новые термины, активизируются или ослабляются в функциональном отношении определенные сферы лексики или синтаксические конструкции, вырабатываются новые смыслы у общенародных слов и т.п.); но качественные изменения норм, значений и т. п. трактуются исходя из первичной языковой основы, сохраняющей первичных норм, функций, значений, форм и - соответственно - роль моделирующего основания при рассмотрении юридического языка. По этой причине большинство из работ лингвистов в юридической сфере имеет лишь косвенное отношение к юрислингвистике. Например, во многих исследованиях юридические тексты выступают в роли обычного материала для лингвистического исследования, предметом которого выступает русский язык как таковой, сама же специфика, качественное своеобразие юридической сферы использования языка не становится непосредственным предметом исследования, выделение юридической сферы (подсистемы) языка как отдельности в таком исследовании не предполагается. То же самое касается рекомендаций лингвистов по оформлению текстов законов. Собственно лингвистические работы, предполагающие разработку принципов составления юридических текстов становятся юрислингвистическими, если они не ограничиваются общеязыковыми аспектами  и рекомендациями, но имеют в виду именно юридическую направленность текста, так или иначе выделяющую эти тексты из сферы действия обычных норм общенародного языка текстов, и предполагают особую нормативность, содержащую новое качество по отношению к нормативности общеязыковой.
Сказанным выше мы не хотели бы утверждать, что российские юридические тексты написаны уже не на русском языке, мы говорим лишь о том, что глубина преобразований русского языка дает основания рассматривать его функциональную юридическую разновидность как самостоятельную подсистему, составляющую автономный предмет исследования, подлежащий изучению отдельной лингвистической дисциплины.
Обратим внимание на следующее частное, но симптоматичное для рассматриваемого аспекта обстоятельство. Если работы, предполагающие участие специалистов по культуре речи в составлении юридических текстов или речей, вызывают регулярный интерес “чистых” лингвистов, то толкование готовых текстов и их отдельных компонентов (терминов, в частотности) в сферу внимания отечественных лингвистов (в отличие от зарубежных) попадает редко. Мы полагаем, что это связано с интуитивным ощущением того, что при толковании собственно юридических текстов происходит существенный отрыв от привычных для лингвистов презумпций; такие исследования значительно глубже приближаются к специфическому слою юридического языка (и, следовательно, к юрислингвистике), так как слова и тексты в них неизбежно толкуются  именно через призму закона (и соответственно - юридических понятий), по отношению к закону, его специфическому предназначению и содержанию, а не через общеязыковые значения (общелингвистический смысл здесь выступает лишь как исходный и в некотором смысле поверхностный пункт юрисгерменевтического анализа).
Тем не менее потребности правовой логики в юридических текстах реализуются на основе логики естественного языка, обусловленной необходимостью обслуживания потребностей обыденной коммуникации. Воля законодателя, объективируемая в тексте закона, должна быть приспособлена к закономерностям и нормам  естественного языка (и наоборот). Противоречие двух “логик” не может не создать особого драматизма в юридических текстах, ибо “исходный материал” естественного языка вовсе не предназначен для прямой “юридизации”, и  неизбежное проявление его специфики в правовых документах может оказаться не безболезненным для них. Элементы структуры (логики) естественного языка, попадая в юридический текст, в систему его значимостей, так или иначе “юридизируются”, и это может означать, что вольно или невольно (если иметь в ввиду волю законодателя) они приравниваются к собственно юридическим элементам. Не случайно поэтому, что они нередко требуют такого же юрисгерменевтического анализа, как и собственно юридические термины, выражения и т.п. Таково, например, толкование видовой семантики глаголов ПОЛУЧАТЬ и ПОЛУЧИТЬ, данное в заключении государственно-правового комитета Алтайского края по поводу приказа ректора об отчислении студентки, стремящейся получить второе образование: “Грамматическое толкование правовой нормы “каждый вправе на конкурсной основе ПОЛУЧИТЬ высшее образование”, а не ПОЛУЧАТЬ, позволяет сделать вывод, что данное право реализуется и обязанность государства считается исполненным фактом однократного его предоставления, тогда как слово ПОЛУЧАТЬ, исходя из его толкования, означает многократный процесс приобретения (в данном случае получения второго высшего образования)”. Возникает ситуация, в которой толкованию подвергается объективированная в законе своеобразная воля языка как первичная база толкования, ибо по отношению к воле законодателя может встать вопрос - насколько осознанно, специально значимо в юридическом плане (по отношению к закону об образовании) употреблял законодатель видовую форму глагола, а этот вопрос  не должен ставиться (что написано пером - не вырубишь топором; суров закон, но таков закон),  не может ставиться, в силу того что он не может  быть решен в принципе, ибо нет такого инструмента, чтобы отделить  непроизвольное (или даже случайное) использование слова, формы слова от преднамеренного использования. Таким образом “воля языка”, реализованная в тексте закона, требует от юриста, толкующего закон, определенного уровня метаязыковой (лингвистической) компетенции. Каковым должен быть этот уровень - вопрос, вероятно, открытый. Та же видовая семантика русских глаголов столь многообразна, неоднозначна и глубока (особенно при ее реализации в тексте), что ее проблема является по сути “вечной проблемой” лингвистики (ср., например, [Долгопольский, 1963; Падучева,1996; Шатуновский, с.309-360]). Скажем, лингвистам хорошо известна проблема нейтрализации видовых оппозиций (например, вопрос где вы купили хлеб? в смысловом отношении равен вопросу где вы покупали хлеб?), и если уж давать подлинное грамматическое толкование фразы из конституции “каждый вправе ПОЛУЧИТЬ высшее образование”, то следует, вероятно, рассмотреть (=рассматривать!) ее и в этом аспекте.
В свете всего сказанного понятно, что для лингвистики наибольший интерес представляют работы тех лингвистов, в которых при глубоком понимании особенностей устройства и функционирования естественного языка специфика юридического языка рассматривается как исходный принцип его описания. Такова, например, статья Ч. Дж. Филлмора “Об организации семантической информации в словаре” [Филлмор, 1983]. Автор в ней исходит из посылки, сформулированной в итоге обсуждения: “...Юридический язык представляет интерес для лингвистов как самостоятельная система” (с. 58). Несколько выдержек из этой статьи: “...Юридический язык обладает собственными семантическими закономерностями” (с. 52); “Семантика специальных терминов юридического языка основана на условных определениях. В некотором смысле юридический язык демонстрирует нам "списочную семантику", доведенную до безрассудства” (с. 52); “...различие между simpl assault ‘простое применение насилия’ и caggravated assault    ‘применение насилия, повлекшее за собой тяжелые последствия’ зависит от того, подверглась ли жертва насилии госпитализации и продолжалась ли эта госпитализация менее или более 72 часов” (с. 53). Такого рода специфика “жесткой” семантизации терминов в юриспруденции дает основание автору поставить вопрос о глубине различий семантики слова естественного языка, принципиально не обладающей такой жесткостью, и этого же слова в юридическом языке: является ли юридический подъязык “в конце концов естественным языком”, и поэтому “теория лингвистической семантики должна содержать принципы объяснения и такого рода систем” или же “юридический подъязык - это некий искусственный язык, и лингвистам незачем тратить на него свое время” (с. 56). Применительно к отдельным словам-терминам в их лексикографическом аспекте это означает, должны ли давать юристы свои собственные определения, не считаясь с лингвистическими определениями естественно сложившихся значений, считать ли значения терминов первичными, “единственно правильными”, а все прочие - бытовыми; “или же нам следует считать, что одно и то же слово в одном и том же значении может иметь разные семантические описания (все в одинаковой мере правильные), служащие разным целям?” (с. 56). Последняя точка зрения представляется нам более предпочтительной для юрислингвистики (и соответствующим современным представлениям о функциональных разновидностях языка); такая точка зрения не разрывает язык на совершенно автономное подсистемы, но и не затушевывает их качественных различий. Юрислингвистика в этом смысле удовлетворяет “необходимость преобразования прототипной семантики в списочную” (с. 56). В конце статьи автор отвечает на поставленные в начале вопрос о специфике двух языков: “Юридический язык в одних отношениях подобен обычному языку, а в других отличается от него” (с. 58) и предлагает лингвистам исследовать их различия именно в этих отношениях.
Особую значимость для понимания юридических текстов имеет прагматический анализ. Ср., например, статью [Губаева, 1994], в которой отмечается наличие особых прагматических установок, характеризующих мышление и речевое поведение юристов, существенно отличающихся в этом аспекте от установок неюристов. Таким образом, специфика юридической речи захватывает не только поверхностные уровни речевой деятельности, но и проникает в сферу ее прагматики, пресуппозиционной основы и собственно мышления. Особую роль для юрислингвистической прагматики играет анализ модальности (ср. приводимый выше пример из судебного процесса над Н. Бухариным и из нашей статьи в разделе 3).<…>
Таким образом, предмет юрислингвистики, органически вырастая из лингвистического предмета, “дорастает” до состояний, не выводимых в полной мере из естественного языка; несмотря на обычную для лингвистики постановку вопроса об еще одном (в данном случае - юридическом) социолекте, в нем - юридическом социолекте - явственно обнаруживаются такие специфические черты функционирования русского языка, которые не могут быть квалифицированы лишь как его количественно-экстенсивные функциональные отличия. Юридическая сфера обусловливает глубокие качественные изменения естественного языка, которые и обосновывают необходимость и возможность выделения юрислингвистики как самостоятельной лингвистический отрасли знаний.
Покажем специфику юридической формы бытования языка на примере юридической семантизации слов, детерминируемой жесткими рамками канонов правосудия сталинской эпохи. Ср. следующий диалог знаменитого прокурора того времени и не менее знаменитого подсудимого. ВЫШИНСКИЙ: Я спрашиваю не вообще о разговоре, а об этом разговоре. БУХАРИН: В “Логике” Гегеля слово “этот” считается самым трудным... ВЫШИНСКИЙ: Я прошу Суд разъяснить обвиняемому Бухарину, что он здесь не философ, а преступник, и о гегелевской философии ему полезно воздержаться говорить, это лучше будет прежде всего для гегелевской философии...  БУХАРИН: Он сказал “должны”, но смысл этих слов не “зольден”, а “мюссен”. ВЫШИНСКИЙ: Вы вашу филологию оставьте. Должен по-русски - это должен. БУХАРИН:  “Должен” имеет в русском языке два значения. ВЫШИНСКИЙ: А мы хотим иметь одно значение. БУХАРИН: Вам угодно так, а я с этим имею право не соглашаться... ВЫШИНСКИЙ: Вы уже привыкли с немцами вести переговоры на их языке, а мы говорим на русском языке...” [Раскрытый заговор, c. 375-376]. За стилевыми признаками дискурса судебного процесса сталинской эпохи явственно проступает определенная направленность юридической герменевтики вообще как особого “способа поведения” языка, требующего его подведения под букву (или дух?) закона, которая и определяет внутренний конфликт данного диалога: подсудимый апеллирует к общеязыковым закономерностям функционирования слов в текстах (нужно полагать, обычных, не юридических), прокурор квалифицирует его речь в рамках судебного процесса, процессуальные документы рассматривает как юридические тексты и стремится навязать им соответствующую однозначность (“жесткость” семантизации).
Другой, противоположный по направлению (а именно: от закона к языку), аспект юридической герменевтики - толкование юридических терминов, высказываний, положений, фиксируемых в юридических документах разного ранга. Так, например, в октябре 1998 г. А. Чубайс подал иск на ведущего телевизионной программы С. Доренко; суд принял решение в иске отказать на основании того, что его высказывания были признаны оценочными, на что, нужно полагать, имеет право журналист, а не утверждающими. В статье журнала “Российская юстиция” [Казанцев, Коршунов, 1998] обсуждается вопрос о содержании и объеме терминов СВЕДЕНИЕ и МНЕНИЕ, имеющих место в юридических документах, от которых прямо зависит конкретное судебное решение. Таким образом, мы видим, что традиционные лингвистические понятия в юридическом языке разворачиваются в другой плоскости, пока мало известной лингвистам. Скажем, традиционные лингвистические понятия  “экспрессивная лексика”, “ненормативная лексика” или “оценочная лексика” могут успешно функционировать в языке права лишь в том случае, если будут спроецированы (причем достаточно жестко, определенно) на шкалу “инвективное/ неинвективное”, а данная (шкала) в свою очередь - увязана со статьями законов, регулирующих права личности на защите чести и достоинства.
Возникают вопросы, важные для взаимоотношений лингвистики и юриспруденции. Например, следующие. Могут ли быть подобные проблемы квалифицированно решены без участия лингвистов и не грозит ли юриспруденции отказ от услуг лингвистов отрывом юридического языка от общенародного, превращением его в особую знаковую условность, отделенную от реальной языко-речевой действительности, наподобие Игры в бисер в Касталии, изображенной Г. Гессе в своем бессмертном романе?  Можно поставить   вопрос и более остро: такой отрыв - угроза это или благо? Для того, чтобы данная необходимость (балансирование между полюсами) была благом, и должна, на наш взгляд, существовать юрислингвистика. Ее предназначении мы видим как раз в том, чтобы лингвистика, с одной стороны, препятствовала процессам, в ходе которых стремящееся к “чистоте” право превалировало бы над законами естественного языка, а с другой стороны, чтобы “снобизм” лингвистов не только не был бы препятствием совершенно необходимым для нормального функционирования права моментов абстрагирования от всех размытостей, приблизительностей, аллюзий, фоновых знаний и т.п. естественного языка, но, напротив, участие лингвистов в правотворчестве способствовало бы оптимальному переводу естественного языка на язык юридический, в определенной (а именно – существенной: неизбежной и необходимой) мере условный по отношению к языку естественному. Последний момент “чистой” лингвистике признать трудно, но ее задача состоит не в отрицании условностей юридического языка, а в преодолении тенденции к их абсолютизации. Такой баланс должен устраивать бы обе стороны: и лингвистику, и юриспруденцию - и в этом заключается одна из главных теоретических и практических целей юрислингвистики.
Относительная условность такого языка, разумеется, необходима. Й.Хейзинга убедительно вскрыл глубокую связь игры и правосудия, подчеркнув тем самым некоторую оторванность языка (правил) правосудия от непосредственной (“серьезной”) действительности [Хейзинга, 1992]. Необходимость специфического обобщения отношений в реальной жизни является причиной условности юридического языка. Определение границ такой необходимости (определенной степени условности) - одна из важнейших проблем юрислингвистики. Аналогию таким функциональным мутациям языка может послужить язык художественной литературы, в котором используется общенародный языковой субстрат, но на его основе формируется достаточно условное по отношению к нему системное образование. Так, Е.В. Падучева, касаясь специфики нарратива - повествовательной художественной речи, отмечает, что “изменение правил интерпретации языковых элементов в нарративе по сравнению с разговорным дискурсом мотивировано изменением условий коммуникации - особым коммуникативном режимом функционирования языка” [Падучева, 1996, с.199]. Нарратив и лирика, по мнению данного автора, представляют собой “разные виды условностей (возведенные в норму) и разные наборы допустимых стратегий интерпретация определенных языковых элементов” (там же) /выделено нами. - Н. Г./. Интересную попытку сопоставления предметов (и способов их описания) юриспруденции (лингвоюристики) и литературоведения сделал С.С. Алексеев, возразивший А.А. Ушакову по поводу правомерности использования в первой литературоведческих терминов и понятий (типа “тема”, “идея”, “сюжет”). “Распространение понятий - полагает известный теоретик права, - сложившихся применительно к анализу художественных произведений, на правоведение может ... исказить природу нормативных актов... Интеллектуальный момент в содержании права носит подчиненный характер по отношению к волевой стороне, и поэтому, думается, здесь нужен специфический подход, принципиально отличающийся от подхода к литературным художественным произведениям” [Алексеев, 1982, с. 288]. Последнее замечание исключительно значимо для понимания семантической и прагматической специфики юридического языка: воля, долженствование - краеугольные презумпции законотворчества и толкования законов, и, как следствие, - речевой деятельности и ее продукта (текста) в юридической сфере. Трудно не согласиться с такой постановкой вопроса: специфика предмета обусловливает специфические подходы к его изучению. Тем не менее отсутствие ограничений в экстраполяции такой специфики, превращение ее в систему условных значимостей вряд ли способствует жизнестойкости таких систем, и коль скоро исходный субстрат юридического языка (в разговорном, литературном, научном или художественном статусе) существует и необходим, то необходимы и аспекты их изучения “от общенародного языка - к юридическому”, “от юридического языка к общенародному”.
Нелишне заметить, что в данном плане (в плане соотношения генетической основы и ее функциональных трансформаций) подобная постановка проблемы имеет место и при изучении вопросов взаимодействии канонизированного права с обыденной моралью. Юристы и философы нередко задаются вопросом, в какой мере первая должна (или может) соответствовать или не соответствовать второй.
Классической лингвистике, разумеется, ближе та точка зрения, согласно которой мотивирование юридического языка языковой практикой (опосредованно - и теорией языка) означает одну из гарантией легитимности написанных на этом языке законов и реального повседневного воздействия этих законов (в их теоретическом и практическом статусе) на общество. В этом мы также видим одно из важнейших обоснований выделения юрислингвистики в самостоятельную отрасль знаний: она в пределах свой компетенции может способствовать взаимодействию общества и юридических институтов и установлений.

3. Некоторые проблемы “юридизации” языка: языковые нормы и закономерности  в системе права

Рассмотрим на конкретных примерах некоторые аспекты “юридизации” законов и норм естественного языка и - соответственно - проблемы участия лингвистики в этом процессе.
1. Языковые проблемы межгосударственной и федеральной политики сейчас относятся больше к языковому аспекту политики и права, чем юридическому аспекту языка, хотя, разумеется, эти аспекты одного явления  неразрывно связаны (см. об этом, например [Алпатов, ; Мечковская, 1986]). Лингвистическая компетенция в решении этого вопросе в сложившейся политической практике пока вряд ли востребованна, хотя в принципе апелляция к языковым законам, в частности к закономерностям межъязыковых контактов, была бы вполне уместной. Скажем, причина недавней кодификации русских написаний ТАЛЛИНН (с двумя Н), произношения и написания АЛМАТЫ (вместо АЛМА-АТА), ТЫВА (вместо ТУВА) и т.п. является сугубо политической, изменение норм осуществлено без учета лингвистического аспекта проблемы. Лингвистика здесь свидетельствует о естественности (=языковой законности, точнее - закономерности) приспособления иноязычных слов и их разнообразных изменений в устной и письменной формах при вхождении в другой язык. С точки зрения лингвистики, странными выглядели бы попытки изменения сложившегося произношение и/или написания ПАРИЖ на ПАРИ, ЛОНДОН на ЛАНДОН, РИМ на РОМА какими бы политическими, нравственными и т.п. мотивами они ни были вызваны; имена ПАРИЖ, ЛОНДОН, ДАНИЯ, НЕМЦЫ, ЧЕЧЕНЫ - историческое достояние данного языка, а то или иное несоответствие их самоназваниям языка-источника  лингвисту видится, скорее как естественная норма межъязыковых контактов, чем как противоправный факт, подлежащий незамедлительному исправлению.
“Чистому” языковеду трудно понять достаточность естественно-языкового обоснования лингвистических претензий Греции к Македонии по поводу “незаконности” названия МАКЕДОНИЯ, восходящего именно к греческой истории: ему (языковеду) хорошо известна необходимость такой стороны имени, как условность его внутренней формы (тем более этимологической), поэтому сочетания, скажем, словарь (от СЛОВО!) морфем (не СЛОВ!) или синтаксический словарь его не возмущают, он  просто констатирует, что данный языковой феномен - катахреза - объективная реальность языка, не противоречащая его семиотической природе. Факты смещений имен в денотативном, временном и географическом пространствах настолько типичны для всех языков мира, что спор о законности “чужого” имени (скажем, этнонима ИНДЕЙЦЫ), тем более закрепившегося исторически, представляется ему лингвистически малообоснованным. Общеизвестно положение Ф. де Соссюра о двух противоположно направленных тенденциях в языке - мотивированности и немотивированности. В соответствии с ними обыденное языковое сознание необходимо устроено таким образом, чтобы уметь не замечать прямой смысл внутренней формы имени, который, однако, сохраняет способность актуализироваться при выполнении специальных, чаще всего экспрессивных, задач (данные обстоятельства вырабатывают у внутренней формы возможность фонового воздействия на языковое сознание реципиента имени [Голев, 1997; Толкунова, 1998]), и, нужно полагать, это воздействие и имеет в виду греческая сторона, протестуя против “незаконности” имени МАКЕДОНИЯ). Чем более устойчиво имя, тем слабее суггестивный эффект воздействия его внутренней формы, и это требует от законов, регламентирующих функционирование имени в данном аспекте, учета степени различных факторов, в том числе и устойчивости, закрепленности имени.
Сказанное означает, что проблема законности имени нуждается в специальной экспертизе в каждом конкретном случае. Например, без специального исследования трудно сказать, есть ли юридические основания для решения вопроса о законности или незаконности названий газет “КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА”, “МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ”, которые комсомол сейчас не представляют, лингвистических же оснований законности, видимо, больше: качественное изменение денотата в естественном языке не является причиной изменения его (условного по природе!) имени. Можно как угодно решать известную апорию о том, останется ли корабль Ясона тем же самым кораблем или станет уже другим кораблем, если во время плавания будут постепенно сменены все его составные части - в любом случае законность его исходного имени - “АРГО” - не будет вызывать сомнений. Политический блок “ЯБЛОКО” назван по фамилиям его основателей: Явлинского, Болдырева, Лукина, но вряд ли Болдырев, вышедший из этого блока, имеет какие-либо лингвистические основания для требования о выключении “его буквы” из названия “ЯБЛОКО”.
2. Далее остановимся на некоторых конкретных юрислингвистических проявлениях языковых антиномий “статическое - динамическое”, “стабильное - изменчивое”, “пуристическое - творческое” и т.п., в рамках которых пользователи языка реализуют свои права и обязанности “пользования”.
Лингвисты любят приводить диалог Алисы и Шалтая-Болтая, придуманный Л. Кэроллом в “Алисе в Зазеркалье”:
•	Когда лично я употребляю слово, - все так же презрительно проговорил Шалтай-Болтай, - оно меня слушается и означает как раз то, что я захочу: ни больше, ни меньше.
•	Это еще вопрос, - сказала Алиса, - захотят ли слова вас слушаться.
•	Это еще вопрос, - сказал Шалтай, - кто здесь хозяин: слова или я.
Ситуация эта отнюдь не сказочная, реальных проявлений субъективных претензий пользователей русского языка на свободу в практике использования языковых норм (в том числе в семантической сфере) несть числа. Вот как объясняет один из авторов “Московского комсомольца” (1998, №49, с. 15) свое словоупотребление: “Балбесы - мое любимое словечко, которым я обычно именую людей, не всегда поступающих разумно... Без особых напряжений я могу применить этот термин к близким мне людям, по отношению к себе... Сегодня я могу сказать: “Работники Центрального банка - балбесы, взяли и допустили падение курса рубля”.
В связи с подобными случаями естественным образом возникает вопрос о границах прав личности (носителя языка, языкового коллектива) на изменения тех или норм языка и прав личности использовать язык в неизменном, нормативно закрепленном виде. Рассмотрим это на ряде примеров, иллюстрирующих отношение личности к своей фамилии и отношение личности к языковой среде. Остановимся в связи с эти аспектом на его частном проявлении, представленном в проблеме “личность и ее фамилия”.
Однажды мы присутствовали при споре учителя-словесника с человеком, который настаивал на том, что его фамилия (БАЯН) не склоняется. При этом довод, подкрепленный справкой из учебника по русскому языку о том, что такого рода имена нормативно (и системно) склоняются, не возымел на него никакого действия: “В нашей семье никто не склоняет нашей фамилии - и это наше право!”. История, часто возникающая с ударением фамилий: в сущности неясно, можно ли, скажем, потребовать у носителя фамилии “СТОЛЯР” ставить ударение на втором слоге (по орфоэпическим нормам), если он привык называть себя с ненормативным ударением на первом слоге или потому, что его все так называют. При этом мы сознаем, что само понятие “потребовать” здесь, по сути, не имеет ни фактического, ни юридического реального содержания и относится к области гипотетической (в нашем контексте следовало бы сказать - “нуждается в юрислингвистическом обосновании”).
Пока подобные вопросы принято относить преимущественно к области культуры, а не права. В этом смысле орфографический аспект, связанный с официальными документами, “более правовой”, причем юридические нормы оказываются сильнее языковых: примеров узаконенных в фамилии нарушений орфографических норм более чем достаточно. Например фамилия известного писателя ПОДЪЯЧЕВ везде пишется с Ъ, хотя требуется Ь (ДЬЯК, ПОДЬЯЧИЙ); на одной кафедре Алтайского университета работали ЧЕРНЫШОВА и ЧЕРНЫШЕВА; известны двоякие написания, не подлежащие исправлениям - ЛИСИЦЫН и ЛИСИЦИН и т. д.
Интересен следующий пример из повести В. Тендрякова “Свидание с Нефертити”, в котором языковая сторона естественным образом согласуется с юридической:
•	“Фамилия?” - спросил парня комендант
•	“Мыш без мягкого знака” - пояснил парень.
В данном случае, фамилия, восходящая к прозвищу МЫШЬ, становясь официальным именованием, обретает грамматические (а вслед за ними и орфографические) приметы последнего, которые далее обретают юридическую законность.
Заметим в связи с этим, что язык во многих сферах дифференцирует официальное (юридически оформленное или нуждающееся в таковом оформлении) и неофициальное, по-разному его маркирует и функционально закрепляет в своих нормах. Прозвища МЫШЬ, ЛОСЬ и т.п. и фамилии МЫШ, ЛОСЬ - для языка качественно разные лексемы. Первые недифференцированы как мужские и женские именования, вторые в данном отношении дифференцированы на грамматическом уровне по признаку склоняемости (прозвище МЫШЬ склоняется и поэтому не требует упразднения Ь, даже если обозначает мужчину; склоняется и женское прозвище МЫШЬ) . Все это - яркий пример эволютивного характера перерастания естественных норм языка в юридические нормы, то есть процесса их “юридизации”. Возникает вопрос - готова ли юриспруденция учитывать все эти закономерности функционирования разных типов именований человека?
Говоря о согласовании юридической и лингвистической сторон канонизации имен, стоит остановиться на псевдонимах. Здесь свобода от нормативных требований языка весьма высока. Вряд ли носитель фамилии “ПУШКИН” может потребовать завершать ее знаком Ъ или ставить в середине фамилии знак препинания. Для псевдонима подобного рода вычурности весьма распространены. Однако и здесь свобода не беспредельна и необходимость ограничений (в том числе юридических) очевидна. Так, например, 20 ноября 1998 г. в программе “Времечко” был показан сюжет “из зала суда”: поэт, литературовед, преподаватель МГУ, специалист по Достоевскому Игорь Волгин подал в суд на автора бульварных детективных романов, взявшего имя и  фамилию поэта в качестве псевдонима. И. Волгин, который посчитал себя понесшим моральный ущерб (насмешки и т. п.), расценил такую номинацию как “литературный бандитизм”. Романист отверг обвинения, сославшись на то, что взял распространенную фамилию, не подозревая о существовании такого поэта, как И. Волгин. Адвокат поэта с грустью констатировал, что российское законодательство никак не регулирует “взаимоотношений издателя и имени”, как он сказал тележурналистам и суду не на что опираться в своем решении. С нашей точки зрения, юрислингвистическая экспертиза, отсылая законодателей и “законопотребителей” к языку и, следовательно, к “собственно лингвистике” (антропонимике), может и должна апеллировать к устойчивым моделям и традициям псевдонимизации в русском языке (см., например: [Унбегаун, 1995; Голомидова, 1998, с. 82-140]), т.е. к закономерностям самого языка. Проблемы же юристов - определить ответственность автора, издателя, меру морального ущерба и т.п.; задачи лингвоюристов - перевести данные понятия на юридический язык и толковать законы, регулирующие взаимоотношения участников номинативной ситуации, сквозь призму юридических понятий и терминов, других законов и, может быть, прецедентов.
Другой вариант той же проблемы - противоречий прав носителя языка на языковое творчество и прав языка на соблюдение его норм - иллюстрирует следующий пример. Автор жаловался в прессе на редактора  его рассказа, который он (автор!) хотел завершить не точкой, а запятой (вопреки языковым нормам), но редактор такой вольности не пропустил. Вот букет вопросов для юрислингвистики: а имел ли право (какое - творческое, языковое, юридическое?) автор на изменение норм языка?; имел ли право (какое?) редактор лишить такого права автора?; какую роль в решении подобных вопросов играют интересы читателя, должны ли их учитывать автор, редактор, корректор? можно ли говорить, например, что редактор обязан защищать эти интересы?
Еще один пример на эту тему в, казалось бы, противоположной направленности, связанной не с нормативными новациями в русском языке, но сохранением старых, изживших себя норм. Во всех современных изданиях Пушкина первая строка 15-ой строфы 1-ой главы “Евгения Онегина” пишется так: “Бывало, он еще в постеле....”. Вопросы для исходной, сугубо лингвистической, экспертизы: есть ли здесь нарушение норм; если есть, то каких: орфографических, грамматических, стилистических; какую функцию “вменено выполнять” нарушению нормы  в данном тексте и выполняется ли эта функция реально при обычном чтении текста). Более сложный лингвистический вопрос: оправдывает ли стремление зафиксировать в данном конкретном случае былые состояния русской грамматики (и соответственно норму написания) тот факт, что непривычное написание мешает формированию устойчивых орфографических норм у современного читателя и препятствует автоматическому чтению, как раз и опирающемуся на современные нормы. Такие вопросы естественным образом трансформируются в юрислингвистические: имеет ли право издатели на изменение грамматико-орфографических норм (по крайне мере до того периода, пока лингвисты не ответят на возникающие в подобных случаях вопросы наподобие  тех, которые были заданы выше), не есть ли это произвол по отношению к языку? Более общая постановка вопроса: нуждается ли язык в правовой защите (как природа в экологическом праве)
* * *
Таким образом, во многих языковых нормах (особенно кодифицированных) содержатся в той или иной мере правовые элементы и при общественной необходимости они могут быть юридически закреплены. Но принципы такого закрепления должны устанавливаться лишь с учетом языковых закономерностей и норм. Последние, нужно заметить, во многих случаях сами нуждаются в конкретно-исследовательском и общетеоретическом изучении. Так, например, говоря о псевдонимах, М.В. Голомидова указывает: “Вследствие неоднозначности трактовок понятие псевдонима “пульсирует”, то расширяясь, то сужаясь в объеме. Нельзя не признать, что разноречивость определений оправдана феноменологическими свойствами самого явления, которое в каждой языковой культуре вырастает на уникальном сплаве национальной духовности, которая в стихии своего языка вступает в сложные отношения с другими антропообозначениями...” [Голомидова, 1998, с.82].
3. Рассмотрим далее некоторые юрислингвистические проявления аспектов “личность в языковой среде” и “защита прав потребителей языка”.
Обратимся к анализу следующей, реально имевшей место ситуации. Пожилой человек в троллейбусе, видя из окна рекламу кока-колы, прочитывает латинские буквы слова COCA-COLA  как кириллические буквы и спрашивает: “Что такое соса?” Девушка, сидящая рядом, презрительно объясняет, что это не “соса”, а “кока”. Пожилой человек возмущается: “Почему я должен в своей стране, России, читать не по-русски? Почему я должен изучать чужой язык, чтобы читать надписи на своих улицах?” Этот человек, по сути, поставил важнейший лингвоправовой вопрос, который мы предлагаем обозначить термином “лингвистическая дискриминация”. Можно выделить два типа лингвистической дискриминации - упомянутая выше политико-правовая, когда живущие на территории люди “нетитульной” национальности испытывают дискриминацию через языковое ограничение (что случилось в ряде бывших республик СССР), и обиходно-правовая, когда человек, находясь в родной стране и в родном городе, оказывается исключенным из полноценного коммуникативного акта, поскольку  вынужден находиться одновременно в нескольких семиотических системах, на что он, так сказать, согласия не давал. Человек может оказаться в ситуации коммуникативной неудачи не по своей воле, а  в силу того, что кто-то переименовал привычный ему  топонимический объект. Возникает вопрос, имеет ли право человек на участие в именовании  или переименовании важных для него объектов его жизненного пространства или же это прерогатива чиновников, могущих осуществлять номинативные акты такого рода без согласования с общественным мнением и лингвистической наукой?
Можно поставить вопрос шире - о правовой защите языковых норм, точнее о защите прав человека на неизменность норм (или, по крайне мере, права на участие носителей языка в таковом изменении) и в соответствии с этим - их  права на коммуникативный комфорт. К примеру, в некоторых изданиях в связи с компьютерным набором фактически упразднены устоявшиеся правила переноса (уже можно: ПЕР-ЕНОС, П-ЕРЕНОС, ПЕРЕНО-С и т.п.). Разумеется, никакой экспертизы по поводу того, насколько нарушаются при этом интересы читающих, не проводилось, их мнение не учитывалось. Точно так же можно поставить вопрос о “законности” (и собственно языковой, и правовой) сохранения прошлых орфографических норм написания в современных изданиях, практикующегося в изданиях классиков: Державина (СНИГИРЬ, МЕЧЬ) Пушкина (Бывало, он еще в постеле; И, верный посох мне вручив, не даст блуждать мне вкось и вкрив; “Надинька”), Салтыкова-Щедрина (ПИСКАРЬ) и т.п. Вряд ли тем самым достигается цель создания колорита эпохи (избирательные возможности орфографии в этой области ничтожны), зато нарушение права читателя на комфортное для него чтение текстов, неотделимое от нормативности языка, равно как и защита самого языка (экологии языка), для которого нормы есть способ естественного существования в такой же мере, как чистый воздух и вода для биосферы.
Мы хотим поставить вопрос об особом виде прав человека - лингвистическом праве, которое может стать составной частью зафиксированных в международных документах прав человека. Это право состоит из нескольких компонентов: уже упомянутое политико-правовое как одна из сторон национального права; номинативное право - право на участие в именовании и переименовании топонимических и других объектов; комплекс “прав на имя”, о которых сказано выше; право на лингвистическую экологию, по которому человек не должен оказываться во враждебной языковой среде, в которой он унижен как якобы недостаточно культурный и малообразованный гражданин, в которой он терпит коммуникативный ущерб (из этого права вытекает и право на языковой пуризм), в которой он оказывается оскорбленным грубой, вульгарной, иногда даже обсценной лексикой как в обыденной жизни, так и в СМИ, которые становятся в последнее время основным источником или проводником такого монстра социальной психологии, как речевая агрессия и лингвистическое манипулирование общественным сознанием. Здесь право на лингвистическую экологию часто пересекается с правом на защиту чести и достоинства человека.
Проблема обсценной (иначе - ненормативной, нецензурной, непечатной, несалонной, матерной и т.п.) лексики - одна из наиболее актуальных для юрислингвистики в данном аспекте. Значимость этой проблемы значительно повышается в связи с процессами либерализации нашего общества, одним из следствий которой (вряд ли однозначно позитивным) является широкое проникновение ранее табуизированной или полутабуизированной обсценной лексики в печать и на телевидение. Достаточно указать ряд широко разрекламированных художественных произведений типа романов Э. Лимонова, В. Дорофеева, на публикацию стихотворных текстов Баркова и “забавных” сказок Афанасьева, бесконечное издание “несалонных” анекдотов, активизация в литературе и прессе блатной тематики и т.п.  Весьма заметен факт активизации в этой области лексикографии. Некоторые издания в коммерческих целях по сути заигрывают с читателями, эксплуатируя их извечный интерес к запретному плоду, подаваемому в обертке научных (прежде всего лексикографических) трудов.
Следует заметить, что проблема осознается обществом, она широко представлена в прессе и на телевидении на общественных дискуссиях разного статуса, где часто говорится о месте бранной речи в нашей жизни; ставится она изредка и юристами в связи с вопросами нарушений общественного порядка и защитой чести и достоинства человека. Сама эта разноголосица говорит о многоаспектности  проблемы и о необходимости комплексного исследования ее  в рамках синтетических дисциплин, в том числе и в первую очередь - юрислингвистики и лингвоюристики (о последней см. [Понимание чести и достоинства, 1997]).
Юридическая регламентация обсценной лексики - проблема исключительной сложности. Достаточно заметить, что многими участниками дискуссий склонность русских к “ядреному слову” рассматривается чуть ли не как их национальная черта (достойная уважения?), причем их доводы приобретают особый вес, когда они начинают апеллировать к национальной элите, которая в лице некоторых своих представителей, начиная с высших руководителей страны и кончая творческой интеллигенцией, не прочь “крепко выразиться”.
Каковы возможности лингвистики в этом непростом деле? На наш взгляд, она здесь просто не готова к рекомендациям юридического характера. Имеющиеся работы собственного лингвистического содержания носят академический характер. Для юрислингвистики здесь, как мы уже отмечали выше, были бы важны работы, в которых содержалась бы классификация обсценных слов по степени их инвективности, основанная на данных экспериментов, типологическое описание сферы и ситуаций их употребления и частотности, изучение традиций употребления в русском национальном обществе (например, через опросы общественного мнения; принципиально важно дать социолингвистическую и психолингвистическую типологию носителей русского языка по признаку отношения их к обсценной лексике в процессе ее употребления и восприятия). Особую роль для юрислингвистики могло бы сыграть психолингвистическое изучение воздействия обсценной лексики при ее восприятии различными слоями носителей языка - от этого зависит ее квалификация в аспекте лингвистической экологии, лингвистической дискриминации, и - в конечном итоге - сама возможность юридической регламентации нецензурных слов. Необходимость же регламентации очевидна: если определенная часть русского общества испытывает унижение и стресс от матерщины, то юриспруденция обязана защитить ее лингво-экологическое право. Большое значение могла бы сыграть разработка вопроса о связи употребления обсценной лексики с понятием речевой агрессии. Ср.: “Вновь возникшие сегодня условия жизни человечества категорически требуют появления такого тормозящего механизма, который запрещал бы проявления агрессии не только по отношению к нашим личным друзьям, но и по отношению ко всем людям вообще” [Лоренц, 1994].
4. Существует немалое число специальных языковых проблем, выходящих в юридическую сферу. Одним из примеров таковых представляет узаконивание русского языка в качестве критерия таких важных социальных действий, как получение диплома о среднем образовании, поступление в вуз и т.п.  Языковая сторона этого вопроса заключается в содержании выпускных и вступительных экзаменов и ответственности специалистов в его отборе. Прежде всего речь идет о критериях его отбора и критериях оценок. Некоторые их них настолько канонизировались, что кажутся само собой разумеющимися, хотя лингвистической экспертизы по сути не проходили. Речь идет прежде всего о той роли, которую стала играть в обществе орфографическая и пунктуационная грамотность. Данный критерий - “единственный, имеющий юридическую силу: лица, допустившие в экзаменационном сочинении или диктанте количество ошибок, превышающее установленный минимум, не могут поступить в вуз, в колледж, не получают аттестат, диплома” [Львов, 1995, с 52]. Автор данной цитаты не усомнился в правомерности придания орфографии и пунктуации столь большой юридической силы, и, разумеется, у него не возникло и вопросов о том, кто и почему установил именно такой порог допустимых ошибок. Однако есть все основания считать подобные вопросы открытыми. Резонов для сомнений здесь много. Один из них высказал школьный преподаватель русского языка на страницах газеты “Первое сентября”: “Из года в год, на каждом  педсовете я говорил..., что ставить детям двойки за орфографию...противоестественно. Аморально, противоестественно и, если хотите, противоправно! ...Почему противоправно? Да потому, что ставя двойку за грамотность, мы нарушаем один из важных законов дидактики: оцениваем не усилия, не труд, не прилежание и старательность детей, а их неспособность..” (выделена нами - Н.Г.) [Александров, 1996]. Иными словами, знание орфографических правил еще не делает человека грамотным; нужны определенные психические способности, специально развитое внимание и т.п.; их отсутствие не должно вести к юридической ответственности.
Орфография - отнюдь не самый важный показатель культуры (в том числе и речевой), ума, знаний и т.п. Однако она выдвинулась на первый план в социальной жизни нашего общества и в менталитете его рядовых представителей. И причина этому, как ни странно, - легкость формализации проверки и однозначность полученных результатов. Перевод живого русского языка на юридический здесь осуществлен самым примитивным образом в ущерб самому языку, обществу в целом. Такой перевод, оторванный от “жизни” (=реальных коммуникативных значимостей), становится отягощающим фактором в реализации права человека на образование.
5. Существует немало проблем, в которых лингвистическая экспертиза юридических вопросов означает по сути лингвистическое исследование. Например, разработка методики сопоставления текстов в связи с квалификацией вторичного текста как плагиата или его отсутствия. Ср., например, экспертизу по делу о плагиате, возбужденному С. Серпинским, впервые переведшим роман австралийской писательницы К.С. Причард “Золотые мили”, против переводчицы Т. Озерской, опубликовавшей второй перевод того же романа. С. Серпинский счел второй перевод плагиатом. Экспертизу провел Московский институт иностранных языков, причем для этого потребовалось настоящее исследование, включающее эксперимент [Долгопольский, 1963, с.268]. Весьма частотный и многообразный по содержанию аспект юрислингвистики, лингвоюристики, юриспруденции и политологии связан с необходимостью оценки адекватности перевода. Свежий и весьма типичный  пример: бывший министр А. Кох в телевизионной передаче “Герой дня” (11 ноября 1998 г.) жалуется на известного журналиста А. Минкина, который, по словам А. Коха, излагая русским читателям содержание его интервью в зарубежной прессе путем произвольного выдергивания цитат и их комментирования, довольно часто придавал им совсем другой смысл, нежели тот, который имел в виду сам автор.
В область судебной криминалистики выходят вопросы идентификации автора анонимного текста по тем или иным языковым его параметрам (особые проблемы - идентификация автора текста по голосу или почерку). К этой же области относится задача восстановления текста по оставшимся фрагментам или расшифровки криптограмм, созданных на основе естественного языка.
Исключительно важна юрислингвистическая и лингвоюридическая разработка вопросов, связанных со специально организованным суггестивным функционированием языка, манипулированием языковым механизмом для достижения тех или иных (далеко не всегда благородных и законных) целей. Политика (выборы, пропаганда), реклама, (псевдо)психотерпия - вот далеко не полный перечень сфер возможного нечестного использования языка. Юрислингвистический и лингвоюридический аспекты каждой из этих сфер образуют особые подсистемы, требующие специальных теоретических и научно-практических разработок.
В частности, уже неоднократно подчеркивались большие возможности нейролингвистического воздействия на сознание человека, некоторые из них, как многие полагают, таят немалую опасность для общества, однако попытки юридической регламентации такого использования языка пока не отмечались (точнее - они нам неизвестны), мы полагаем, что во многом это связано с недостаточной  лингвистической изученностью данных вопросов (см.: [Толкунова, 1998]). Неожиданным образом эта проблема пересекается с проблемой языковой экологии (в частности, активизации обсценной лексики): “Многим кажется, что в крепком слове ... вообще нет ничего страшного. Увы, это не так. Группа ученых РАН под руководством Петра Горяева пришла к ошеломляющему выводу, что с помощью словесных мыслеобразов человек способен созидать или разрушать свой генетический код . Слова молитвы, например, включают резервные силы генетического аппарата, а проклятья разрушают волновые программы, которые отвечают за нормальную работу организма” [Борисовы, 1998].

4. Инвективная функция лексики естественного языка и закон о защите чести и достоинства личности

Более подробно рассмотрим одну из весьма актуальных проблем, находящихся на стыке языка и права, - проблему оскорбительности (инвективности) языковых выражений. Данная проблема неразрывно связана, с одной стороны, с законом о защите чести и достоинства личности, а с другой стороны, с тем фактом, что инвективная функция языка является одной из его естественных функций, которая к тому же неразрывно связана с возможностью (и жизненной необходимостью!) творческого использования языка.
Последнее обстоятельство представляет главную трудность для юридической регламентации инвективного функционирования языка.
Особенно значима данная проблема при квалификации фактов словесного оскорбления в прессе. Лингвистов в последнее время нередко приглашают в суды для экспертной оценки тех или иных текстов с точки зрения наличия в них инвективности. Но может ли в принципе лингвист, не выходя за рамки “чистой” лингвистики, давать однозначные оценки в данном вопросе, совмещающем в себе, помимо лингвистической и юридической сторон, еще и этическую и психологическую  стороны?  Здесь много важных проблем, ждущих своего обсуждения и решения. Причем, ждущих уже давно. Ср., например, ситуацию из прошлого века, изображенную Н.С. Лесковым в “Железной воле”: “...Сафроныч... проводил все свое время в трактирах и кабачках и при встречах злил немца желанием ему сто лет здравствовать и двадцать на карачках ползать”, на что немец Гуго Пекторалис говорил, что тот “сам часто из трактиров на карачках ползает”. Судья же “не разделил взгляда Гуго на самое слово КАРАЧКИ и не видал причины, почему бы и немцу не поползти на карачках”, ибо   “ползать на карачках, после ста лет жизни, в устах Сафроныча есть выражение высшего благожелания примерного благоденствия Пекторалису, - тогда как со стороны сего последнего это же самое слово о ползанье Сафроныча из трактиров произносимо как укоризна /выделено автором. - Н.Г./, за которую Гуго надлежит подвергнуть взысканию”. Впрочем, литературные примеры инвективного содержания слов, приводящего персонажей в суд, в русской литературе начинает, по-видимому, знаменитый ГУСАК, поссоривший и приведший к бесконечной судебной тяжбе Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича.
И в наше время решение вопросов словесного оскорбления сопряжено, как правило, с немалыми трудностями, проистекающими из юрислингвистической и лингвоюридической их неразработанности; даже в простейших случаях, когда требуется дать квалификацию инвективности отдельного слова, эксперт не имеет другой возможности для объективного (законного) обоснования своего мнения, кроме как обоснования с опорой на лингвистические источники, прежде всего - на пометы толкового словаря (ср. примеч. 43). Но филологический словарь не призван выполнять юридическую функцию, не “имеет законного права” быть основанием следственных и судебных решений. Автор словаря в данном отношении слишком волен, пометы в словаре слишком прихотливы и приблизительны, чтобы выполнять роль правового документа. Ср.: “...Определение понятия “толковый словарь” - задача нелегкая осложняющаяся неопределенностью границ объекта, не задаваемых теоретически, но обусловленных целями и реальными нуждами практики” [Рей, Делесаль, 1983, с. 261]. Практика, о которой говорят А. Рей и С. Делесаль, разумеется, не подразумевает лингвоэкспертную практику; имеется в виду естественно-коммуникативная практика, взаимопонимание в ситуациях обыденного общения.
По-видимому, для придания юридической силы экспертизе здесь должна быть разработана специальная шкала лексической инвективности: “нейтральное - обидное - оскорбительное”, ср. ГРЕХОВОДНИК (нейтральное) - ПАСКУДНИК (слабая степень инвективности) - ПАСКУДА или СВОЛОЧЬ (высокая степень инвективности). При этом группы слов на этой шкале должны быть достаточно жестко фиксированы, несмотря на то, что вполне понятной является условность такого рода жесткости: в языке подобные группы определенно не выделены и в речевой практике границы между ними достаточно легко “переступаются”. Но особенность юридических канонов как раз и заключена в противостоянии всякой размытости и неоднозначности. Для того чтобы дифференцировать нож как холодное оружие или как орудие труда, дается определенный набор признаков первого и второго. В другой ситуации приводятся списком предметы и вещества, запрещенные для провоза через границу. Такие наборы признаков одновременно условны и содержательны, точнее так или иначе мотивированны, и такого рода мотивированность выступает как внутренняя форма закона, обеспечивающая ему нормальное функционирование в обществе, так как дает понимание его и, в конечном итоге, согласие с ним людей.
Что касается инвективов, то, на наш взгляд, для составления их списка, подлежащего узакониванию, должны сказать свое слово лингвисты, должны быть проведены соответствующие психолингвистические эксперименты и социолингвистические исследования. Их участие определено именно необходимостью иметь список, мотивированный самим языком и не противоречащий обыденному языковому сознанию.
Рассмотрим в связи с этим ситуацию, описанную в заметке в “Московском комсомольце” (1998, №38) под названием “Садальский обзывался на Азизу безнаказанно”: “Результаты лингвистической экспертизы по непарламентским высказываниям актера Станислава Садальского в адрес певицы Азизы Мухамедовой получены на днях межрайонной прокуратурой столицы...  Поводом для этого послужило опубликованное в “Экспресс-газете” интервью с Садальским, который на вопрос об его отношении к Азизе ответил: “Я с этой блядью за один стол не сяду”... Проведенная Институтом русского языка РАН лингвистическая экспертиза фактически оправдала актера, заявив (дословно), что “сам стиль “Экспресс-газеты”, по нашим наблюдениям, позволяет автору более свободно обращаться со словом и считать слово “блядь” не ругательным, а своим, житейским, находящимся на самой грани просторечной лексики”, а вообще-то, указали эксперты (опять-таки дословно), “вопрос об обсуждении блядства не входит в компетенцию лингвистов”.
Заключение экспертизы, в том виде, как оно представлено в газете, вряд ли можно признать однозначным и бесспорным в лингвистическом отношении и, как следствие этого, справедливым и объективным - в отношении юридическом. По поводу последнего: в описанной ситуации соединились разноречивые (и, заметим, неясные читателю) позиции, интересы и интенции многих сторон - Садальского (не проявлены его мотивы или, вернее, не сказано о том, каким образом он мотивировал выбор инвективного слова), Азизы (о чем недвусмысленно замечено в газете: “Возможно, вопрос о защите достоинства не являлся для певицы приоритетным”), “Экспресс-газеты” и газеты “Московский комсомолец” (или - отдельно - автора заметки), суда, доверившегося  экспертизе высшего лингвистического (=юрислингвистического?) “органа”, и, наконец, самого этого “органа”, давшего небесспорную экспертизу. Небесспорную во многом потому, что от экспертов требовалось не сугубо лингвистическое, а именно юрислингвистическое (и - желательно - лингвоюридическое) обоснование, к которому ни экспертиза, ни суд пока еще не готовы.
Это впечатление усиливает логический анализ заметки, осуществляемый с юрислингвистических позиций. Рассмотрим, во-первых, фразу стиль “Экспресс-газеты” ... позволяет автору. Понятно, что стили и дискурсы могут “позволять” пользователям языка разную степень нормативности (в том числе, - разную степень приближения к фонду инвективных табуизмов), но далеко не ясно, чем руководствовались авторы (и вслед за ними суд!), признавая юрислингвистическую , лингвоюридическую и далее юридическую правомочность разделения газет (шире - любых изданий) по отношению к их праву “позволять” или “не позволять” себе ту или иную степень пренебрежения литературными нормами (кто давал это право “Экспресс-газете”). Во-вторых, неясна методика (если она была) квалификации слов как ругательных или неругательных, не определено и само понятие “ругательность” и его место среди смежных лингвистических понятий, наконец, неясно, чем подтверждена правомочность этой методики для юрислингвистической экспертизы: прецедентами, законодательными актами, в конце концов - общепризнанностью в научном мире (если так, то чем обоснован этот критерий?) или чем-то другим?. У нас нет оснований утверждать, что у экспертов не было узаконенных оснований для их “вердикта” в описанной ситуации. Мы говорим лишь о том, что если их не было, то они должны быть, так как без них любая юрислингвистическая экспертиза повисает в воздухе (“воздух” в данном случае - широкие возможности языка в области творческого функционирования языка, предполагающее возможность нарушения норм).
Данная проблема, связанная с гибкостью языкового знака, бесконечностью его смысловой валентности, одна из наиболее принципиальных и сложных для теории и практики юрислингвистики. Любое инвективное слово может быть употреблено неинвективно (Чехов ласково называл в письмах жену собакой), нейтральное же слово в определенных контекстах может оказаться оскорбительным (слово КОШКА, нейтральное в русском языке, но употребленное с намеком, актуализирующим  устойчивый образ кошек как блудливых животных, может сильно задеть женщину). Лингвист, разумеется, не может не отстаивать права автора речевого произведения (текста) на творческое отношение к языку (на переносное употребление слова, смену его стилистического регистра и т.п., в том числе диапазона инвективности), но, видимо, должна быть разработана и определенная “техника безопасности” использования слова (и в первую очередь инвективного), которое, как известно, есть ко всему прочему еще и сильное оружие, способное унизить, сломать, убить человека. В этой ситуации лингвист не может не стать юрислингвистом.
Категория инвективности - сложнейшая лингвистическая проблема. Лексический ее выход - наиболее поверхностный. Текстовое (и тем более рече-ситуативное) разворачивание инвективного фрейма - задача более сложная, так как здесь сопрягается множество факторов, некоторые из которых относятся к имплицитным сферам речи. По-видимому, самое сложное в проблеме инвективности текста - объективная оценка, с одной стороны, намерений его автора и, с другой стороны, оценка интерпретации данного текста посчитавшим себя оскорбленным субъектом. Известно, какую большую роль в квалификации поступков играет оценка их мотивов. Автор изощренного оскорбления практически всегда может уйти от ответственности, сославшись на то, что он-де не имел в виду оскорбления, что он не то имел в виду, что его не так поняли. Такой способ поведения можно отнести к приемам “языковой демагогии”: “Под языковой демагогией понимаются приемы непрямого воздействия на слушателя или читателя, когда идеи, которые необходимо внушить ему, не высказываются прямо, а навязываются ему исподволь путем использования возможностей, предоставляемых языковыми механизмами” [Булыгина, Шмелев, 1997, с. 461]; к таким приемам относится, в частности, воздействие при помощи речевых импликатур; он состоит в том, что “внушаемое утверждение прямо не содержится в тексте, но вытекает из содержащихся в нем утверждений как речевая импликатура. Это дает возможность автору текста при необходимости “отпереться” от имплицируемого утверждения...” /выделено нами. - Н.Г./ (там же, с.463-464).
Оскорбленный же, как правило, имеет возможность “выбора”: интерпретировать выражение либо в обидном, либо в необидном для себя смысле, и обоснованность его реакций - сложнейший и неизведанные предмет науки.
В обеих ситуациях юрислингвистики должна опираться на разработанные фреймы инвективности, должные стать содержательной основой лингвистических рекомендаций судебным органам. Вряд ли здесь реалистично рассчитывать на списочное решение проблемы - это может быть лишь проработка алгоритмов экспертных и судебных действий.
Не обойтись в таких разработках, по-видимому, и от понятия неумышленное оскорбление (для журналиста - это одновременно указание на непрофессионализм, неумение учесть реакцию читателя). Задача это, нужно полагать, очень сложная. Вернемся, например, к заголовку упоминаемой выше статьи в “Московском комсомольце” - “Садальский обзывался на Азизу безнаказанно”. Словосочетание обзывался на Азизу, употребленное без кавычек, которые подчеркнули бы нарочитость употребления просторечно-детской грамматической неправильности (нормативное управление - обзывал Азизу), может продемонстрировать один из весьма тонких моментов лингвистической экспертизы определенных намерений автора (например, игровых, иронических, инвективных по отношению к участникам сюжета и т.п.) или отсутствия таковых. Вряд ли возможно обоснованно обвинить журналиста даже в непрофессионализме - незнании норм литературного языка: он, спохватившись, наверняка будет говорить об осознанной игре стилевого регистра и не без оснований говорить о том, что  нельзя запретить использовать в публицистике нелитературные формы. Что же касается отсутствия кавычек, то правила употребления кавычек не являются жесткими, но даже если бы они были таковыми, ничто не обязывает журналиста, который наверняка в этой ситуации назовет себя творческим пользователем языка (среди функций языка есть и эстетическая), быть строгим пуристом. И вопрос юрислингвистики - а справедливо ли такое положение вещей, при котором журналиста в вопросах использования языка “ничто не обязывает”? Может быть, должны быть и обязанности (и следовательно - ответственность) за их выполнение, в частности и в особенности - ответственность за вольное или невольное оскорбление изображаемых в публикации лиц и за попрание языкового чувства читателей?
Последнее, однако, невозможно без признания лингвистического права личности в юридической теории и законодательстве, о котором мы сказали выше. Границы такого права сейчас совершенно нефиксированны в общественном и правовом сознании. В настоящее время может показаться, например, что поэт, обидевшийся на заголовок “Поэт судится с газетой” (по поводу его претензий к журналисту) слишком уж капризен, а  доводы поэта типа слово “судится”  в нашей российской ментальности  ассоциируется с сутяжничеством - слишком тонки и эфемерны. Но на чем основаны наши представления и почему представления “ранимого” поэта не имеют права на жизнь? Характерный пример. В прессе распространено снижение образа автора письма в редакцию путем  “сохранения его орфографии и стиля” или нарочито точной передачи особенностей устной речи людей, плохо владеющих русским языком, что, разумеется, делается далеко не всегда, а весьма избирательно. К примеру, в “Аргументах и фактах” (1998, №46) так передается речь скульптора Церетели, грузина по происхождению: “Я очень правильний художественное образование прошел в Грузии. Мой педагог приносил нам Сезанна... Ми тихо смотрели, прятали. У меня диплом бил...” и т.д. в том же духе. С точки зрения (юрис)лингвистики - письменная речь не должна и не может строиться по образу и подобию устной; последняя при ее письменной передаче не может не подвергаться соответствующей переработке, и это норма для публикаций! Лингвоюристика же должна соотнести обязанность редакторов “править” устную речь и письма-первоисточники в редакцию с ответственностью за ее несоблюдение; для этого она должна указать, в каких случаях редакции позволительно нарушать названные нормы, в каких - нельзя (а эти указания в свою очередь должны быть выведены из собственно лингвистических оснований). Разумеется, все это желательно соотнести с моментами, возникающими с обратной стороны “обработки” читательских писем - мы имеем в виду возможность искажения читательской мысли. 
Несколько иной аспект инвективности связан с использованием имен (омонимов, намеков на имя или их имитаций) в контекстах, оскорбительных для их носителя. Соседка называет свою свинью именем или фамилией своей бывшей подруги, известный писатель ввел в свой роман отрицательного персонажа, дав ему и, фамилию, имя и отчество своего недруга - директора областного драмтеатра. В “Комсомольской правде” за 25 сентября 1998 г. в статье “Маринина раскрывает тайну брака Пугачевой и Киркорова” приводится случай, когда писательница, вывела персонажей, весьма напоминающих известных людей, вдобавок к тому героиню назвала Стеллой, тем самым дополнительно вызвав ассоциацию с именем Алла. На этой же странице приводится случай с другой писательницей - П. Дашковой, которая фамилией Подосинский и различными узнаваемыми чертами поведения, внешности и биографии недвусмысленно наводит на мысль, что подразумевается фигура Березовского и одновременно - Гусинского, а фамилия (опять же вкупе с известными биографическими деталями) Цитрус с именем Лимонова. Обе писательницы уверяют, что все сходства с фамилиями - случайны, и решительно открещиваются от обвинений в намеренности сближения имен и фактов и переводят ответственность на самих “сближающих” - журналистов и читателей. Особенно категорична П. Дашкова. На вопрос журналиста: “Вы не боитесь, что обладатели схожих Ф.И.О. выразят недовольство вашими “забавами”?” она отвечает: “Пускай выражают. Поймите, ни с одним из тех, кого считают прототипами, я не знакома, никого конкретно не имела в виду. Однако характеры многих известных людей стали неотъемлемой частью нашей действительности”. Рискнем предположить, что ответ “пускай выражают” возможен только на фоне полной неразработанности данного вопроса в теории и практике юриспруденции, хотя он явно нуждается в такой разработке. Лингвисты здесь могли бы немало сказать о суггестивной функции языка, в частности о характере формальных сближений, способности формы содержательно воздействовать на восприятие языко-речевых единиц, изоморфном характере формальной и содержательной сторон языковых единиц, который хотя и может с течением времени преодолеваться, но на первых порах употребления имени его воздействие на восприятие имени весьма существенно (см. об этом, например: [Голев, 1998]).

*  *  *
Таким образом, в наших заметках рассмотрены разнообразные факторы, доказывающие закономерный характер возникновения юрислигвистики, выявлены и очерчены ее теоретические и практические предпосылки.
Глубинная причина актуализации проблем на стыке языка и права - естественная (обусловленная социальными потребностями) необходимость “юридизации” разнообразных взаимоотношений между людьми в связи с языком и отношениями человека к языку. Определенные предпосылки “юридизации” этих отношений стихийно возникают в самом языке, прежде всего в процессе выработки объективных норм его функционирования. Мы стремились обосновать мысль о том, что процесс “трансформации” естественных норм в юридические установления не может осуществиться абсолютно стихийно, но и его регламентация не должна быть волюнтаристской, поскольку язык в любой форме своего существования не может не быть ограниченным законами и тенденциями живого естественного языка. Последнее же невозможно без квалифицированного учета языковой стихии и регламентирующих усилий лингвистов.
То же самое касается формирования юридического языка, с той разницей, что здесь стихийную сторону (с лингвоцентристской точки зрения, конечно) представляет деятельность юристов, создающих и толкующих уже созданные юридические тексты в лингвистическом аспекте.
Мы стремились обосновать, что для обоих аспектов “юридизации” языка требуется наличие промежуточных подсистем научного знания, названные нами соответственно юрислингвистикой и лингвоюристикой.

Литература

1.	Алексеев С.С. Государство и право. М., 1966.
2.	Алексеев С.С. Общая теория права: Курс в двух томах. Т.2. М., 1982.
3.	Андреев В.В. Национальный вопрос: Проблемы языковой политики // Политическое управление: теория и практика. М., 1997.
4.	Бабаева Э.У. К проблеме отождествления личности по признакам письменной речи // Правоведение, 1968, №5.
5.	Беликов В. Рецензия  кн.: Мокиенко В. М. Словарь русской бранной лексики // Русистика сегодня, 1996, №3.
6.	Беликов В. Продуктивная модель повтора в русском языке (Вариант для обсуждения) // Russian Linguistics. Vol. 14 (1990).
7.	Белянин В.П., Бутенко И.А. Живая речь. М., 1994.
8.	Богин Г.И. Филологическая герменевтика. Калинин, 1982.
9.	Бойко А.И. Язык проекта УК: проблемы лингвистической культуры // Право и культура. Проблемы взаимосвязи. Ростов-на Дону, 1996.
10.	Борисовы Ю. и А. Словесное порно. Аргументы и факты, 1998, №41.
11.	Буй Василий. Русская заветная идиоматика. Веселый словарь крылатых выражений. М., 1995.
12.	Булыгина Т. В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики. М., 1997.
13.	Венгеров А.Б. Теория госудаоства и права. М., 1998.
14.	Винокуров Г. Сила закона или нравственный императив // Законодательство и практика СМИ. 1996, №10.
15.	Гаврилов Э. О литературном псевдониме // Законодательство и практика средств массовой информации. 1998, №12 (52).
16.	Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998.
17.	Голев Н.Д На стыке языка и права (несколько тезисов по юрислингвистике) // Актуальные проблемы филологии: Тез. докл. / Под ред. В.А. Пищальниковой. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1998.
18.	Голев Н.Д. Об описании значений слов-денотативов // Актуальные проблемы лексикологии и словообразования. Новосибирск, 1973.
19.	Голев Н.Д. Суггестивное функционирование внутренней формы слова в аспекте ее взаимоотношения с языковым сознанием // Языковые единицы в семантическом и лексикографическом аспектах. Вып. 2. Новосибирск, 1998.
20.	Горбачева Е.В. Лингвистические средства как интеллектуальный компонент информационных правовых систем // Правовая информатика. М., 1997.
21.	Грязин И. Текст права. М., 1983.
22.	Губаева Т.В. Грамматико-стилистические особенности юридических терминов (процессуальные документы): Автореф. дисс. ... канд. филой. наук. Баку, 1984.
23.	Губаева Т.В. Практический курс русского языка для юристов (учебное пособие для вузов по специальности “Правоведение”). Казань, 1990.
24.	Губаева Т. В. Словесность в юриспруденции. Учебное пособие для студентов, обучающихся по направлению и специальности “Юриспруденция”. Казань, 1995. 
25.	Губаева Т.В. Прагматика речевого общения в правовой сфере // Разновидности текста в функционально-стилевом аспекте. Пермь, 1994.
26.	Гуц Е.Н. Ненормативная лексика в речи современного городского подростка (в свете концепции языковой личности): Автореф. дисс. ...  канд. филой. наук. Барнаул, 1995.
27.	Демьянков В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода // Вопросы языкознания, №4, 1994.
28.	Долгопольский А.В. Категория вида в русском языке и вероятностный характер связи означаемого с означающим // Проблемы структурной лингвистики. М., 1963.
29.	Жельвис В. И. Инвектива в парадигме средств фатического общения // Жанры речи. Вып. 10. Саратов, 1997.
30.	Жельвис В.И. Инвективная стратегия как национально-специфическая характеристика // Этнопсихолингвистика. М., 1988.
31.	Жельвис В.И. Поле брани: сквернословие как социальная проблема. М., 1997.
32.	Жельвис В.И. Психолингвистическая интерпретация инвективного воздействия. Автореф. дисс. ... докт. филол. наук. М., 1992.
33.	Жельвис В.И. Эмотивный аспект речи: Психолингвистическая интерпретация речевого воздействия. Ярославль, 1990.
34.	Законодательная техника. Л., 1965.
35.	Залевская В. В. “Конфликтогенный” текст как источник судебных исков к СМИ // Человек – коммуникация – текст. Вып.2, ч. 1. Барнаул, 1998.
36.	Ивакина Н. И. Профессиональная речь юриста. М., 1997.
37.	Иваницкий В. Фундаментальный лексикон // Знание-сила, 1994, №3.
38.	Казанцев В, Коршунов Н. В каких случаях компенсируется моральный вред? // Российская юстиция, 1998, №2.
39.	Калинина Н.А. Лингвистическая экспертиза законопроектов: опыт, проблемы и перспективы (на примере работы Правового управления Аппарата Государственной Думы Федерального собрания. М. 1997.
40.	Карабчиевский Ю.А. Воскресение Маяковского. М., 1990.
41.	Керимов Д.А. Законодательная техника. М., 1998.
42.	Колесников Н.П., Корнилов Е.А. Поле русской брани. Ростов-на-Дону, 1996.
43.	Лебедева Н.Б. Об аспектах юрислингвистики // Актуальные проблемы филологии: Тезисы докл. Барнаул, 1998.
44.	Леонтьев А.А., Шахнарович А.М., Батов В.И. Речь в криминалистике и судебной психологии. М., 1977.
45.	Лоренц К. Агрессия. М., 1994.
46.	Малеина М. Н. Право на имя // Государство и право. 1998, №5.
47.	Марогулова И.Л. Защита чести и достоинства. М., 1998.
48.	Матузов Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. Курс лекций. М., 1997, т. 2.
49.	Мечковская Н. Б.  Социальная лингвистика. М., 1996.
50.	Мирошниченко А. Толкование речи. Основы лингво-идеологического анализа // Ростов-на- Дону, 1995.
51.	Мокиенко В.М. Словарь русской бранной лексики (матизмы, обсценизмы, эвфемизмы с историко-этимологическими комментариями). Berlin: Dieter Lenz Verlag. 1995.
52.	Островский А. Пример из практики ведения дел по защите чести и достоинства: нестандартные ходы // Законодательство и практика СМИ, 1992, №1.
53.	Павлова Л. Некоторые вопросы языкового оформления правовой информации в русских нормативных документах // Болгарская русистика. София, 1993, №3.
54.	Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.
55.	Пищальникова В.А. Психолого-юридическое содержание судебного процесса и судебных речей в суде присяжных заседателей. Барнаул, 1998.
56.	Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. М., 1997.
57.	Право и национальный язык: регулирование языковых отношений Российской Федерации / Автор Доровских Е. М. (Из серии: Отечественный и зарубежный федерализм). РАН Ин-т научной информации по общественным наукам. М., 1996.
58.	Прокофьев Г. С. Анализ юридических текстов: некоторые вопросы теории // Вестник МГУ, сер. 11: Право. 1995, №2.
59.	Раскрытый заговор. Рецензия книги: Судебный отчет. Материалы. Военная коллегия Верховного Суда СССР. М., Международная семья. 1997 // Наш современник, 1998, №7 (Рецензент А. Росляков).
60.	Рей А., Делесаль С. Проблемы и антиномии лексикографии // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 14. Проблемы и методы лексикографии. М., 1983.
61.	Роман Л.В. Метаязыковая субстанциональность языка судопроизводства и речевые аспекты его реализации. Краснодар, 1998.
62.	Русский мат: Толковый словарь / Сост. Ахметова Т.В. М., 1997.
63.	Сергеич П. Искусство речи на суде. М., 1988.
64.	Суздалев Е.Н. Теория аргументации: перспективы анализа правовых контекстов // Уч. зап. юрид. фак-та / Санкт-Петерб. гум. ун-т профсоюзов. 1996, вып. 1.
65.	Сырых В.М. Теория государства и права. М., 1998.
66.	Теория языка и словари. Кишинев, 1988.
67.	Толкунова Е.Г. Семантическое описание современных русских рекламных текстов (суггестологический аспект): Автореф. дисс. ... канд. филой. наук. Барнаул, 1998.
68.	Черданцев А.Ф. Логико-языковые феномены в праве, юридической науке и практике. Екатеринбург, 1993.
69.	Ушаков А.А. Очерки советской законодательной стилистики. Ч. 1, 2. Пермь, 1967.
70.	Филлмор Ч.Дж. Об организации семантической информации в словаре // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 14 : Проблемы и методы лекикографии. М., 1983.
71.	Флегон А. За пределами русских словарей. Лондон, 1973.
72.	Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. Опыт определения игрового элемента культуры. М., 1992.
73.	Черданцев А.Ф. Толкование советского права. М., 1979.
74.	Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова. М., 1996.
75.	Юридические понятия и язык права в современных зарубежных исследованиях. Научно-аналитический обзор. М., 1986.
76.	Язык закона /Под ред. А.С. Пиголкина. М., 1990.
77.	Rammelmeyer M. Emotion und Wortbildung. Untersuchung zur Motivationsstruktur der expressiven Wortbildung in der russischen Umgangsprache // Gattungen in der slavischen Literaturen. Koln, Wien, 1988.

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 12-59.

Вопросы для самопроверки:

1.	В чем специфика объекта и предмета юрислингвистики?
2.	Что включает в себя понятие «юридический аспект языка»?
3.	Назовите известные вам языковые аспекты права.
4.	Какие функции выполняет естественный язык в юридической сфере?
5.	Назовите фундаментальные теоретические проблемы юрислингвистики.
6.	С каких двух точек зрения можно рассматривать языко-правовые феномены?
7.	В чем состоит основная теоретическая и практическая цель юрислингвистики?
8.	В чем своеобразие юридического взгляда на язык (его сущность и природу)?
9.	Назовите основные методологические принципы юрислингвистики.
10.	В чем состоит специфика юридического языка и речи?
11.	Что такое «юрисгерменевтика»?
12.	Какова значимость прагматического аспекта в юрислингвистической экспертизе?
13.	Назовите наиболее актуальные аспекты юридизации законов и норм естественного языка.
14.	Какие экстралингвистические факторы влияют на процессы юридизации естественного языка?
15.	Как устанавливаются границы языковых прав личности?
16.	В чем заключается специфика реализации права на имя в российской практике? Как согласуются в нем юридический и языковой аспекты?
17.	Какие юрислингвистические проблемы возникают при рассмотрении вопросов о защите прав потребителей языка?
18.	Какие конфликты между языковой личностью и языковой средой наиболее характерны для современной российской действительности?
19.	Что такое «лингвистическая дискриминация»?
20.	В чем специфика лингвистического (языкового) права в системе прав человека?
21.	Назовите специальные языковые проблемы, имеющие выход в юридическую сферу.
22.	Какие проблемы решает лингвокриминалистика?
23.	Какие вопросы, связанные с суггестивным функционированием языка, входят в сферу компетенции юрислингвистики?
24.	Чем обусловлена особая сложность проблемы юридической регламентации инвективного функционирования русского языка?
25.	Что такое «шкала лексической инвективности»?

Н.Д.Голев
ЮРИСЛИНГВИСТИКА И ПРАГМАТИКА: О ДВУХ СТРАТЕГИЯХ ОБВИНЕНИЯ В СЛОВЕСНОЙ ИНВЕКТИВЕ И ЗАЩИТЫ ОТ НЕГО

До сих пор многие существенные аспекты детерминации юридического языка естественным языком остаются вне поля зрения как юристов, так и лингвистов. Во многом это обусловлено тем обстоятельством, что юридический аспект языка не вычленен как самостоятельный предмет лингвистического изучения. Мы отстаиваем ту позицию, что таковой предмет должен находиться в введении юрислингвистики - особой дисциплины, способной совместить специфические особенности обоих направлений детерминации любых явлений, находящихся на стыке языка и права.
Естественные (неюридические) тексты необходимо несут в себе огромное число отпечатков разного рода пресуппозиций и коннотаций (которые во многих случаях в коммуникативном отношении гораздо важнее их прямой семантики, фиксируемой отдельными компонентами текстов), и перед «переводчиком» этих текстов на юридический язык неизбежно встает непростой и, по-видимому, нерешенный в принципе вопрос о том, каким образом реагировать на эти коммуникативные наслоения: отвлекаться от них и, следовательно, признавать нерелевантными для юридического параметра или рассматривать экспертируемый текст как текст, написанный на сугубо информативном (логическом) языке. В определенном смысле последнее означает - делать вид, что никаких наслоений нет.
Практика показывает, что у ответчика в неоднозначных лингвистических ситуациях (обращение к экспертизе элементы неоднозначности предполагает) есть выбор по крайне мере из двух вариантов стратегии защиты.
Первая связана с сокрытием прагматических моментов (в первую очередь - цели, интенции, которая породила высказывание, задевшее истца); в этих ситуациях ответчики обычно стремятся доказать, что «они не то имели в ввиду», что «их не так поняли», что у истца нет оснований обижаться, так как текст не содержит никаких элементов, которые можно было интерпретировать как злой умысел, оскорбительный смысл и т.п.; как правило, при данном способе защиты ответчики, отвлекаясь от анализа и оценок целого, акцентируют внимание на деталях.
Соответствуя избранной ответчиком стратегии защиты, суд, в свою очередь, нередко стремится доказать, что инкриминируемые ответчику выражения отнюдь не безобидны, но надежными способами доказательства суд не владеет и идет поверхностным путем, сформированным наивными представлениями об устройстве и функционировании русского языка, исключающими прагматику (т.е. вытекающими из поверхностных структур). Такие представления формируются школьным курсом и оказываются очень живучими в национальном языковом сознании. Отсюда вытекает следственная и судебная логика, вытекающая из семантики отдельных частей высказываний и простого их соединения и не учитывающая содержание и интенции, предполагаемые целым высказыванием и не выводимые (точнее, трудновыводимые) из механического суммирования его частей. Правила игры, принимаемые при такой стратегии, можно с полным основанием назвать схоластическими.
Другая, антисхоластическая, стратегия защиты предполагает, во-первых, отстаивание права носителя языка на творческое использование языковых знаков (и - соответственно - наличие у них потенциала развития, отклонения от норм); во-вторых, неизбежно ставит отдельные слова и высказывания в зависимость от целого, от коммуникативного замысла, допускает возможность совмещения функций и интенций, например, информативной и художественной. Важным моментом такой стратегии становится отстаивание специфики каждой из систем, образуемых совокупностью способов и средств в каждой речевой стратегии, жанре, установке (например, игровой, пародийной, комической, сатирической). В эту специфику необходимо включается признак условности (по отношению к элементарному информативно-логическому языку). В рамках такой логики попытки сведения художественного, публицистического текста к элементарному общеязыковому субстрату должно вызывать протест защищающейся стороны. Попытки ограничения лингвистического анализа денотативным аспектом значения (соответствием с действительностью) являются односторонними и неполными без анализа значимостей, возникающих внутри самого этого текста как представителя определенного стиля, жанра, конкретного произведения. Такую стратегию защиты, в противовес формально-семантической, можно назвать прагматической. Она предполагает иной уровень отношения к филологической стороне текста.
Мы полагаем, что развитие идеологии и техники лингвистической экспертизы неизбежно пойдет по прагматическому пути, узаконивая (прежде всего через прецеденты) обращение ко все более тонким и глубинным смыслам. Формально-логическая стратегия обвинения и защиты на этом фоне будет занимать все более подчиненное место.

Источник:
Юридическая лингвистика: информационно-консультационный портал. АГУ.
[Электронный ресурс]

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие два подхода к анализу инвективы возможны в юрислингвистической практике?
2.	В чем преимущество прагматического подхода к анализу инвективы в юрислингвистическом контексте?

В.И.Жельвис
СЛОВО И ДЕЛО: ЮРИДИЧЕСКИЙ АСПЕКТ СКВЕРНОСЛОВИЯ

Общеизвестно, что в настоящее время в России наблюдается бурный количественный всплеск дел, связанных с покушением на честь и достоинство граждан. Сам по себе этот факт можно только приветствовать, потому что он свидетельствует о возросшем самоуважении людей, что, в свою очередь, является признаком совершенствования и зрелости общественного самосознания. Может быть, впервые в истории нашего государства личность начинает приобретать тот вес и значение, которые она уже приобрела в развитых западных странах.
Однако указанный процесс естественным образом сопровождается необходимостью более точного формулирования основных понятий, связанных с честью и достоинством личности. Опыт ведения соответствующих дел показал, что здесь много неясного и что органы правосудия нередко вынуждены произвольно толковать весь набор необходимых терминов.
Проблема эта характерна не только для России, она существует даже для такой страны, как США, где на данный вопрос уже давно обращено самое серьезное внимание. Однако именно по этой последней причине в США уже наработан значительный материал, что дает основание внимательно изучить американский опыт. В частности, в США существуют особые законы о непристойностях, которые направлены на защиту слушающего от непристойных выражений, оскорбляющих его слух и представление о чести и достоинстве.
В УК РФ есть только одна статья 131 («Оскорбление»):
«Оскорбление, то есть умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме, наказывается исправительными работами на срок до шести месяцев, или штрафом до 100 рублей, или возложением обязанности загладить причиненный вред, или общественным порицанием, либо влечет применение мер общественного воздействия. 
Оскорбление в печатном произведении или средстве массовой информации, а равно оскорбление, нанесенное лицом, ранее судимым за оскорбление, - наказывается исправительными работами на срок до двух лет, или штрафом до 3000 рублей с лишением права занимать определенную должность или заниматься определенной деятельностью, либо без такового». [Уголовный Кодекс России, 1992, с. 75-76].
Как видим, в данной статье содержится только два термина – «оскорбление» и «неприличная форма», причем, если первый термин еще как-то объяснен, второй дан без всяких объяснений, что порождает немало вопросов. Представляется, что и само «оскорбление» определено в слишком общем виде, и вдобавок недостает еще целого ряда необходимых дефиниций.
Автор настоящей статьи не является юристом и видит свою задачу в том, чтобы помочь российским специалистам найти правильное решение их задач с помощью психо- и социолингвистического анализа выражений, с помощью которых обычно и совершается покушение на честь и достоинство. Значительная часть приводимых ниже примеров заимствована из статьи журналиста А. Новикова в ярославской газете «Золотое кольцо», содержащей нападки на местного политического деятеля и послужившей основанием для обращения этого последнего в суд для защиты его чести и достоинства. 
Прежде всего отметим, что в США в настоящее время разработана целая система наказаний за различные вербальные проступки, т.е. за оскорбление словом. Например, телефонное хулиганство, непристойные оскорбления по телефону рассматриваются как настоящее преступление, наказываемое тюремным заключением. За сексуальное домогательство полагается штраф. Накладываются ограничения на то, что можно и чего нельзя писать, например, на майках (точнее, писать можно что угодно, но нельзя в майках с непристойными надписями разгуливать в общественном месте), на бамперах автомашин, на досках объявлений; непристойности запрещается передавать по электронной почте. Наказания в данном случае могут быть самыми различными: в одних случаях – общественное осуждение, насмешка, осуждающие взгляды, и т.д., в других случаях дело передается в суд. Слова, оскорбляющие национальную или расовую принадлежность типа рус. «жид», объявлены вне закона и могут привести к судебному преследованию как посягающие на святая святых американца – его гражданские права. Равным образом американцы имеют право возбудить судебное преследование за рассказанный непристойный анекдот, грубые комментарии в адрес чьей-то внешности или сексуального поведения, а также выпады в адрес противоположного пола. Соответствующие наказания могут быть очень суровыми.
Однако для того чтобы в процессе оценки поведения исключить возможность произвола, необходимо создать систему точных формулировок того, что нужно соблюдать и чего нельзя нарушать. Эти формулировки призваны определить, что подсудно и что неподсудно в связи с психо-социо-этнолингвистическими обстоятельствами, т.е. учитывать общую психологию человека, его место в обществе, национальные особенности народа, к которому он принадлежит, и, наконец, его языковые особенности и личные возможности.
Прежде всего определим основные термины. Все виды словесной агрессии удобно объединить словом инвектива. Словарь русского языка 1957 г. определяет инвективу как «Резкое выступление против к-л, ч-л.; оскорбительная речь; брань, выпад». Целесообразно отличать инвективу в узком смысле от инвективы в широком смысле. Ср. в статье А.Новикова: «Вас ждет хороший ошейник» – инвектива в широком смысле. «Выкидыш олигархии», «Кукушонок», «Хищник», «Выкормыш (номенклатуры)», «(Комсомольская) псина» – инвектива в узком смысле.
Инвективу в узком смысле слова можно определить как способ существования словесной агрессии, воспринимаемый в данной социальной (под)группе как резкий или табуированный. В несколько ином ракурсе инвективой можно назвать вербальное (словесное) нарушение этического табу, осуществленное некодифицированными (запрещенными) средствами.
Другие названия инвективы в узком смысле: ненормативная, некодифицированная, табуированная, непристойная, непечатная, нецензурная лексика. В настоящее время в России цензура отсутствует, но слово «нецензурный» продолжает существовать в прежнем значении: лексика, запрещенная к произношению в общественном месте или к опубликованию в любом виде.
Сила эмоциональной заряженности той или иной ситуации прямо пропорциональна значимости этой ситуации для участников эмоционального общения. Естественно потому, что эффект инвективы возрастает с ростом ее оскорбительности. Эта оскорбительность может быть достигнута разнообразными способами, и один из самых распространенных – придание инвективе непристойного характера.
Понятие непристойности поддается определению с большим трудом. Особая трудность заключается здесь в том, что это понятие, во-первых, сильно менялось с течением времени, а во-вторых, носит национально-специфический характер. Филолог А.С. Аранго пишет:
«Что такое «непристойное» (у автора – «обсценное», obscene – В.Ж.)? Вероятно, это искаженное или измененное латинское слово scene, означающее «вне сцены». Следовательно, обсценное это то, что должно находиться вне сцены, иными словами вне театральных подмостков нашей жизни. «Грязное» или обсценное слово это такое, которое нарушает правила поведения на общественной сцене, такое, которое осмеливается озвучить то, что не следует видеть или слышать. Обсценность – это понятие родовое, порнография – один из его видов» [Arango, 1989, с. 9].
К сожалению, это определение мало помогает делу именно потому, что трудно определить, что может и должно находиться на «общественной сцене», а что нет. Непристойное в одну эпоху обозначалось тем же словом, что пристойное – в другую, причем и совершаемое действие, и называемый предмет и т.п. оставались теми же самыми.
Не существует ничего непристойного для всего человечества. Непристойным может быть только то, что в данной национальной культуре и в данный момент определено как непристойное.
Такой авторитетный справочник, как Британская энциклопедия, предлагает следующее определение непристойности (Obscenity):
«Это то, что оскорбляет общественное представление о приличиях».
Как видим, перед нами – типичная тавтология: непристойное это то, что не-пристойно. Понимая уязвимость этого определения, автор словарной статьи добавляет:
«Подобно красоте, понятие непристойности зависит от личных пристрастий, что видно из невозможности дать ей удовлетворительное определение».
Далее в словарной статье говорится, что пятьдесят стран мира подписали международное соглашение о контроле за непристойными публикациями, однако действует это соглашение без определения, что это такое. Страны-подписанты договорились, что это понятие носит национально-специфический характер.
Специально изучавший проблему А.У. Рид определяет непристойность как такой способ упоминания о некоторых телесных функциях, который вызывает в адресате шок испуга или стыда, обычно возникающий, когда мы видим, делаем или говорим что-то «грязное». Для сравнения: нормальной реакцией на простое («пристойное») упоминание о грязи, экскрементах или телесных функциях является безразличие или отвращение. Реакция же на инвективу, все это называющую («говно», «срать» и т.п.), выглядит как «щекочущее нервы возбуждение» (titilating thrill) [Read, 1934, c. 264]. Как видим, исследователь попытался объяснить непонятное слово «непристойность» через столь же необъяснимое понятие «грязное», но все же показал, что реакция на «непристойную» инвективу в основном – эмоциональная, по силе намного превосходящая ту, которая могла бы возникнуть от буквального понимания смысла сказанного.
Оставляя в стороне ученые споры, будем считать, что «непристойность» в газетной статье в России конца XX века - это употребление слов, которые в момент опубликования статьи большинством читателей считаются неприличными, недостойными того, чтобы быть напечатанными, хотя, возможно, и могущими быть произнесенными в определенной ситуации. В российской практике непристойность связана прежде всего с сексуальными понятиями – грубыми названиями гениталий, полового акта, половых отклонений и проч. Иногда вся эта группа слов не вполне точно называется матом, хотя мат во многих случаях там может и не фигурировать.
Непристойность – это, естественно, то, что «не пристойно», т.е. не пристало произносить в компании уважающих себя людей. В русском языке основных слов этого ряда всего несколько, но зато имеются тысячи производных от них.
В цитируемой статье А. Новикова непристойных выражений практически нет. Правда, есть одно выражение «полный писец», представляющее слишком прозрачный намек на очень грубое выражение «полный пиздец», чтобы его можно было счесть эвфемизмом (см. ниже). Думается, что перед нами непристойность.
Понятие неприличности родственно понятию непристойности, но все же отличается от него. Детальный рассказ о своих сексуальных проблемах или анекдот на сексуальную тему может не содержать ни одного табуированного слова; тогда он может рассматриваться слушателем как неприличный, но вряд ли будет непристойным. Можно, вероятно, сказать, что непристойное – всегда неприличное, но не всегда неприличное – это непристойное.
Разберем теперь понятие оскорбительности. Стоит различать два американские понятия, offensiveness и offendedness. (см. многочисленные ссылки в [Jay, 1992, 1999]). Offensiveness можно перевести как «оскорбительность» в смысле содержания в слове отрицательного или вызывающего отвращение значения. Чем оскорбительнее слово, тем сильнее оно табуируется, запрещается к употреблению. Таким образом, «оскорбительность» есть свойство самого слова, изначально присущий ему оскорбительный смысл. Русский мат в компании воспитанных людей оскорбителен сам по себе, кто бы его ни произносил или слушал.
Offendedness же есть реакция слушающего на оскорбление в его адрес, ощущение обиды или оскорбленности. Как видим, разница тут значительная, потому что объективная оскорбительность слова еще не обязательно вызывает субъективную оскорбленность: за тот же самый мат кто-то оскорбится и подаст в суд, а кто-то презрительно или равнодушно отмахнется: «Собака лает, а ветер носит». Ср. презрительную реплику: Ты меня оскорбить не можешь!»
Кроме того, известны многочисленные случаи, когда оскорбительные клички и прозвища охотно принимались их адресатами и становились буквально терминами. Все следующие слова – бывшие обидные обзывания: импрессионисты, фовисты, санкюлоты, гезы. Определенная группа уголовников спокойно называет себя суками. А. Блок с гордостью писал: «Да, скифы – мы, да, азиаты – мы / С раскосыми и жадными очами!».
Не совсем простой вопрос о, так сказать, бранном весе слов: какие слова следует считать очень оскорбительными и заслуживающими судебного разбирательства, а какие – нет. Как уже было сказано выше, понятие оскорбительности ориентировано на слушающего, поэтому ему и предстоит решить эту проблему. Юная девушка вправе оскорбиться, если в ее присутствии употребят слова типа «говно» или «жопа», а завсегдатая пивной может не задеть и самый грубый мат или наиболее грубое слово современного русского языка – «пизда». Есть социальные подгруппы, где слово «блядь» гораздо грубее, чем мат; первое считается «бранью по-черному», второе – простым мало что значащим восклицанием. В уголовном мире «Блядь!» или даже какое-нибудь другое слово женского рода типа «Щвабра!», обращенное к мужчине - смертельное оскорбление, т.к. содержит намек на то, что оппонент – презираемый пассивный гомосексуалист.
В американской практике существует список наиболее грубых слов, подлежащих полному и абсолютному запрещению. Сообщая о выходе соответствующего постановления, газеты отказались процитировать эти слова, настолько резко они воспринимались.
Возможно, что такой список может сыграть и отрицательную роль, потому что заранее как бы извиняет слова, в него не включенные, но которые в определенной ситуации могут звучать исключительно грубо («Козел!»). Ср. также цитату из статьи А. Новикова: «(Имя оппонента) – странный политический сперматозоид с головкой Наполеона, усиками Джугашвили и бегающим взглядом провинциального комсомольского работника».
Чем оскорбление отличается от обиды? В словаре Даля читаем: 
ОБИДА. Всякая неправда, тому, кто должен переносить ее; все, что оскорбляет, бесчестит и порицает, причиняет боль, убыток или поношенье. Кривосуд; брань, побои; насмешка, дурной отзыв о ком; лишение кого достояния, имущества, барышей. 
В словаре русского языка 1957 г.: 
ОБИДА. Несправедливость, несправедливый поступок, поведение по отношению к к-л., незаслуженное оскорбление. 
В Толковом словаре The American Heritage Dictionary of the English Language (1970): 
ОБИДА. 1) Процесс нанесения обиды или вызывание гнева, негодования неудовольствия и т.п. 2) а. Любое нарушение или несоблюдение морального или общественного правила; проступок, грех; б. нарушение закона; преступление. 
Как видим, эти определения весьма широки и, главное, не помогают отличить обиду от оскорбления, которые в русских источниках звучат почти синонимично. Однако в юридическом смысле разница очевидна: оскорбление может быть подсудно, но одной обиды как основания для рассмотрения дела в судебном порядке недостаточно. Обидеться можно на любой намек, например, А. Новиков пишет о своем оппоненте: «Человек (...) в идейном отношении совершенно неадекватный». Перед нами выпад, инвектива в общем смысле, вполне допустимая в любом тексте, хотя ее объект может испытать серьезную обиду. Другие же цитаты из той же статьи типа «Вас ждет хороший ошейник» или «Идите в будку, Сергей Алексеевич!» - тоже инвективы и тоже в широком смысле, потому что не содержат ни одного грубого слова, но они не просто обидны, но уже и оскорбительны, так как автор фактически называет автора собакой, хотя и в слегка завуалированной форме.
В этом же ряду выпадов А. Новикова - инвектива в узком смысле: «В. – это комсомольская псина, почувствовавшая в себе волю к власти». Здесь обзывание собакой предстает в «чистом» виде.
Таким образом, можно определить обиду как поношение в любой форме, тогда как обида в оскорбительной форме с применением нецензурной или просто грубой лексики или с очевидным намеком на нее превращает обиду в оскорбление.
Выше уже упоминался термин «табуированность» – от слова «табу» – древний запрет. Табуированность – синоним запрещенности. Табуированное слово – слово, запрещенное к употреблению в общественном месте. Чаще всего под ним понимается грубое, вульгарное слово типа матерного, но в обществе, как правило, табуируются целые темы. Ср. пословицу «В доме повешенного не говорят о веревке», т.е. запрещается говорить о каких-то вещах, которые могут вызвать слишком бурную реакцию окружающих (смерть или тяжелая болезнь близких, интимные отношения, венерические болезни и проч.). Разумеется, иногда такое табу приходится нарушать, но каждый раз это нарушение диктуется чрезвычайными обстоятельствами.
Очень важно, что понятие табуированности ориентировано на говорящего: говорящий сам решает, следовать ли запрещению на употребление этого слова, можно или нельзя в этом конкретном случае нарушить табу. Вся ответственность, таким образом, ложится здесь на автора высказывания.
В отличие от табуированности, понятие непристойности ориентировано на слушающего: здесь уже реципиент решает, пристойно или непристойно то, что он сейчас услышал. Матерная брань может не восприниматься как непристойная в пивном баре и безусловно вызовет возмущение на свадебной церемонии.
На юридическом уровне необходимо различать следующие понятия:
1) Проклятие: «Чтоб ты сдох!»
2) Оскорбительное упоминание священных понятий, богохульство. Здесь полезно различать настоящее богохульство, когда человек сознательно оскорбляет чувства верующих, и то, что можно назвать профанизмом – это когда говорящий превращает сакральное (священное) понятие в профанное, земное, обыденное, когда он просто снижает возвышенное понятие. Большинство современных матерных выражений исторически восходит к древним священным формулам, но теперь их происхождение прочно забыто, так что исторически перед нами – явное богохульство, но ни один матерщинник об этом не подозревает, так что мат надо считать профанизмом. Здесь нет оскорбления верующего, но есть оскорбление общественного вкуса, явная непристойность. Прямые богохульства, сегодня осознаваемые как таковые, для русской культуры не характерны. 
В эту же группу можно отнести малоосмысленную брань, на сегодняшний день не имеющую к религии отношения, часто имеющую сексуальное происхождение: «Блядь!», «Иди на хуй!» Такая брань может не быть обращена на конкретного человека и просто присутствовать в речи в качестве эмоционального усилителя («Я туда, на хуй, не пойду»). Она безусловно может рассматриваться как оскорбительная, если звучит в присутствии человека, которому это неприятно. В письменном виде она производит еще более резкое впечатление, ибо даже называется иногда «непечатной», т.е. неприемлемой в печатном виде.
Для судебных органов важно знать, что в основном, когда в западных странах разрабатывались первые законы по борьбе со сквернословием, под этим последним имелись в виду прежде всего богохульства. Именно за хулу на Бога в Средние века протыкали языки раскаленным шомполом, выставляли у позорного столба и другие. Так что сегодня, по существу, законы, принятые против богохульства, действуют против употребления слов из совсем других сфер: это скатологизмы («Говно!»), зоологизмы («Козел!»), сексуальная брань (мат) и т.п. Как к этому относиться? С одной стороны, налицо явный анахронизм. Однако, с другой стороны, перед нами простая замена одной сферы жизни общества на другую при, по существу, полном сохранении «взрывчатой силы» выражения. Если сегодня отношение к небогохульной ругани такое же, как когда-то к богохульной, то ограничения, накладываемые на нее в виде морального осуждения или статей УК, могут сохраняться в том же объеме.
3) Эвфемизм: это когда, желая назвать какой-то предмет или действие, человек стремится избежать непристойного названия и подбирает что-то не такое грубое. Противоположное намерение осуществляется с помощью так называемого дисфемизма. «Ягодицы» – это нейтральный или медицинский термин, «попа» – слово детского языка, «пятая точка» – эвфемизм, «жопа» – дисфемизм. «Умер» – нейтрально, «ушел от нас» – эвфемизм, «откинул копыта» – дисфемизм.
Юристам совершенно необходимо различать понятия непристойности и вульгаризма. Те же слова «говно» или «жопа» могут употребляться в любом из этих смыслов. «Чтоб я из-за такого говна, как ты, расстраивался!» или «Жопа ты после этого!» – оскорбительные непристойности, но те же слова в выражении «Я наступил на коровье говно!» или «Тут на лавке вода пролита, не замочи жопу-то!» - вульгаризмы. Вульгаризм – грубое название предмета или действия, не преследующее никакой агрессивной цели. Говорящий в принципе может даже не знать никакого другого слова для названия некоего предмета, а может просто не придавать выбору слова большого значения. «Брюхо» – нормальное слово для обозначения части тела лошади. Если же оно обращено к человеку, то может расцениваться как вульгаризм, если сказано относительно доброжелательным тоном («Голодное брюхо к ученью глухо»), или как оскорбление («Ишь, брюхо какое наел!»). Оскорбительность в последнем случае достигается тем, что человеческая часть тела воспринимается как часть тела животного, и, таким образом, сам обладатель этой части тела приравнивается к животному.
Безусловная непристойность – уподобление человека какому-нибудь животному, обычно отрицательно воспринимаемому. «Орел!», «Голубка моя!», «Кисонька!» – ласковые и доброжелательные обращения (конечно, если они не произносятся ироническим тоном). «Пес!», «Сука!», «Корова!», «Жеребец!» – оскорбления.
4) Существует еще жаргон, который может быть очень эмоциональным и выразительным, но вряд ли делом подсудным. Прежде всего, речь здесь идет о профессиональном жаргоне («Лабух»), в том числе воровском.
5) Наконец, стоит назвать оскорбительные ксенофобские прозвища и клички, т.е. брань, оскорбляющую чужую нацию. В русскоязычной практике это прежде всего «жид», «чурка», «черный», «армяшка» и другие. В наше время обострившихся межнациональных конфликтов именно эта группа оскорблений заслуживает самого пристального внимания юристов как разжигающая межнациональную рознь.
В юридической практике полезно учитывать, что часть оскорблений может время от времени использоваться в прямо противоположном смысле, как выражение восхищения или дружеского расположения: «Как он, собака, хорошо танцует!», «Что-то тебя, ебаный-в-рот, давно не было видно!» Отличить такое употребление от брани довольно легко: для него характерна особая дружественная интонация и практически обязательная улыбка; без двух этих последних слушающий вправе рассматривать эти слова как обидные.
Равным образом имеет смысл при определении степени вины говорящего учитывать, кто и в адрес кого эти слова произносит. Непристойности из уст пожилой женщины воспринимаются обществом гораздо острее, чем исходящие от нетрезвого парня; верно и обратное: оскорбления одним парнем другого совсем не то, что оскорбление парнем беспомощного инвалида.
В настоящее время очень многие грубые русские слова, еще недавно считавшиеся «непечатными», «вышли в печать», но часть не печатается ни под каким видом, даже при передаче речи уголовников. На сегодняшний день самое непристойное слово русского языка – «пизда». Производные типа «спиздить», «пиздец», «надавать пиздюлей» и т.п. ощущаются как гораздо более мягкие. Слова «говно» и «жопа» уже практически получили «права гражданства» и не вызывают такого возмущения, как еще совсем недавно. Ср. появившийся ряд лет тому назад в «Литературной газете» юмористический рассказ, где человек, которого его сослуживец обозвал «хитрожопым коммунистом», пожаловался в товарищеский суд; суд решил, что «коммунист» – это оскорбление, т.к. жалобщик никогда не состоял в Коммунистической партии, а «хитрожопый» – простая констатация реального факта.
В то же время ряд не столько грубых, сколько «неприличных» слов приобрел полные права гражданства в связи с резкими изменениями в жизни российского общества, нашествием СПИДа, широчайшим распространением венерических заболеваний, половым воспитанием в школе и т.п. Это, например, «презерватив», «импотенция», «соитие» и другие. Совсем недавно соответствующие темы разговора безоговорочно табуировались за пределами кабинета врача. Сегодня все эти слова допускаются практически в любой компании и неприличными считаться уже не могут.
В США, в отличие от России, свободно произносится и печатается гораздо больше слов, многими американцами считающихся непристойными и оскорбительными для слуха. Однако учителю, который с самыми достохвальными целями попробует объяснить ученикам слова типа fuck или motherfucker, грозит увольнение. Правда, если дело дойдет до суда, его, судя по прецедентам, оправдают. Простое же употребление американским школьным учителем грубого слова в процессе преподавания, в разговоре с учениками и прочее вызвало бы единодушное осуждение общественности. По мнению американского общества, речь учителя должна служить примером для учеников.
Данная статья, естественно, не может претендовать на полноту освещения вопроса. Автор надеется, однако, что она послужит основанием для дальнейшего анализа и уточнения терминологии.

Литература

1.	Arango A.C. Dirty Words: Psychoanalytic Insights. Northvale, N.J., London. 1989.
2.	Jay Т. Why We Curse. A Neuro-Psycho-Social Theory of Speech. John Benjamins Publishing Company: Philadelphia / Amsterdam. 1999.
3.	Jay Т. Cursing in America. A psycholinguistic study of dirty language in the courts, in the movies, in the schoolyards and on the streets. John Benjamins Publishing Company: Philadelphia / Amsterdam. 1992.
4.	Read A.W. An Obscenity Simbol // American Speech. 1934. Vol. IX # 4.
5.	Уголовный Кодекс России (с постатейными материалами). М., «Российский правовед». 1992.

Источник:
Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 195-206.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие наказания за вербальные проступки предусмотрены законодательством США? Сравните с российской практикой.
2.	Что такое «инвектива»?
3.	Чем различаются понятия «непристойности», «неприличности» и «оскорбительности» с юрислингвистической точки зрения?
4.	Какие ограничения налагаются российским законодательством на употребление бранной лексики?
5.	Употребление каких видов оскорблений влечет за собой юридическую ответственность в России?
6.	Какие оскорбления квалифицируются как разжигание межнациональной розни?

В.Б.Исаков
ЯЗЫК ПРАВА

Значение

Язык права - один из стилей современного русского официального языка, объединяющий в свою очередь несколько субстилей: язык законодательства, язык подзаконных правовых актов, язык правоприменительной практики (который также подразделяется на несколько видов), язык юридической науки, язык юридического образования, язык юридической журналистики и др.
При всех особенностях субстилей, связанных со спецификой предметной сферы, юридический язык как единое целое обладает рядом чрезвычайно важных и ценных качеств.
Прежде всего, ему свойственны точность, ясность, использование слов и терминов в строго определенном смысле. Тем самым правовой язык резко отличается, например, от языка художественных литературных произведений, где "размытость" слов и определений - одно из допустимых средств художественной выразительности.
Юридическому языку свойственны простота и надежность грамматических конструкций, исключающие двусмысленность. Это свойство связано с тем, что правовая норма по своей природе - команда. Совершенно очевидно, что команда, если она выражена неточным и двусмысленным языком, не будет понята и выполнена так, как этого хочет законодатель.
Одно из важных качеств юридического языка - его эмоциональная нейтральность. Даже самые неординарные с моральной точки зрения события и факты юрист должен описать в нейтральных выражениях, не оказывая эмоционального давления и не раскрывая своей юридической оценки. Тем самым юридический язык резко отличается, например, от языка журналистики, для которой, напротив, характерна "эмоциональная нагруженность" словаря, изначально раскрывающая позицию автора.
Анализируя категории юридического языка ("лицо", "деяние", "состав преступления", "правоотношение", "юридический факт" и другие) убеждаешься, что им свойственна высокая степень абстрактности - результат огромной работы абстрагирующей юридической мысли. Вместе с тем, юридические категории удивительно конкретны: как правило, каждой из них можно противопоставить конкретные действия и обстоятельства, составляющих содержание данной категории.
Во взаимосвязи и взаимодействии категории юридического языка описывают определенную область реальности, и в этом смысле им присуща системность. Необходимо ценить и поддерживать системность юридического языка, бережно сохраняя сложившуюся систему понятий и оберегая язык от поспешных неоправданных новаций, разрушающих качество системности.
Вглядываясь в историческую ретроспективу, нельзя не отметить, что многовековая практика создания, толкования и применения юридических норм привела к формированию юридического языка - особого языкового стиля, в максимальной степени отвечающего задаче нормативного регулирования человеческого поведения. В сознании профессиональных юристов присутствует отчетливое понимание того обстоятельства, что правовой язык - не только инструмент их повседневной деятельности, но и огромная культурная ценность, требующая бережного отношения и защиты.

Реальности

К сожалению, можно указать немало примеров того, когда законодатель вольно или невольно нарушает правила юридической техники, нормы и требования правового языка.
Нередко в актах законодательства одним и тем же понятиям даются несовпадающие определения. Например, Закон об охране окружающей природной среды определяет государственные природные заповедники как "охраняемые законом природные комплексы". Федеральный закон "Об особо охраняемых природных территориях" определяет то же самое понятие как "научно-исследовательские и эколого-просветительные учреждения". Очевидно, что данное расхождение - не только проблема терминологии, за ней - концептуально разный подход к самому объекту правового регулирования.
Нередки случаи, когда законодательство придает одним и тем же понятиям разный смысл. Например, Федеральный закон "Об информации, информатизации и защите информации" определяет информационные процессы как "Процессы сбора, обработки, накопления, хранения, поиска и распространения информации". Федеральный закон "Об участии в международном информационном обмене" определяет те же информационные процессы же как "Процессы создания, сбора, обработки, накопления, хранения, поиска, распространения и потребления информации".
То есть кардинально расширяет объем понятия "информационные процессы", включая в них создание и потребление информации. Вряд ли можно согласиться с тем, что понятие "информационные процессы" должно функционировать в двух несовпадающих смыслах.
Серьезной проблемой стали многочисленные расхождения между актами текущего законодательства и Гражданским кодексом Российской Федерации. Так, например, не совпадает с Гражданским кодексом понятие "акционерное общество", даваемое в статье 2 Федерального закона "Об акционерных обществах"; понятие "место жительства" в Федеральном законе "О праве граждан Российской Федерации на свободу передвижения, выбор места пребывания и жительства в пределах Российской Федерации"; понятие "муниципальная собственность", закрепленное в Федеральном законе "Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации"; понятие "некоммерческая организация", содержащееся Федеральном законе "О некоммерческих организациях"; понятие "облигация" в Федеральном законе "О рынке ценных бумаг"; понятие "общественная организация" в Федеральном законе "Об общественных объединениях"; понятия "обязательное страхование" и "страховая сумма", содержащиеся в Федеральном законе "О страховании", и многие другие. Тем самым подрывается значение Гражданского кодекса как основополагающего акта законодательства, определяющего основы имущественных отношений и, соответственно, базовую систему понятий в этой сфере.
Еще более опасны расхождения между текущим законодательством и недавно принятым Уголовным кодексом. Например, в Уголовном и в Уголовно-процессуальном кодексе даются разные определения термина "арест". Разошлось с Уголовным кодексом понятие "контрабанда", содержащееся в Таможенном кодексе Российской Федерации. Не соответствует Уголовному кодексу понятие "фиктивное банкротство", содержащееся в Законе Российской Федерации "О несостоятельности (банкротстве) предприятий". Совершенно очевидно, что, приняв Уголовный кодекс, законодатель не позаботился о том, чтобы привести в соответствие с ним терминологию уже действующих законов.
Вряд ли можно признать обоснованным, когда закон использует общеизвестные понятия "для целей настоящего закона" в каком-то особенном, специфическом смысле. Например, Федеральный закон "О регулировании внешнеторговой деятельности" вводит "только для целей настоящего закона" понятие "интеллектуальная собственность". Федеральный закон "О государственном оборонном заказе" вводит таким же образом понятие "договор": с точки зрения данного закона, это "договор, заключенный головным исполнителем (исполнителем) с исполнителем (другим исполнителем) и предусматривающий обязательства сторон и их ответственность за выполнение оборонного заказа". Законы "О правах потребителя" и "О естественных монополиях" дают понятие "потребитель", причем, естественно, разные. Ну, а такие популярные понятия как "штраф", "товар", "предприятие", "работник" фигурируют в законодательстве в трех или даже четырех не совпадающих определениях.
К сожалению, возникла мода на определение общеизвестных понятий, вообще не требующих этого. Например, в статье 1 Водного кодекса Российской Федерации определяется понятие "вода": по мнению законодателей, это "химическое соединение водорода и кислорода, существующее в жидком, твердом и газообразном состояниях". Чуть ниже дается определение "вод" во множественном числе: это "вся вода, находящаяся в водных объектах". Статья 1 Закона "О пожарной безопасности" определяет понятие "пожар": это "неконтролируемое горение, причиняющее материальный ущерб, вред жизни и здоровью граждан, интересам общества и государства".
К сожалению, в уже принятых, опубликованных и действующих законах можно встретить опечатки, ошибки технического характера. Так, например, в части 2 статьи 25 Закона "О правах потребителя" вместо слов "надлежащего качества" записано "НЕнадлежащего качества", т.е. в результате ошибки выражение приобрело прямо противоположный смысл. Законодатель до сих пор не потрудился исправить эту ошибку; вместо этого в публикациях данного закона делается скромное редакционное примечание: "По-видимому, в данном случае допущена ошибка".
Еще один пример. В части 5 статьи 790 Гражданского кодекса Российской Федерации записано: "В случаях, когда в соответствии с законом или иными правовыми актами установлены льготы или преимущества по провозной плате за перевозку грузов, пассажиров и багажа, понесенные в связи с этим расходы возмещаются транспортной организациЕЙ..." Разумеется, это ошибка: надо было записать, что транспортные расходы возмещаются "организациИ".
Крайне опасная ошибка имеется в части 4 статьи 34 Федерального закона "Об акционерных обществах", где неправильно поставленная запятая совершенно исказила смысл закона. В "Собрании законодательства Российской Федерации" указанная часть статьи напечатана в следующей редакции: "Деньги и (или) иное имущество, внесенные в оплату акции, по истечении установленного пунктом 1 настоящей статьи срока не возвращаются". В "Российской газете" та же часть статьи 34 выглядит следующим образом: "Деньги и (или) иное имущество, внесенные в оплату акции по истечении установленного пунктом 1 настоящей статьи срока, не возвращаются". Перенос запятой из одного места в другое, как можно заметить, существенно изменил смысл закона. Трудно предвидеть, где, как, когда и в какой форме эта ошибка себя проявит, но рано или поздно это несомненно произойдет, и тогда государство будет вынуждено с немалыми издержками для своего престижа исправлять последствия этой небрежности.
Достаточно частая ситуация - технические ошибки при внесении изменений и дополнений в ранее принятые законы. Например, если прочитать буквально часть 2 статьи 314 УПК РСФСР, изменения в которую были внесены Федеральным законом от 21 декабря 1996 г. № 160-ФЗ, получается следующее: "Назначение наказания в виде направления назначение вида исправительной колонии" - то есть полный абсурд, который невозможно ни понять, ни применить.
Федеральным законом "О внесении изменений и дополнений в законы и иные правовые акты Российской Федерации в связи с принятием Федерального конституционного закона "Об арбитражных судах в Российской Федерации" и Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации" внесены изменения в статью 26 Временного положения о третейском суде для разрешения экономических споров: слова "приказ на исполнение решения третейского суда" по всему тексту статьи были заменены словами "исполнительный лист". Однако слово "приказ" сохранилось в заголовке статьи. Таким образом, заголовок статьи 26 разошелся с ее содержанием.

Причины

Приведенные примеры говорят о том, что законодатель нередко сам отступает от норм и требований юридического языка, которые считает обязательными. Почему это происходит?
Главная причина "размывания" юридического языка - пока еще низкий уровень культуры самих законодателей, непонимание ими ценности юридического языка, неумение использовать все его "регистры".
Современный российский парламентаризм необычайно молод - ему нет и десяти лет (первые за много лет парламентские выборы на альтернативной основе состоялись в 1989 году). К сожалению, среди депутатов мало юристов и число их сокращается: в Государственной Думе первого созыва (избрана в 1993 году) было 86 лиц с высшим юридическим образованием (в том числе 17 кандидатов и 12 докторов юридических наук), в Государственной Думе второго созыва (избрана в 1995 году) - 62 юриста (в том числе 12 кандидатов и 5 докторов юридических наук). Неоправданно высок процент "обновляемости" парламента (на выборах 1995 года он обновился почти на две третьих), что также не способствует формированию юридической культуры и закреплению законотворческих традиций.
Хотелось бы надеяться, что перечисленные факторы носят временный, преходящий характер, что по мере вступления России в полосу устойчивого развития будут стабилизироваться ее политическая система, закрепляться, становиться устойчивыми демократические институты и процедуры, а значит, постепенно будет складываться устойчивый и высокопрофессиональный депутатский корпус.
Другая причина "размывания" юридического языка - колоссальный объем регионального законотворчества, многократно перекрывающий масштабы законотворчества на федеральном уровне.
В августе 1991 и октябре 1993 года Россия пережила две фазы революции, последствиями которой стали распад СССР, кардинальная децентрализация государственной власти, приход к руководству новой генерации политиков. Конституция России, принятая в 1993 году, закрепила новую модель Федерации, в которой нет "высших" и "низших", "вышестоящих" и "нижестоящих": каждый субъект Федерации в рамках своих полномочий самостоятелен. Регионы России получили право формировать собственные правовые системы, восполняя "пустоты" временно отсутствующего федерального законодательства.
К сожалению, далеко не все субъекты Федерации правильно воспользовались своей самостоятельностью: в законодательство хлынул поток региональных правовых актов, отличающихся низким качеством, плохо продуманной концепцией, терминологической запутанностью, прямыми противоречиями Конституции и федеральному законодательству.
Например, закон Свердловской области от 7 октября 1997 года "О физкультуре и спорте в Свердловской области" закрепил за физкультурно-спортивными организациями и объединениями право коммерческой деятельности. Тем самым закон создал новый вид коммерческих организаций, не предусмотренных в гражданском законодательстве, с весьма неясным правовым статусом. Можно предполагать, что образовавшейся "лазейкой" со временем непременно воспользуются криминальные структуры, которые, скорее всего, и пролоббировали этот закон.
Законодательство - это единая система, акты федерального и регионального уровня между собой взаимодействуют, применяются судебными и арбитражными органами. К сожалению, в России пока нет действенных механизмов, которые обеспечивали бы единство ее правовой системы. Из исторического опыта, практики других государств известно, что противоречивая, запутанная, разбалансированная правовая система - признак слабости государства, предпосылка опасных потрясений и угроза возможного распада.
Еще одна болезненная для России проблема - значительный объем ведомственного правотворчества. Нередко бывает так, что подзаконный акт придает словам и терминам закона совсем иной смысл по сравнению с тем, который имел в виду законодатель. Так, например, в Федеральном законе от 21 июля 1997 года "О порядке начисления и увеличения государственных пенсий" было предусмотрено, что среднемесячная заработная плата в стране утверждается Правительством Российской Федерации по представлению Государственного комитета Российской Федерации по статистике. Правительство истолковало эту норму закона таким образом, что оно вправе утверждать некую "условную" среднюю заработную плату специально для исчисления пенсий. В результате средний заработок для расчета пенсий оказался значительно ниже фактического среднего заработка. Таким образом правительство облегчило государственному Пенсионному фонду бремя выплаты пенсии, но существенно ухудшило положение пенсионеров. Утверждение "специального" среднего заработка для расчета пенсий продолжается и по сию пору, несмотря на принятое по этому поводу протестующее заявление Государственной Думы.
В этой связи нельзя не заметить, что немалая доля вины за низкое качество юридических текстов и ошибки в их применении лежит на самих законодателях. Ведь если бы изначально в Федеральный закон "О порядке начисления и увеличения государственных пенсий" были заложены ясные и недвусмысленные юридические формулировки, почвы для недоразумений скорее всего просто бы не возникло.
К сожалению, в парламентской практике законопроекты готовятся иногда случайными и неквалифицированными "командами", которые не ставят себе целью "вписаться" в действующее законодательство, в сложившуюся юридическую терминологию (подчас и не знают ни того, ни другого). В некоторых случаях они без особых оснований пытаются стать "законодателями моды", поменять "устаревшую" терминологию, на "новую", "современную".
Нередко при принятии законов над депутатами довлеет "политическая целесообразность", а техническая готовность закона, его юридическое и лингвостилистическое совершенство отходят на второй план. Отсюда - спешка, гонка, "законодательный конвейер", нарушения технологии подготовки законодательных решений, и в конечном итоге - низкое качество принимаемых актов, вплоть до технических ошибок.
Так, например, сразу две грубых ошибки можно найти в принятом недавно Федеральном законе "О воинской обязанности и военной службе": статья 42 этого Федерального закона в пункте первом содержит отсылку к пункту пятому, которого в статье нет (в ней всего четыре пункта), а статья 55 в пункте втором (подпункт "м") отсылает к подпунктам "г" и "д" пункта первого этой статьи, которые также отсутствуют. Ситуация осложнена тем, что в официальный текст закона, опубликованный в "Собрании законодательства Российской Федерации", было внесено редакционное (кстати, никак не санкционированное парламентом) исправление, а официальный текст в "Российской газете" опубликован без этого исправления. Таким образом оказались опубликованными два несовпадающих официальных текста одного и того же закона. Желающие могут выбрать и применять любой.
Анализируя деструктивные факторы, влияющие на состояние юридического языка, нельзя не отметить, что в результате экономического и политического кризиса, который переживает Россия, практически прекратились чрезвычайно важные прикладные научные исследования в области юридического языка и законодательной стилистики: изучение словаря законодательства, юридических экспертных систем, возможностей искусственного интеллекта в законотворчестве и правоприменительной практике. Отставание в этой области уже сегодня ощущается как болезненная проблема, завтра оно может стать серьезным препятствием для развития и совершенствования законодательства.

Экспертиза

Одним из барьеров на пути нарушения норм и требований юридического языка является лингвистическая экспертиза, которую проходят все без исключения документы, выносимые на рассмотрение Государственной Думы - нижней палаты российского парламента. Для этой цели в Правовом управлении Аппарата Государственной Думы существует Отдел лингвистической экспертизы в составе 21 квалифицированного редактора (см. [Калинина, 1997].
Лингвистическая экспертиза начинается при подготовке законопроекта к первому чтению, затем повторяется при подготовке ко второму, третьему чтению, по итогам работы согласительной комиссии (если она была создана), наконец, при оформлении принятого документа на официальном бланке.
Лингвистическая экспертиза предполагает изучение системы понятий законопроекта, проверку этой системы на полноту, тавтологичность, противоречивость. Именно здесь выявляется, что авторы законопроектов порой некорректно используют юридическую терминологию, вводят без необходимых причин новые юридические термины, допускают многозначность используемых терминов в рамках единого смыслового поля проекта нормативного правового акта.
Задача редактора-лингвиста - не только указать разработчикам законопроектов на их на ошибки, но и помочь их исправить. В ходе совместной работы с авторским коллективом редактор-лингвист добивается последовательности и логичности изложения, простоты и ясности грамматических конструкций, смысловой "прозрачности" юридического текста. Нередко именно редактор-лингвист вносит ту необходимую законченность и своеобразную красоту, которая свойственна хорошо проработанным законодательным текстам.
На редакторов-лингвистов возложена чрезвычайно ответственная функция по выпуску принятых Государственной Думой документов. Каждый принятый документ тщательно вычитывается и визируется (на оборотной стороне листа) юристом и лингвистом Правового управления и лишь после этого передается на подпись Председателю Государственной Думы.
Разумеется, лингвистическая экспертиза не всесильна. Никакой редактор не в состоянии превратить бессмысленный набор слов в продуманный и стройный законопроект, обнаружить концепцию там, где ее изначально нет. В силу спешки и по другим причинам депутаты не всегда прислушиваются к замечаниям парламентских лингвистов, игнорируют результаты проведенной ими экспертизы. Одна из очевидных перспектив повышения качества принимаемых законов - придание "диктаторских полномочий" парламентским редакторам-лингвистам: законопроект должен выноситься на рассмотрение и голосование только в том случае, если он прошел полный цикл лингвистической проработки и получил одобрение профессионального редактора-лингвиста.

Перевод

Снятие искусственных идеологических барьеров существенно расширило круг международного общения России, что выразилось в подписании и ратификации целой серии важнейших международно-правовых документов. В свою очередь это поставило на повестку дня проблему правильного перевода на русский язык универсальных международных документов, заключенных на иностранных языках, их адекватного толкования и применения. Наиболее остро эта проблема встала при подготовке к ратификации Европейской конвенции о правах человека и основных свободах и других тесно связанных с ней документов.
Так, например, фраза в пункте 2 статьи 9 Европейской конвенции о правах человека и основных свободах «Freedom to manifest one’s religion or belifes» («La liberte de manifester sa religion ou ses convictions) была традиционно переведена на русский язык как "Свобода исповедовать религию или придерживаться убеждений". В ходе обсуждения Конвенции в стенах парламента было обращено внимание, что русский перевод акцентирует внимание на внутренней стороне свободы религиозных убеждений - свободе "ведать", т.е. верить, следовать, придерживаться определенной религии, тогда как английское выражение "to manifest", равно как и французское "de manifester", содержат отчетливо видимый внешний аспект - свободу "манифестировать" религиозные убеждения, т.е. осуществлять их, демонстрировать, свободно проявлять их вовне. Очевидно, что русский перевод Конвенции нуждается в новой редакции, которая бы не игнорировала активную сторону религиозной свободы.
Аналогичная проблема возникла в связи с переводом пункта 2 статьи 2 Протокола № 4 к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. В официальном русском переводе он выглядит следующим образом: "Каждый имеет право покидать любую страну, включая свою собственную". Между тем в аутентических английском и французском текстах Протокола эта фраза выражена куда более категорично: "everyone shall be free" ("toute personne est liber"). Очевидно, что существующие сегодня в России реальности предполагают (и требуют) нового, более энергичного по смыслу перевода этого пункта.
Еще одна проблема возникла в связи с переводом термина "national" ("nationale") в Европейской конвенции по предупреждению пыток и бесчеловечного обращения или наказания. В официальном русском переводе этот термин звучит как "национальный". Однако нельзя игнорировать, что Россия - многонациональное государство и международные нормы обращены в данном случае не к "национальным" (в узком смысле слова), а к "общенациональным" или "многонациональным" (т.е. государственным) учреждениям и институтам. Очевидно, что термин "national" ("nationale") применительно к данной Конвенции более правильно было бы перевести как "государственный".
Острую дискуссию в стенах парламента породил перевод термина "the majority" ("la majorite") в Рамочной конвенции по защите национальных меньшинств. В официальном русском тексте этот термин был переведен как "основная группа населения". Но Конституция Российской Федерации и российское законодательство не подразделяют население на "основную" и "не основную" группы. Сама постановка подобного вопроса способна породить серьезные политические и правовые проблемы. В конечном итоге МИД Российской Федерации согласился с тем, что применительно к данному случаю термин "the majority" ("la majorite") более правильно перевести как "большинство населения".
В ходе обсуждения данной проблемы резкой критике подверглась позиция Эстонской республики, которая при ратификации Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств сделала оговорку, исключившую из понятия "национальные меньшинства" лиц, не признаваемых в Эстонии гражданами. Таким образом, ратификация Рамочной конвенции никак не отразилась на положении и правах русскоязычного населения в этой республике. Отсутствие в Рамочной конвенции четкого определения термина "национальное меньшинство" и политические спекуляции вокруг этого термина привели к тому, что в парламенте Российской Федерации ратификация этой конвенции отложена.
Существенные терминологические проблемы выявились также при обсуждении в Государственной Думе проекта Европейской хартии региональной автономии. Ученые и политики разошлись в том, какой русский термин адекватно передает смысл английского понятия "regional self-government" и французского понятия "autonomin regionale". При этом обнаружилось, что перевод английского слова "regional" и французского "regionale" наиболее близким по звучанию русским словом "регион" создает практически неразрешимые конституционно-правовые проблемы, поскольку под "регионом" в сложившейся в России традиции понимается либо самостоятельный субъект Российской Федерации, либо группа субъектов Российской Федерации, образующих более крупную единицу экономический регион (Поволжье, Урал и т.д.). Вместе с тем, перевод указанного термина с помощью слова "район" (в смысле традиционной для России административно-территориальной единицы) не создает никаких конституционных проблем, более того, позволяет использовать позитивный потенциал Европейской хартии региональной автономии.
Серия проблем, связанных с переводом на русский язык многосторонних международных документов, к которым присоединилась Россия, родила мысль о создании совместного центра переводов Государственной Думы и МИД Российской Федерации, в котором могли бы исследоваться и своевременно решаться возникающие терминологические проблемы.

Инструменты

Совершенство юридических текстов и их терминологическая чистота во многом определяется "интеллектуальной вооруженностью" законодателей, ученых, разработчиков, экспертов. Круг словарей и справочников, ориентированных на потребности законодательной практики, чрезвычайно узок. Это подвигло Правовое управление Аппарата Государственной Думы на разработку серии прикладных программ, которые можно объединить под общим заголовком "Интеллектуальные инструменты юридической деятельности".
В этой серии - "Словарь законодательных дефиниций" - совместная разработка фирмы "Гарант-Сервис" и Правового управления Аппарата Государственной Думы. В настоящее время словарь содержит более 2 тысяч определений терминов, закрепленных в законодательстве в качестве нормативных (законодательных) дефиниций.
Словарь изначально создавался как средство контроля за корректным использованием юридической терминологии. Именно его создание позволило выяснить масштабы дублирования - закрепления в российском законодательстве несовпадающих определений правовых понятий.
Словарь законодательных дефиниций необходим не только редакторам-лингвистам: он пригодится также экспертам и разработчикам нормативных правовых актов, ученым, преподавателям, студентам - всем, кто работает с юридической терминологией и кому важно знать состав современного правового языка.
"Алфавитно-предметные указатели к Конституции Российской Федерации и Гражданскому кодексу Российской Федерации" - еще одна совместная разработка фирмы "Гарант-Сервис" и Правового управления Аппарата Государственной Думы. Цель этого электронного издания - наглядно представить систему понятий двух основополагающих актов российского законодательства - Конституции Российской Федерации и Гражданского кодекса Российской Федерации, дать в руки специалистам инструмент для их многоаспектного содержательного анализа.
Конституция Российской Федерации и Гражданский кодекс Российской Федерации задают изначальную "сетку" понятий российского законодательства и эксперты, разработчики подзаконных нормативных правовых актов должны ориентироваться на принятую в этих актах терминологию. Недопустимо без серьезных оснований вводить новые термины, подменяющие терминологию Конституции и Гражданского кодекса, а также использовать термины Конституции и Гражданского кодекса в каком-то ином, чем этих актах, значении.
Практическая полезность этой совместной разработки оказалась значительно шире, чем это предварительно предполагалось. Алфавитно-предметные указатели к Конституции Российской Федерации и Гражданскому кодексу Российской Федерации привлекли внимание практикующих юристов, ученых, преподавателей, аспирантов, студентов, поскольку позволяют осуществить быстрый и точный поиск норм в текстах Конституции и Гражданского кодекса.
"Сборник образцов документов Государственной Думы" - еще одна интересная прикладная разработка. Сборник включает более двух сотен стандартных образцов документов, используемых в законодательном процессе.
Разумеется, каждый закон уникален и какие-либо шаблоны здесь невозможны. Но законодательный процесс обеспечивает огромное количество вспомогательных документов - постановлений, писем, таблиц, протоколов, ходатайств и т.д. - в принципе стандартных.
Сборник образцов явился результатом кропотливой работы, в ходе которой были проанализированы сотни вариантов законотворческих документов и из их числа отобраны лучшие. Материалы Сборника прошли обсуждения в подразделениях Аппарата Государственной Думы, многократную экспертизу в отделах Правового управления с целью достижения максимальной ясности и простоты. Результатом этой работы стала система логически, стилистически и терминологически унифицированных, внутренне согласованных образцов документов, обеспечивающих текущие потребности законодательного процесса.
Сборник образцов документов Государственной Думы неоднократно переиздавался в виде альбома, его электронная версия размещена в компьютерной сети Государственной Думы.
Как уже отмечалось, при переводе международных договоров на русский язык возникает множество терминологических сложностей, без решения которых невозможно правильное понимание и применение этих важнейших документов. Полезным инструментом для преодоления подобных проблем может стать, в частности, шестиязычный электронный юридический словарь фирмы "Гарант-Сервис", содержащий более 12 тысяч русских юридических терминов и их эквивалентов на английским, французском, немецком, испанском и итальянском языках.
Еще одна интересная интеллектуальная разработка - русская версия многоязычного тезауруса EVROVOC, подготовленная Парламентской библиотекой Федерального Собрания с участием Правового управления Аппарата Государственной Думы.
Основная цель перевода на русский язык и адаптации тезауруса EVROVOC - обеспечить русскоязычным пользователям доступ к многоязычному информационно-поисковому средству, признанному в качестве своего рода международного терминологического стандарта и используемому уже более десяти лет для индексирования и поиска информации в системах документов органов, учреждений, институтов ЕС и ряда государств-членов ЕС. Распространение русской версии тезауруса EVROVOC должно способствовать выработке общих подходов к содержательной обработке документов, стандартизации используемых лингвистические средств.
В настоящее время русская версия тезауруса EVROVOC выставлена в компьютерной сети Государственной Думы, готовится типографское издание этого крайне необходимого для развития международного общения лингвистического инструмента.
Работа над тезаурусом EVROVOC выявила множество "нестыковок" в юридической терминологии и поставила на повестку дня уже не техническую, а политическую проблему - необходимость унификации юридической терминологии, без чего, это очевидно, невозможно дальнейшее развитие законодательства и взаимопонимание между народами и государствами в XXI веке.

Перспективы

Очевидно, что все изложенное - лишь предисловие к главной цели, контуры которой постепенно обрисовываются в практике нашей работы - созданию словаря-тезауруса законодательной лексики, который охватил бы основной массив используемой юридической терминологии и устойчивых словосочетаний, используемых в официальных документах, очертил их значение и область применения. Данный словарь должен обладать свойствами энциклопедии, т.е. раскрывать смысл используемых терминов, подчеркивая в необходимых случаях различие между разговорной, нормативной (законодательной) и научной трактовкой определенных терминов. Одновременно он должен содержать сопоставительный анализ терминологии правовых языков развитых зарубежных государств, т.е. помогать точному переводу (и унификации) терминологии в языках национальных законодательств и международно-правовых актах. Практика создания пробных рабочих версий словаря законодательной лексики (эту работу ведет юридическая информационная фирма "Intralex") показала, что в нем должна быть представлена частотность юридических терминов и в определенном оправданном объеме - общая лексика.
Параллельно со словарем должен развиваться другой важный инструмент ориентации в нормативно-правовых системах - классификатор законодательства. В настоящее время в России ведется серьезная работа по усовершенствованию действующего классификатора отраслей законодательства (утвержден указом Президента Российской Федерации), который в значительной степени устарел и не отражает реальностей быстро развивающейся российской действительности. Чрезвычайно важно, чтобы этот классификатор изначально учитывал международные стандарты, помогал ориентироваться российским гражданам в иностранном законодательстве и международном праве, а иностранным гражданам - осуществлять поиск правовых норм в российском законодательстве. Эскизный вариант такого классификатора был предложен на одном из заседаний Экспертно-консультативного совета по проблемам кодификации и систематизации законодательства при Председателе Государственной Думы (см. в сборнике [Правовой классификатор, 1998]). 
Словарь законодательной лексики и международный классификатор законодательства служат теми мостами, которые позволят осуществлять общение между народами и государствами, ориентироваться в стремительно развивающемся и усложняющемся правовом пространстве, которое все более очевидно приобретает черты общепланетарного характера. 

Литература

1.	Калинина Н.А. Лингвистическая экспертиза законопроектов: опыт, проблемы и перспективы (на примере работы Правового управления Аппарата Государственной Думы Федерального собрания. М, 1997.
2.	Правовой классификатор и правовой тезаурус в законотворчестве и юридической практике. Екатеринбург, 1998.

Источник:
Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 64-80.

Вопросы для самопроверки

1.	Что такое «язык права»?
2.	Каков состав юридического (правового) языка?
3.	Какими качествами отличается язык права?
4.	В чем социальная и культурная ценность юридического языка?
5.	Какие проблемы возникают при использовании языка в юридической сфере?
6.	Какие нормы и правила юридического языка нарушаются в законодательной деятельности?
7.	Каковы причины отступлений от норм и требований юридического языка на практике?
8.	Назовите факторы, деструктивно влияющие на состояние юридического языка.
9.	Каковы задачи лингвистической экспертизы в законотворческой деятельности?
10.	Какие проблемы возникают при переводе на русский язык многосторонних международных документов?

Н.Б.Лебедева
О МЕТАЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ ЮРИСТОВ
И ПРЕДМЕТЕ ЮРИСЛИНГВИСТИКИ
(к постановке проблемы)

В настоящей статье ставится проблема специфичности профессионального метаязыкового мышления юристов, и в связи с этим вопрос о предмете юрислингвистики, его аспектах и их отражении в обыденном метаязыковом юридическом сознании.

1

Представления о языке, его предназначении, функционировании, устройстве, конечно же, испытывают воздействие профессиональной принадлежности пользователей языка, хотя в этой области очень много общего у представителей разных нефилологических специальностей: обыденное сознание разных людей включает метаязыковой компонент, который, при всем своеобразии, имеет большую зону как «коллективного бессознательного», так и «коллективного сознательного» (чаще же всего - «полусознательного»). Метаязыковому мышлению многих неспециалистов (нелингвистов) так или иначе свойственна все та же архаическая наивность и мифологичность, которая была характерна для Древнего мира и Средневековья, как европейского, так и восточного.
Выделим некоторые черты обыденного языкового сознания, сохранившегося до сих пор (в основном, у нефилологов). Во-первых, господствует орудийный подход к языку, когда последний осознается как послушный инструмент выражения мыслей и чувств и, следовательно, – полностью подчиняется говорящему. Стихийная, иррациональная (как и системно-структурная) природа языка, подчиняющаяся своим внутренним законам, остается «за кадром» обыденного метаязыкового сознания. Во-вторых, наблюдается неприятие саморазвития и самоизменения языка, которые расцениваются как «порча», искажение, в частности, «великого и могучего русского языка» невежественным людьми. В-третьих, характерен «стихийный антиисторизм» мифологического метаязыкового сознания нелингвистов, способный к смешению современных и устаревших слов и значений (в особенности при попытках «теоретизирования» по поводу языка). В-четвертых, сохраняется традиционный «книжноцентризм» («литературоцентризм»), когда естественный язык, на котором говорит народ, воспринимается как «вульгарный» в угоду языку письменных текстов, что проявляется а) в отождествлении всего языка с одной из его разновидностью – литературной нормой (оцениваемой как «высшая и образцовая»), см. рассуждения о порче, засорении русского языка грубыми, вульгарными (но ведь тоже русскими!) словами; б) в антиномии «печатное / непечатное слово» как аналогия с антиномией «правильное / неправильное»; в) в различных уничижительных оценках слов разговорного стиля типа «жаргонное словечко» (хотя с лингвистической точки зрения это может быть не жаргонизм), и даже - «это не по-русски» в отношении слов сниженного стиля; г) в экспансии «канцелярита» (поскольку на нем лежит печать авторитета письменных текстов - «культурнее» звучит) в области, далекие от делового стиля, и так далее. В-пятых, плохо осознается полисемия слов, особенно в различного рода речевых практиках. В-шестых, та же наивная этимология, известная еще со времен знаменитого спора античности «о природе имен», встречается в наши дни даже в научных работах нелингвистов при их рассуждениях о терминах. В-седьмых, распространена канонизация отдельных лингвистических феноменов и разделов в ущерб признания других, более реально значимых: словарь (к тому же наиболее авторитетный из них – словарь Даля) выступает главным судьей почти во всех спорных случаях, причем касающихся не только лингвистических вопросов, но и прочих, вплоть до философских; таким же образом, например, орфографическая и пунктуационная грамотность и соответствие офроэпическим нормам (особенно акцентологическим) отождествляется с владением русским языком и знанием его (более того – стало синонимом общей культуры), особенно ярко это проявляется в школьном преподавании.
Относительно металингвистического мышления юристов надо отметить следующие моменты. Во-первых, оно включает основные черты обыденного метаязыкового сознания всех нефилологов. Во-вторых, для юристов больше, чем для многих других профессий (медиков, математиков, спортсменов, производственников и т.д.), важны широкие лингвистические знания и речевые умения, поскольку правоведческая деятельность, как признают сами юристы, во многом зависит от их понимания многих языковых сторон и от умения ими пользоваться. В-третьих, в самой структуре знаний юристов метаязыковые знания, как представляется, важнее некоторых других, также необходимых знаний – экономических, политико-идеологических, исторических, психологических, в частности, потому что манипулирование языком как объектами, так и субъектами судопроизводства является важнейшей проблемой, нуждающейся в теоретическом и практическом решении.

2

Однако на пути решения юрислингвистических проблем возникает ряд объективных и субъективных трудностей. Одной из последних является недостаточная компетенция лингвистов в юридических вопросах, а юристов – в лингвистических. Речь в статье пойдет о некоторых особенностях последней.
Анализ ряда юридических текстов показал определенные специфические черты металингвистического мышления юристов, которые мы квалифицируем по следующим направлениям.
1. Асимметричный дуализм лингвистического знака.
Еще Аристотель задавался вопросом, как удается софистам, используя язык, доказывать, что "белое – это черное" и наоборот. Было обнаружено то, что позже, в ХХ веке, Пражскими лингвистами было определено как проявление асимметричного дуализма лингвистического знака, а именно – полисемия и синонимия. Софисты, манипулируя разными значениями одного слова, произвольно играли со смыслами, доказывая логически недоказуемое (и, конечно, выступая в суде, получали от этого вполне определенную – практическую – выгоду).
Полисемия как онтологическое свойство языкового знака до сих пор является плохо осознаваемым не-лингвистами признаком слова. Теоретически, конечно, признается наличие многозначности слова, и всем известно, что рассуждения и споры считаются корректными только при отсутствии смены темы и тезиса, которая возникает при подмене одного значения другими, - об этом говорится во всех учебниках по логике и риторике. Но на практике не-лингвисты часто не замечают этого (неосознанно, осознанно или полуосознанно), хотя бы потому, что в металингвистическом сознании не-филологов не обострена лингвистическая интуиция в этом отношении. Так, например, адвокат А. Островский приводит пример выигранного им дела против известного певца, назвавшего журналистку девицей легкого поведения, проституткой и пр. Адвокат «специально истребовал сведения из ГУВД о том, что она на учете среди дам, задержанных за занятие проституцией и привлеченных к административной ответственности, не числится» [Островский, 1997, с. 9]. Здесь мы видим очень часто встречающуюся практику толковать непрямое, переносное значение слова как прямое, обращаясь подчас к словарям. Адвокат не может не понимать, что певец имеет в виду вовсе не профессиональную деятельность по зарабатыванию денег, а моральный облик журналистки, ее якобы продажность и беспринципность (по общему мнению, легко вступая в половые связи, женщина утрачивает доверие вообще). Тем не менее, адвокат уверен в корректности своего хода – понимая, что слово употреблено в переносном значении, он истолковывает его в прямом значении. К этому располагает и то обстоятельство, что юридические документы ориентированы именно на такую интерпретацию, см., например, ст. 431 ГК - «При толковании условий договора судом принимается во внимание буквальное (выделено нами – Н.Л.) значение содержащихся в нем слов и выражений». И здесь встает вопрос о соотношении двух языков – естественного и специального, в данном случае - юридического, в частности, о взаимодействии разных функциональных стилей. Сам этот аспект, как представляется, также недостаточно актуализирован в металингвистическом мышлении юристов.

2. Функционально-стилистическое расслоение общенародного языка

Остановимся на следующем примере из той же статьи А. Островского. Некий журналист в своей заметке написал: « … «обиженные» художники подали в суд». Адвокат рассуждает следующим образом: «раз использованы кавычки, значит (?), журналист имеет в виду ненормативную (?) лексику» (выделение и комментарий в виде вопросительных знаков сделаны нами – Н.Б.). С точки зрения филолога этот вывод представляется неожиданным и немотивированным, поскольку кавычки имеют разные функции, и указание на использование слова из иного функционального стиля – только одно из них. Весь контекст говорит о том, что автор (журналист) не считает оправданным желание художников считать себя обиженными, а функция кавычек – дистанцирование автора от такой оценки. И уж совершенно неожиданным и лингвистически немотивированным представляется решение адвоката «заглянуть в словарь тюремно-лагерного блатного жаргона» (почему не в диалектный, не в словарь молодежного жаргона и пр.?) «для расшифровки слова «обиженный» и «расшифровать» его как «подвергнутый гомосексуальному насилию». А это дало ему возможность представить суду документы, подтверждающие, что «ни один из них не был осужден, никогда не отбывал наказание в колонии и не подвергался акту гомосексуального насилия» [Островский, 1997, с. 7]. Мы здесь видим произвольное смещение функционально-стилистической маркированности слова.
Еще один пример. Тот же журналист оценил попытку защиты художниками своих прав как «рэкет» против тех, кто ущемил эти права. Адвокат, «переходя от жаргонного (?) языка к юридическому», ссылается на статью УК, в котором слово рэкет толкуется как вымогательство. Этот «переход от жаргонного языка к юридическому», то есть от разговорного, а следовательно - естественного, к специальному, терминологическому (в данном случае – юридическому) весьма показателен. Во-первых, надо отметить своего рода «литературноцентризм», а точнее – «книжноцентризм» металингвистического мышления юристов-профессионалов, проявляющееся в несколько пренебрежительном отношении к естественному, разговорному языку, названному «жаргонным». «Книжноцентризм» обнаруживается в представлении, что книжная лексика, а вернее – все, что имело случай быть напечатанным в книге (архаичная, возвышенная, терминологическая и прочая лексика, встречающаяся в письменных текстах, даже если это «словарь тюремно-лагерного блатного жаргона»), выше, предпочтительнее, «правильнее» устной, разговорной, естественной лексики, которая всегда может быть «подправлена» разного рода подменами и ссылками на письменные авторитеты: словари, справочники, нормативные акты. Во-вторых, легкость этого «перехода» говорит о том, что, теоретически признавая разницу между естественным и юридическим языками, юристы не считаются с границами между разными функциональными стилями: бытует представление о том, что слово легко можно (и даже надо – если потребуется!) выделить из стилистического контекста и переместить его в другой, более «правильный» – юридический. И, в-третьих, опять, как и в первом пункте, происходит смешение разных значений: в естественном языке значение слова «рэкет» расширилось по линии семантического компонента «незаконное насилие» и стало восприниматься как близкое к слову «шантаж». Этот оттенок значения не стал еще фиксироваться словарями как особое значение, но журналисты очень часто используют такие приемы – семантические сдвиги, особенно если в общенародном узусе уже были замечены такие процессы, на восприятие которых у них чуткое ухо. Поэтому возникает естественный – юрислингвистический – вопрос: как быть в таких случаях? Не запретить же журналистам писать образно и ярко, тем более что они отражают живое, никогда не прекращающееся семантическое развитие общенародных и попавших в общенародное употребление слов. И здесь мы подходим к следующему аспекту металингвистического мышления юристов.

3. Язык как саморазвивающаяся система

В предыдущем примере проглядывает такая специфическая черта металингвистического мышления юристов (кстати, старая как мир), как недопонимание саморазвивающегося, самоизменяющегося характера языковой семантики. Другими словами, гумбольдтовская концепция еще не освоена языковым сознанием рядовых носителей языка, в том числе и юристов. Орудийный подход к языку приводит к тому, что не осознается и не принимается в расчет стихийная и иррациональная сторона языка. Известное положение В. Гумбольдта, что из всех общественных установлений язык оставляет наименьшее поле для инициативы, всегда не было очевидным. Многие века даже среди филологов господствовало представление о «порче языка» невежественными людьми, в то время как сам по себе язык совершенен. Наиболее яркое проявление этого метафизического понимания языка проявилось в задаче, поставленной Французской Академией перед составителями нормативной грамматики и словаря – «исправить язык раз и навсегда». Неудивительно, что и в наши дни в обыденном языковом сознании это «догумбольдтовское» понимание природы языка преобладает. Опять-таки мы имеем в виду не теоретические знания, а реальный, практический подход к языковым фактам при попытке их толкования применительно к правовым  действиям. В рассматриваемом нами случае это проявляется в следующем. Язык СМИ ориентирован на пользователя естественным языком, и важнейшая функция его – прагматическая: воздействие на читателя. Это признается, конечно же, всеми, как и то, что достигается она, во многом, использованием различных образных средств, нередко обеспеченных семантическими сдвигами, чаще всего - метафорическими. Не всегда можно определить, стал ли тот иной оттенок смысла узуальным или перед нами - семантический окказионализм, но если же он реально вошел в узус, то далеко не всегда дело дошло до лексикографической фиксации. Но в любом  случае эти сдвиги отражают онтологически присущее языку свойство – способность и стремление к изменению. Вот здесь-то юристы оказываются как бы безоружными: в различных юридически спорных вопросах они не имеют другой опоры, как обращение к словарю, но эта опора во многом иллюзорная.

4. Канонизация словаря

В металингвистическом сознании рядовых носителей языка бытует представление, что словарь (энциклопедический, орфографический, специальный - любой)  – высший авторитет во многих спорных вопросах. Он вбирает в себя всю мудрость, он авторитетен, наконец, - он дает довольно определенный, часто однозначный ответ. Нередко даже журналисты (а для юристов-практиков это вообще стало нормой) в качестве аргумента приводят дефиницию из словаря, причем, нередко – словаря Даля. Мифологическое отношение к словарям вообще, а к этому словарю в особенности – характерная черта металингвистического компонента обыденного сознания. Но толкование контекстных значений, функционально-речевых смыслов не поддаются такому упрощенному подходу. Поэтому перед юрислингвистикой стоит задача обогатить юридический инструментарий собственно лингвистическими методами. Одним из выходов из этой ситуации может быть создание собственных, специализированных юрислингвистических словарей.

5. Диахрония и синхрония

Конечно, и интуитивно, и теоретически юристы отличают историзмы и архаизмы от современных слов и их  значений. Но в реальной практике они нередко подменяют современное значение архаичным. Так, например, в случае, когда известному певцу приходит телеграмма, в которой ему сообщается, что его выбрали почетным членом общества гомосексуалистов и решили пошить ему для гастролей шелковое платье, «судья акцентировал внимание на том, что ведь нет же (в телеграмме) выражения «женское платье», что позволило ответчикам настаивать на том, что слово «платье» употреблено «в своем древнерусском значении, просто как одежда» [там же, с. 7]. Заслуживает внимания и комментарий адвоката, в принципе верный: «в тексте-то шла речь о гомосексуалисте … и для филологически неподготовленной аудитории города Москвы было ясно, что речь идет именно о женском платье». Получается, что только филологическая неподготовленность общественности помешала воспринять слово в архаическом (более правильном? более «культурном»? более престижном?), а не в современном значении. Опять мы видим скрытый «книжноцентризм» юриста.
Частным случаем смешения диахронного и синхронного аспектов является стремление к наивному этимологизированию. См. в [Голик, Энгер, 2000, с. 167 и далее] объяснение происхождения слова «вор» в современном значении: «Слово «вор» поначалу – Х-ХII вв. – означало всего лишь ограду, забор, преграду (вероятно, как антипод слова «ров» - углубление, яма, овраг, канава), а затем стало употребляться в значении злодей, мошенник». Далее логика авторов развивается следующим образом: «В ХV-ХVII вв. термин “вор” употреблялся, видимо, как жаргонное, идеологизированное и политизированное словечко, означавшее любые лживые действия против власти. (Вспомните: «забор», «преграда»; власть всегда «за забором» ее ругать не след, поэтому тот, кто ругает, преодолел эту преграду, перепрыгнул через забор)».

3

Специфика обыденного лингвистического мышления юристов особенно значима для решения теоретических и практических проблем юрислингвистики. Ее предмет – стык языка и права – сформирован сложным диалектическим взаимодействием юридического и языкового аспектов. Однако, опрос юристов показывает, что сложность юрислингвистической проблематики и необходимость более глубинного проникновения в сущность языка и его функционирования они по большей части сводят к прикладным аспектам, уже ставшим традиционными в юридической практике: толкование юридических текстов, правильность (sic!) речи юристов, вопросы юридической терминологии, культура общения с клиентами, проблемы «чистоты языка», загрязнения его бранными словами. На самом же деле на стыке языка и права (и – соответственно - лингвистики и юриспруденции) возникает гораздо большее число сложнейших смежных проблем, осознать и оценить которые еще предстоит, а тем более найти им решение, удовлетворяющее и лингвистов, и юристов.

3.1.

На подступах к такому решению, важно поставить вопросы: зачем юристам нужна лингвистика, а лингвистам – юриспруденция и какова граница компетенции той и другой в пересекающихся проблемах?
Юристов, конечно, интересует конечная правоведческая цель (например, определение виновности и ее степени, точная формулировка и однозначное толкование закона и пр.). Язык попадает в их поле зрения постольку, поскольку, во-первых, на естественном национальном языке пишутся законы и нормативные акты, дается юридическая оценка действий и деяний, выносятся постановления и приговоры. Можно назвать этот подход к языку орудийным: язык – орудие юридической деятельности во всех ее проявлениях. И поэтому юристов должен интересовать вопрос о характере и качестве этого «орудия», а именно: в какой степени язык соответствует предъявляемым ему требованиям, какие стороны языка способствуют выполнению им нужных функций, а какие – создают помехи, и, следовательно, как использовать первое и как нейтрализовать второе. Другими словами, правоведы должны быть осведомлены о системно-языковых и функциональных свойствах естественного языка как субстрата языка юридического, и эти знания должны входить в лингвоюридическую компетенцию правоведов. Во-вторых, на естественном национальном языке ведется состязание обвинителя и защитника, на нем сообщают факты участники процесса, наконец, на нем происходит все речевое поведение этих участников: оскорбления, обманы и прочие речевые действия могут сделать простых граждан истцами и ответчиками. Таким образом, для юристов особый интерес представляет коммуникативно-речевой аспект языка, а именно – прагматический, поскольку язык является средством воздействия на психику и поведение других людей, нередко – средством манипуляции. Поэтому юристы должны быть компетентны в вопросе, какие свойства языка позволяют это делать, как использовать эти свойства и как раскрывать способы речевого манипулирования другими людьми. Правоведы признают огромную роль языка как орудия убеждения, как способа воздействия на общество в целом и на отдельную личность в частности – убеждение подследственного в целесообразности признания, суггестивное воздействие на суд, в частности суд присяжных. Существует огромная литература о языке судебных речей, авторами которых являются филологи, логики, психологи и сами юристы, см., в частности [Язык закона, 1990; Ивакина, 1997; Губаева, 1998; Юридическая риторика, 2000].
Проиллюстрируем сказанное рядом конкретных примеров из юридической литературы. Юриспруденция традиционно имеет дело с лингвистическими аспектами многих сторон своего объекта. Знакомство, например, лишь с одним номером журнала «Государство и право» (№ 5 за 1998 г.) показывает, как разнообразны связи этих двух наук. Остановимся только на двух работах. Открывается журнал статьей Б. С. Эбзеева «Толкование Конституции Конституционным судом РФ», в которой, в частности, говорится, что вопрос о способах толкования, в том числе и филологическом, Конституции Конституционным судом еще «не получил толкования в Конституции и Законе о Конституционном суде». Вообще законодательская техника, с одной стороны, и судебная практика, с другой, всегда сталкивались с проблемами толкования и интерпретации как отдельных терминов, так и текста в целом, ставшими столь актуальными в современной когнитивной лингвистике. Традиционность и органичность для юриспруденции этого аспекта проявляется в том, что в учебниках по теории права имеется раздел «Лингвистическое толкование законов», правовые документы нередко предваряются словариками терминов с толкованиями.
Другая статья - «Право на имя» - затрагивает еще менее разработанные в юриспруденции аспекты. В ней также имеется значительная доля собственно лингвистических (в частности, антропонимических) проблем: прагматический аспект официального обращения как специфического функционирования имени собственного; соотношение полного, краткого, официального, бытового и других вариантов имени; комплекс проблем, связанных с псевдонимами, переименованиями (особый аспект этих проблем является актуальным в случаях, когда именование связано с коммерцией и с выборами); правила произношения, в частности акцентологического, имен и пр.
В ряде номеров журнала «Российская юстиция» подняты проблемы в связи с восстановлением института защиты чести, достоинства и деловой репутации. В дискуссии, возникшей на страницах журнала в 1997-1998 г.г., рассматриваются этико-лингво-юридические вопросы о разграничении понятий, касающихся чести адресата (суждение - оценка - оскорбление), соотношения истинности и интерпретации, разграничение адресата и автора, и др.
В последние годы возросло число судов по поводу защиты чести и достоинства, в результате чего стало обычной практикой приглашать лингвистов в качестве экспертов. Но и филологи, и правоведы отмечают совершенную неразработаннность смежных вопросов как с юридической, так и с лингвистической стороны, более того – недостаточное понимание границ компетенции этих двух наук и способов их взаимодействия. Это проявляется, в частности, в том, что юристы нередко ожидают (и даже требуют!) от филологов прямого заключения типа «было или не было оскорбление», «виновен или нет», что, как представляется, все-таки не входит непосредственно в компетенцию лингвистов. Лингвисты же, со своим привычным методическим аппаратом, не всегда понимают запросы юристов, в результате чего у обеих сторон остается чувство неудовлетворенности.
Из сказанного выше вытекают два вопроса: теоретический – о языковом сознании представителей юриспруденции как части обыденного сознания, и практический - о металингвистической компетенции юристов и способах ее повышения.

3.2.

Итак, мы видим, каким образом представлены юрислингвистические проблемы и подходы к их решению в собственно юридической литературе. Каким же образом видится стык языка и права лингвистике и юрислингвистике (как частному разделу первой)?
Лингвистов может интересовать право в двух аспектах – юридические тексты (письменные и устные) как материал для лингвистического исследования и общефилологические рекомендации к созданию этих текстов. С точки зрения юрислингвистики – это несколько «отдаленный» срез юридических текстов, который для лингвистики, разумеется, - основной, но если бы взаимодействие двух наук ограничивалось только этим противопоставлением, то о юрислингвистике как особой области науки не было бы оснований говорить. Второй же – более глубинный - срез и представляет настоящий юрислингвистический интерес, поскольку предполагается, что "глубина преобразований русского языка дает основания рассматривать его функциональную юридическую разновидность как самостоятельную подсистему" [Голев, 1999, с. 21]. Коротко можно сформулировать задачу этого направления следующим образом: необходимо выяснить, как ведет себя объект лингвистики в специфической сфере социального бытия - в правовом пространстве, какие стороны и качества языка наиболее «эксплуатируются» при этом, какие аспекты его высвечиваются в законодательной деятельности и судебной практике, и пр., что должно способствовать, в конечном счете, более глубокому проникновению в онтологическую и функциональную сущность объекта лингвистики.
Таким образом, в настоящее время многими осознается необходимость разграничения юридических и лингвистических (а также этических, философских, логических, экономических, культурологических, социологических и пр.) аспектов этих проблем, определения границ компетенции каждой из этих наук. Без такого аспектного анализа трудно успешно и квалифицированно заниматься конкретными прикладными юрислингвистическими вопросами, как-то: лингвистическая экспертиза, составление новых законов и их толкование, разрешение спорных вопросов, в частности, затрагивающих права личности, связанные с языковыми сферами социального бытия, «права языка» и «права литературной нормы» (право на защиту, на статус – государственного, официального и пр.), и т.д. Эту большую и неоднородную сферу проблем на стыке языка и права можно разграничить на несколько аспектных направлений.
Первое направление можно назвать лингвоюриспруденцией (лингвопруденцией, лингвоюристикой). Второй подход мы предлагаем определить как академическая (теоретическая) юрислингвистика (правовая, юридическая лингвистика). Возникают задачи прикладной юрислингвистики – третьего аспекта юрислингвистики, находящегося на стыке лингвопруденции и академической юрислингвистики и решающего конкретные лингвистические проблемы юристов.
В конечном счете можно выстроить определенную шкалу переходов от собственно лингвистики к собственно юриспруденции.
1. Собственно лингвистика, интересующаяся функционированием языка в различных сферах - психологической, идеологической, социальной, в сфере искусства (в первую очередь – в художественной литературе), в сфере бытового общения и др., а также - в правовом пространстве общественного бытия. В последнем случае можно вычленить и социолингвистический, и общеязыковедческий (теоретический) аспекты. Лингвистика как бы ищет ответ на вопрос: как ее объект - язык - функционирует  (и модифицирует) в различных условиях? Какие его стороны "востребованы" и как они "высвечиваются" в этих условиях? Возможно, намечается особый раздел языкознания, - лингвистика, интересующаяся функционированием языка в различных областях – юридической, спортивной, медицинской, производственных областях, в различных направлениях филологии и самой лингвистики (скажем, историко-лингвистическая терминология и законы ее семантического развития несколько иные, чем в разных направлениях синхронной лингвистики). Этот раздел может считаться частью социолингвистики, но именно такой, которая поставляет материал для академической (теоретической) лингвистики.
2. Юрислингвистика, подразделяющаяся на ряд направлений:
а) «юриспруденция для лингвистики» интересуется вопросом, что могут дать юристы лингвистам; так, например, остро стоят вопросы юридической защиты языка от деструктивного воздействия извне, защита литературной нормы от засилия  грубопросторечной и иноязычной лексики, в частности, в СМИ; защита прав личности на лингвистическую свободу и комфортность пользования языком (в том числе юридическим) – право на естественное понимание его, защита от неправомерной его спецификации, вопросы лингвоэкологии;
б) «лингвистика для юриспруденции» - прикладное направление, поставляющее теоретический материал для юриспруденции (так, например, "знакомство" юристов с лингвистическим законом «люди говорят на языке большинства» для решения вопросов о государственном и официальном языке). Еще «более прикладное» направление имеет участие лингвистов в решении различных юридических вопросов, например, в судопроизводстве (в частности, в вопросах о защите чести и достоинства).
3. «Лингвоюриспруденция» - направление юриспруденции, занимающееся лингвистическими аспектами своего объекта. Специфика этого направления (в отличие от юрислингвистики, которая останавливается на пороге юриспруденции, т.е. не занимается вопросами права) в том, что решение вопросов «дотягивается» до правовых. Если юрислингвистика говорит, какой способ манипуляции языком использован в том или ином случае (правовом документе или судебном процессе), то «лингвоюристы» решают вопрос о том, как подвести эти случаи к существующему законодательству или судебной практике.
4. Юриспруденция, которая решает юридические вопросы, опираясь на экспертные оценки специалистов других областей науки, в том числе и юрислингвистики, и «лингвоюриспруденции».

Литература

1.	Голев Н.Д. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении // Юрислингвистика – 1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
2.	Голик Ю.В., Энгвер Н.Н. Герменевтика: юридический и филологический аспекты // Юрислингвистика – 1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
3.	Губаева Т. Уважаемые юристы, учитесь говорить и писать по-русски // Российская юстиция, 1998, № 8.
4.	Ивакина Н.И. Профессиональная речь юриста. М., 1997.
5.	Малеина М.Н. Право на имя // Государство и право, 1998, №5.
6.	Островский А. Примеры из практики ведения дел по защите чести и достоинства: нестандартные ходы // Законодательство и практика средств массовой информации. Вып. 1(29), 1997.
7.	Эбзеев Б. С. Толкование Конституции Конституционным судом РФ // Государство и право, № 5, 1998.
8.	Юридическая риторика: В помощь будущему юристу. Челябинск, 2000.
9.	Язык закона. М., 1990.

Источник:
Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 50-64.

Вопросы для самопроверки:

1.	В чем специфичность профессионального мышления юристов?
2.	Какие черты обыденного сознания препятствуют качественной лингвистической деятельности юристов в профессиональной сфере?
3.	В чем состоит предмет юрислингвистики?
4.	Назовите основные аспекты юрислингвистики. Чем они отличаются друг от друга и как взаимосвязаны?
5.	Что такое «метаязыковые знания»? Почему они так важны для юристов?
6.	Зачем юристам нужна лингвистика? Каковы пределы лингвистической компетентности юриста?
7.	В чем недостатки орудийного подходя к языку в юриспруденции?
8.	Какие знания входят в лингвоюридическую компетенцию правоведов?
9.	Какие аспекты можно выделить в сфере взаимоотношения языка и права?
10.	Какие проблемы в сфере использования естественного языка помогает решить юриспруденция?
11.	Какие проблемы в правовой сфере требуют участия лингвистов?

В.Д.Мансурова
ИНСТАНЦИЯ ИСТИНЫ: О СООТНОШЕНИИ НОРМ ЯЗЫКА И ПРАВА
В ОБЩЕСТВЕННОЙ КОММУНИКАЦИИ

Полотна классиков оживают в суде. По всем канонам реализма разыгрываются сюжеты то “Кающейся Магдалины”, то “Боярыни Морозовой”. Ответчики – журналисты, авторы скандальных публикаций, - с воодушевлением пытаются доказать, что в названии статьи “Траектория падения” нет ни одного обидного для истца намека, а выражение “заплечных дел мастера” и вовсе может быть рассмотрено в ряду синонимов к слову “мастер”.
Судьи, и без того замотанные тяжбами уголовного характера, просят уточнить, что такое … “синоним”. Гражданский иск о защите чести, достоинства и деловой репутации гражданина по факту распространения в печати сведений, не соответствующих действительности, вступает в лингвистическую фазу своего марафона.
Она, эта фаза перевода “с русского народного на русский литературный”, нередко является самой проблематичной в ходе судебного разбирательства. Автор, подаривший миру замысловатый образец словотворчества, претендует на истину в последней инстанции. Истец же, наоборот, апеллирует то к здравому смыслу, то к специалистам: пусть, мол, они разбираются.
Автору этих строк, специально изучавшему судебные дела по искам к средствам массовой информации, рассмотренные судами Алтайского края в 1995-1998 годы (проект по гранту Института “Открытое общество” - Фонд Сороса), приходилось держать в руках заключения экспертов самого различного свойства: от скрупулезного лексико-стилистического анализа, сделанного учеными местных вузов, до безапелляционных реляций адвокатов, толкующих лингвистический казус по школьному словарю. И – удивительно! – суды приняли все эти, мягко говоря, экспертные заключения во внимание при вынесении своих вердиктов. “Слово “охлократия”, - говорится в одном из таких решений, - не является ругательным, следовательно…”
“Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется”, - не о такой ситуации сказано, но относится к ней в полной мере. Смысловая многозначность слова, становясь причиной конфликта, все чаще и чаще заставляет Фемиду углубляться в тонкости лингвистических исследований. Демократизация общественной жизни, ее правовая регламентация как никогда остро поставили проблему ценности человеческой личности, защиту от посягательств на ее честь и достоинство. По данным Фонда защиты гласности (Законодательство, с.277), в 1995 году к редакциям СМИ было предъявлено 2827 исков о защите чести, достоинства и деловой репутации граждан. Не снизилось это количество и в последующие годы. Более того, вступление России в Совет Европы, ратификация Европейской конвенции о правах человека с особенной настойчивостью выдвигают проблему законодательного разрешения любого противоречия, связанного с правами личности.
Увеличение количества исков по делам о диффамации – прямое подтверждение того, что в стране начался процесс складывания правового пространства. Субъектами правоотношений становятся “отдельно взятые личности” в совокупности присущих им достоинств и недостатков. Реализовать свои притязания на место в системе общественных отношений они могут не иначе, как заявляя о себе публично. Стремительное развитие средств массовой информации, обогащение ее достижениями современных информационных технологий сделали ее не только доступной, но и сверхдоступной огромной массе. Потребитель, наконец, получил возможность смотреться не в одно гигантское, правильной формы, “зеркало народной жизни”, а выбирать любое – даже темное и кривое… Журналистика как способ творческой деятельности ответила на родовую сущность людей – потребность в рефлексии, самопознании и самовыражении.
Современное общество, лицом к которому повернулась и Россия, создает совершенно новые ценности, основанные на радикальной индивидуализации социума, нивелировании и атомизации общественной жизни. Демократические завоевания в нашей стране также способствовали утверждению самосознающей индивидуальности, культивирующей свою отличность и автономность как ключевые жизненные ценности. Творчество, со-творчество (для аудитории) в сфере информации моментально отразило попытки таких рефлексирующих личностей увидеть мир в индивидуальном измерении.
Утверждение, что индивидуальное есть “живое зеркало универсума” (В.Лейбниц) поляризует ряды не только потребителей, но и самих создателей информации. И если последователи незыблемости эвклидовых измерений действительности придерживаются охранительных позиций и не отступают от традиций общезначимости фактов, то радикальные сторонники индивидуалистических прорывов к истине не стесняются в способах саморефлексии, неотличимых порой от самораздевания.
С одной стороны, почвой для буйного расцвета диких побегов индивидуализма послужило современное социальное пространство, отличающееся неопределенностью и нестабильностью. С другой стороны, фигуры демонстративного поведения мастеров эпатажной журналистики с четкой графической определенностью выявляют “разрешающие возможности сознания и мышления”. Эпатаж нередко соседствует с грубым хулиганством и попранием прав других личностей. Как быть в таком случае?
Информационная картина мира все основательнее фрагментируется изысками мыслительных концепций, не только отражающих, сколько выражающих человеческое бытие. Это одно из проявлений свободы информационной деятельности и в конечном итоге – творчества личности. Следовательно, должны складываться новые коммуникативные конвенции человеческой автономности и общности в опытах “публичной рефлексии” – в эфире или на страницах печати.
Сфера публичного, общественного, опредмечивается различными семиотическими системами, важнейшей из которых является язык - речь устная и письменная. Следовательно, заявить о себе публично - значит найти словесно-образную форму, адекватную существующей в данный момент социокультурной и правовой норме. Но у этой проблемы есть, по крайней мере, два обстоятельства, делающих ее “перпетуум мобиле” для вновь и вновь возникающих противоречий. Во-первых, какой должна быть соотнесенность норм языка и права, чтобы публичный характер личных притязаний не посягал на права других  – в том числе общества и государства? И во-вторых, какие инстанции и на основе каких шкал и методик могли бы “уравновешивать” на весах Фемиды легкость слова с грузом ответственности за него? Толковый словарь русского языка есть далеко не у всех судей…
О том, что правовая и языковая нормы нуждаются в квалифицированном осмыслении специалистов, первыми заговорили практики - юристы и журналисты. В функции Судебной палаты по информационным спорам при Президенте РФ входит и оказание экспертной помощи средствам массовой информации, органам правосудия при возникновении проблем “лингво-текстологического характера” (Законодательство, с.290). Многообещающим в отношениях журналистики и права оказался опыт “специального комплексного научного исследования… допустимости и правомерности использования тех или иных языковых средств в текстах СМИ”(Понятие чести и достоинства, с.8), предпринятый Фондом защиты гласности при поддержке Центра права и средств массовой информации. Речь идет об издании пособия “Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации”. Журналисты из “первых уст” специалистов-лингвистов получили рекомендации по “смысловой защите” текстов, разъяснения по характеру лингвистического статуса инвективной, ругательной, обсценной лексики и фразеологии.
Но возможно ли выдать подробные инструкции на все случаи жизни? Возникали и будут возникать разночтения и нестыковки смыслов написанного журналистами и воспринятого читателями. Более того, развитие социальной коммуникации, основанной на современных информационных технологиях, не только не предполагает, но и тысячекратно усиливает “синдром публичности” любого высказывания. Электронные версии печатных изданий, гипертекстовые сайты телевизионных и радиоканалов делают достоянием публики не только конечный продукт творчества, но и позволяют приобщиться к особенностям его создания и оформления. Интерактивные методы создания социокультурного пространства, сотворчество в рамках масс-медиа выносят на публику поток “черновых”, ранее не предназначавшихся для всеобщего обозрения, набросков коммуникативных актов. Все становится достоянием всех и почти мгновенно.
Современные интенсифицированные коммуникативные потоки не только преображают социокультурное пространство СМИ, но и подобно взрывной волне сметают опознавательные маяки - когнитивные коды информации, обеспечивающие общественное взаимопонимание. Детерминантами этих процессов становятся и новые коммуникативные стратегии, взятые на вооружение журналистами. Тенденция к преобладанию фактографичности, а вместе с ней и редуцированных форм интериоризации социальной жизни, “вестернизация” журналистики, опредмечивание новых, ранее неявных реалий (насилие, секс, катастрофы и т.п.), привели к таким потрясениям в социокультурном пространстве масс-медиа, которые исследователи определяют как “шизосемиозис” (Суслова, 1996, с.42). Информационная “агрессия” не могла не вызвать потрясений конвенциональных основ общественного взаимопонимания. Смена полюсов положительного и отрицательного, шокотерапия натуралистически представленными фактами породили основу сокрушительного для российского самосознания конвенционального кризиса.
По результатам кросс-культурного исследования, проведенного учеными Института психологии РАН, на современном этапе “Преобладание морального сознания является первой характеристикой российского менталитета” (Абульханова, 1997, с. 23). Деструктивная коммуникативная стратегия СМИ подрывает основу менталитета, построенного на доминанте морали, на соотнесенности в народном представлении идей правды и справедливости. Конвенциональный кризис выражается в том, что современный контекст этико-правовой культуры, широко представляемый СМИ в качестве демократических социальных преобразований, резко контрастирует с еще живыми нормами и традициями коллективистской (социалистической – в лучшем своем проявлении) морали. Отсюда – склонность масс рассматривать все происходящее в терминах морали.
В конвенциональном кризисе “моральных устоев” кроются истоки многих конфликтных ситуаций постперестроечного общества, ставших поводом для судебных исков. В народных судах Алтая – районном, а потом краевом – два года разрешалось дело о защите чести, достоинства и деловой репутации “первых лиц” края – губернатора, его замов и председателя Законодательного собрания. Ответчиком выступал Совет Алтайской организации партии “Демократический выбор России”, который в своей политической листовке назвал бывших “товарищей” “героями капиталистического труда”. В ходе предусмотренной судебной процедурой открытой состязательности истцы и ответчики занимались “дискурсивным” анализом оскорбительного для одной стороны и утвердительного для другой – словосочетания. Доводы носили в основном умозрительный характер и сводились к чисто моральным определениям. Суд согласился в конечном итоге с доводами истцов о том, что присвоение им звания “героев капиталистического труда” носит оскорбительный характер. При этом решающую роль сыграли представления о том, что в обществе господствует мнение об отрицательном характере капиталистического труда.
Отечественные психологи выяснили, что “социальные представления, являясь ведущими на современном этапе развития России, выполняют реальную жизненную и социальную функцию”, но именно сегодня “… в обществе произошла дифференциация по комплексу социальных представлений, в каждом из которых образовались разные смысловые и функциональные “гештальты” (Абульханова, 1997, с. 34).
Поскольку социальные взаимоотношения носят публичный характер, то и конвенциональный кризис, несовпадение представлений той или иной “конвенциональной морали”, постоянно выражается в  рассогласовании “гештальтов” в самых неожиданных моментах коммуникации. Причем, рассогласование происходит как по социальному, интеллектуальному, так и чисто психологическому признаку. Слишком настойчивое, порой агрессивное утверждение одного из участвующих в публичной коммуникации может неожиданно вылиться в затяжной кризис.
Краевая газета “Алтайская правда” в течение года в трех публикациях обличала алчных хозяев приватизированной квартиры, которые улучшили свои жилищные условия в ущерб соседям по дому. Судя по заголовкам публикаций:  “Атланты держат хаты на собственных ушах” (“Алтайская правда”, 1997, 15 февр.), “Атланты все еще держатся” (“Алтайская правда”, 1997, 6 марта), “Куда он клюнул вас, петух эркера?” (“Алтайская правда”, 1998, 2 февр.), - авторы публикаций были абсолютно уверены в истинности своих представлений о сути происходящего. Но стоило одному из “героев” газетных статей пригрозить судебным иском о защите чести, достоинства и деловой репутации, как редколлегия в официальном опровержении добровольно, без судебного решения, принесла свои извинения. За что же расшаркивалась перед “умаленным” ею гражданином одна из крупнейших региональных газет страны? Вот как сообщает об этом сама редколлегия в тексте опровержения:
“Как объяснил Заславский, оскорбительными, на его взгляд, являются выражения “новые русские”, “творец нового быта” и следующая цитата: “…в один прекрасный момент ванна могла пожаловать на обед к Хановичам (или на завтрак, ужин). Как шутили друзья Валентина Евсеевича, хорошо, если с хозяйкой, все же зрелище…”. Приносим свои извинения, особо – нотариусу Евгении Иконниковой, в отношении которой автор высказал столь нелепое предположение” (Вокруг эркера).
Явная ирония, которой сопровождается акт публичного покаяния газеты, в данном случае лишь прикрывает досаду по поводу того, что приходится “посыпать голову пеплом”. Не потому, что суд, обратись туда истец с иском на газету, возьмет, да истолкует выражение “новые русские” как оскорбительное для приличного человека. (Хотя и это возможно при нынешнем состоянии  лингвистической экспертизы.). Вариант досудебного разрешения конфликта был выбран скорее потому, что в предыдущих публикациях были упущены некоторые факты, в совокупности своей, по мнению истца, носящие оскорбительный характер. Признаваясь в упущениях, газета вновь иронизирует:
“Как утверждает Заславский, стены эркера, не предусмотренные первоначальным проектом, сложены в полкирпича, а не в кирпич, как написано в репортаже. Кроме того, в заявлении содержатся утверждения, что ванна и унитаз новых хозяев имеют не европейское происхождение, а пол покрыт не ламинатом. Нет слов - ошиблись. Приносим извинения за неточность”.
Между тем, у слова “неточность” есть синонимы: “направильность”, “ошибка” (Александрова, 1969, с. 281). Именно в этом значении “неточность” выступает в качестве юридического термина “распространение фактов, не соответствующих действительности”. На уровне здравого смысла неточность сообщенной информации как раз и воспринимается человеком как умаление его чести и достоинства, поскольку это – неправда, ложь, полуправда, ложь умолчанием.
Судебные тяжбы по поводу защиты чести, достоинства и деловой репутации растягиваются на месяцы, а то и годы в большинстве случаев именно по причине сложности лингвоюридического толкования преднамеренности или случайности появления в публичной коммуникации таких семантических фигур, как умолчание и полуправда.
Когда в судебном заседании разбирается ситуация, вызванная “фигурой умолчания” в публичном тексте, стороны напоминают героев платоновского “Чевенгура”: каждый понимает свое, родное, не понимая…того, что все это значит. Нет единства и у квалифицированных исследователей. Всесторонне рассматривая такие явления, как “ложь умолчанием” и “полуправда”, В.Свинцов, например, отмечает определенные затруднения в их определении. (Свинцов, 1994, с. 36). Одни ученые “ложь умолчанием” приравнивают к обычной лжи, другие квалифицируют ее как дисимуляционную дезинформацию (в отличие от элементарных ложных сообщений – симуляционной дезинформации).  Парадоксально уже само по себе сочетание терминов “ложь” и “замалчивание” в одной речевой конструкции. Ведь ложь (дезинформация) содержится в высказываниях, не соответствующих действительности. То есть, как и истина, ложь предполагает продуцирование высказываний. Но можно считать дезинформацией, ложью ситуацию, в которой высказывание как таковое отсутствует и вместо него имеется некий “атом молчания”? Каким образом некая “информационная пустота” принимает на себя дезинформационную функцию?
Исследователь В. Свинцов предлагает в качестве одного из вариантов разрешения этого парадокса введение понятия о нормах коммуникации. В общем виде эти нормы можно выразить в следующем: из множества всех фактов, потенциально доступных передаче, выделяется подмножество, образующее поле облигативной информации – информации, обязательной для передачи. Если какой-либо факт, входящий в поле облигативной информации, имеет место, то коммуникатор обязан сообщить об этом реципиенту. Совокупность подобных информационных установок и образует систему коммуникационных норм.
В нарушении коммуникационных норм и заключается сущность феномена “ложь умолчанием”. В чистом виде она встречается редко – в тех случаях, когда отсутствует не только информация о данном факте, но и вообще какое бы то ни было сообщение, которое коммуникатор направил реципиенту. Гораздо чаще встречаются сообщения, которые содержат набор (и подчас большой) достоверных сведений, однако данные о каком-то факте, входящем в поле облигативной информации, отсутствуют. Таким образом, “ложь умолчанием” образует как бы глубинную основу полуправды, которая включает в себя сообщения или группы сообщений, в которых отсутствуют элементы облигативной информации, вследствие чего у реципиента возникает ошибочное, ложное представление о каком-либо объекте.
Но что значит “коммуникатор должен информировать реципиента о некоем факте”, если последний не входит в поле облигативной информации? Понятие долженствования может охватывать разные по своей природе и силе действия нормы коммуникации. В зависимости от этого можно говорить о разнообразных коммуникативных конвенциях (метаинформационных). Главное различие между ними состоит в степени строгости, определенности (фиксированности) двух нормативных элементов – информационного статуса коммуникантов и поля облигативной информации. С этой точки зрения, по мнению В. Свинцова, могут быть выделены 3 типа коммуникационных конвенций:
1. В некоторых социально-информационных конвенциях оба вышеуказанных элемента зафиксированы с оптимальной степенью строгости. Это конвенции, в которых официально (юридически или административно) определены позиции коммуникантов и столь же четко обозначено поле облигативной информации. Здесь обычно действуют, так называемые, сильные нормы, нарушение которых влечет за собой применение соответствующих санкций. Речь идет о ситуациях, обязанность сообщать  всю полноту информации о которых возлагается соответствующими законами на лиц, отвечающих за ту или иную сферу общественной жизни. Это работники АЭС, санэпидемслужб, МЧС и других инстанций, напрямую связанных с жизнью, здоровьем и безопасностью общества.  Журналисты освобождены законами от ответственности за достоверность сообщенной ими информации, но свободны в форме ее обнародования, способах верстки  на газетных полосах и монтажа в  выпусках теле- и радиопередач. Вот здесь-то и происходят разногласия, связанные с поводом для возбуждения иска о защите деловой репутации организации, фирмы, учреждения. Подобные дела в гражданских судах относятся к  категории самых “долгоиграющих”: попробуй, определи “по закону” степень вины редакции газеты, ненароком поместившей публикацию  “не в том” содержательном контексте! (Так, в народном суде Центрального района г. Барнаула два года рассматривается иск о защите деловой репутации газеты “Купи-продай” к управлению по антимонопольной политике, обвинившему редакцию в корыстном использовании данных об одной коммерческой фирме. В традиционных методах анализа конфликта просматриваются некие намеки, намерения, аллюзии – те интенциональные эффекты, которые как раз и задевают за живое. Но как представить их в прокрустовом ложе объективных доказательств?).
2.	Существуют явные (официально зафиксированные) коммуникативные конвенции, в которых точно определенные позиции коммуникантов сочетаются с размытыми представлениями об облигативной информации. Такие конвенции широко распространены в различных информационных каналах, где циркулируют “восходящие” и “нисходящие” отчеты, сводки и прочая официальная документация. Так как в данном случае поле облигативной информации не определено с должной степенью точности, создаются возможности манипулировать благоприятной и неблагоприятной для коммуникатора информацией. В рамках этой явной коммуникативной конвенции, в основном, и вершится авторский произвол, называемый (в судебных заседаниях особенно пафосно) свободой интерпретации и правом на использование информации. (Судьи, далекие от проблем интерпретации смысла и структурирования текста, ищут хоть малейшую зацепку из мира привычных критериев. И – неудивительно! – находят их. Так, иск следователя прокуратуры Железнодорожного района г. Барнаула к газете “Вечерний Барнаул” после долгих разбирательств был направлен в русло традиционного умаления чести и достоинства путем распространения недостоверной информации. На самом же деле автор публикации нарушил процессуальным кодексом определенную норму работы с информацией по делу, находящемуся на расследовании, и самовольно вынес на страницы газеты “рабочую”, не имеющую окончательной силы версию.)
3.	Существуют некие неявные коммуникативные конвенции, в которых не только статус коммуникантов не может быть точно зафиксирован, но и граница между облигативной и факультативной информацией, по сути дела, всегда размыта. Конвенции этого типа реализуются в большинстве публицистических и даже информационных материалов масс-медиа, открывая широкие границы как для творчества, так и … нарушения законов о защите чести и достоинства, защите информации и т.п. Разбирая подобные конфликтные ситуации, судьи не сразу могут определить, можно ли считать оценку журналиста “сведениями, не соответствующими действительности”. Как правило, за попытку “свое суждение иметь” редакциям приходится расплачиваться морально и материально. Но по-настоящему проведенная экспертиза может дать совершенно нетипичные для нынешней судебной практики результаты. Так, Арбитражный суд Свердловской области, рассмотрев в судебном заседании дело по иску Свердловской государственной телерадиовещательной компании к ИЧП И.В. Шеремета “Телевизионное агентство Урала”, пришел к выводу, что передачи, которые стали поводом для искового заявления, действительно содержат резкие и недостаточно корректные высказывания в адрес СГТРК, но эти высказывания носят оценочный характер, выражают позицию и отношение ответчика к работе СГТРК, конкретных фактов или сведений, порочащих деловую репутацию истца, в своих текстах не имеют. То есть, содержание этих передач не подпадает под признаки распространения сведений, не соответствующих действительности и порочащих деловую репутацию СГТРК. (Руки развязаны, 1997, с.1). Случай нечастый, так как право журналиста “излагать свои личные суждения и мнения”, нормированные статьей 47 Закона РФ о СМИ, признается “де юре” только при самом квалифицированном анализе характера оценочности в тексте.
Таким образом, знание норм коммуникации, умение грамотно провести текстологическую экспертизу может обеспечить соответствие букве и духу закона анализ самой каверзной ситуации. Пока же журналист в ходе судебного заседания упорно доказывает свое право отбирать и интерпретировать факты, истец же апеллирует к статьям 49 и 51 “Законодательства РФ о СМИ”, обязывающим давать исчерпывающую и достоверную информацию. Адвокаты и судьи тщательно следят за состязательностью сторон в судебном заседании, не вмешиваясь активно в “урок правописания”. Разбирательство, грозящее зайти в тупик, на какое-то время проясняет заключение эксперта. Иногда – лингвиста, но чаще всего – работника сферы, приближенной к объекту конфликтной ситуации. Так, в судебном иске к районной газете “Тальменская жизнь” экспертом выступил безымянный отдел информации комитета по печати и информации Администрации края. По иску к Рубцовской телекомпании “ТВ-3” экспертное заключение выдано заместителем редактора городской газеты “Местное время”. Об уровне экспертизы можно судить хотя бы по последнему из них: “В своем собственном кратком комментарии в репортаже из зала суда журналист Л. Жовнир использовала только нормативную лексику русского литературного языка, нет в нем слов и выражений грубой эмоциональной окраски”.
Мольеровский господин Журден не знал, что говорит прозой… Ни о каком анализе нарушения норм языка, стиля, коммуникативных конвенций речи, конечно, не ведется. Суды принимают решения на основе формализованных признаков соответствия общеупотребительным нормам права, языка и морали. Но, как выясняется, все эти области претерпевают сокрушительные изменения, будучи включенными в процессы современной публичной коммуникации. Следовательно, приближением к истине должны заниматься специалисты подобающей квалификации.
Создание института экспертов юрислингвистической и лингвоюридической специализаций актуально для практики судебного разрешения споров, связанных с функционированием масс-медиа. Процесс складывания правового пространства уже не может обойтись без специального – постоянно действующего при судах  или временно создаваемого, экспертного совета по проблемам корректности вербальных видов коммуникации. Судебная палата по информационным спорам при Президенте РФ, Фонд защиты гласности и Центр права и СМИ, зарекомендовавшие себя в качестве профессиональных арбитров и посредников, могли бы разработать и предложить в качестве обязательных рекомендации по составу и уровню компетенции экспертов, которым позволительно доверять лингво-текстологическую экспертизу в судах различной инстанции.
…Чем черт не шутит, пока бог спит! Как сообщили источники электронного списка рассылки материалов “rjour-l mailing list”, казаки Войска Донского, явно не доверяя суду, приняли решение высечь плетьми корреспондента газеты “Комсомольская  правда” за умаление чести и достоинства своего атамана. С момента написания письма турецкому султану казаки, как известно, слывут крупными знатоками слова. Значит, они поняли бы заключение профессионального эксперта, не прибегая к публичной порке.

Литература

1.	Абульханова К.А. Российский менталитет: кросс-культурный и типологический подходы // Российский менталитет: вопросы психологической теории и практики. М., Институт Психологии РАН, 1997.
2.	Александрова З.Е. Словарь синонимов русского языка. М., Сов.Энциклопедия, 1969.
3.	Вокруг эркера // Алтайская правда. 1998, 23 июня.
4.	Законодательство Российской Федерации о средствах массовой информации. М., Гардарика, 1996.
5.	Понятие чести и достоинства, оскорбления и нормативности в текстах права и средств массовой информации. М., Права человека, 1997.
6.	Руки развязаны? // Факс. Журнал уральских журналистов. 1997. №4.
7.	Свинцов В. Правда, которая не является правдой // Свободная мысль. 1994. №2-3. С. 30-38.
8.	Суслова О.Ю. Шизосемиозис коммуникативного пространства в постсовременности // Коммуникации в культуре. Петрозаводск, 1996.

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 98-109.

Вопросы для самопроверки:

1.	Как соотносятся свобода слова и ответственность в публичной коммуникации?
2.	Что такое «конвенциональный кризис» в обществе и как он отражается на юрислингвистической практике?
3.	В чем специфика судебного разрешения споров, связанных с функционированием масс-медиа?

Т.В. Матвеева
НОРМЫ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ
КАК ЛИЧНОСТНЫЕ ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ

1
Одна из наиболее значимых функций культуры – это нормативная функция [Бромлей, 1991]. Культура создает необходимые условия, формирует среду, в которой прорабатываются специфические человеческие состояния, отношения и поступки, социализируется каждая отдельная личность в пору ее взросления. Во взрослой своей жизни люди придерживаются выработанных культурных навыков и передают их новым поколениям. Так транслируется культура в целом, причем культура общения (в том числа речевого) носит сквозной характер, пронизывая все культурные сферы. Таким образом, культура общения играет важнейшую роль в обеспечении единства и воспроизводства этноса [Бгажноков, 1991].
Процессы речевого общения постепенно приводят к выработке особым образом мотивированных знаков культуры [Тарасов, 1977, с. 90-91], которые в своей совокупности демонстрируют нормы речевого взаимодействия (по Ю. Скребневу, в нормах речи выражается социальный оптимум). В речевом быту этноса формируются устойчивые речевые и речеповеденческие образцы для повторяющихся ситуаций, или культурные стереотипы. Нормы общения распространяются и перенимаются именно путем демонстрации и усвоения этих образцов [Тарасов, 1994, с. 111].
Каждый культурный стереотип представляет собой сложное соединение социального и индивидуального, освященное национальной традицией как социально благоприятное, гармонизующее речевое действие или речевое средство. Закрепленность за типовой ситуацией и определенным обычаем обеспечивает устойчивость культурных стереотипов, индивидуальный способ их использования – разветвленную вариативность, возможность отражения нюансов ситуации, а также социальных и психологических особенностей говорящего.
Способом утверждения и защиты речекультурных стереотипов как реализованной нормы общения чаще всего выступают неформальные санкции и общественное мнение в целом, т.е. регламентация здесь не имеет жесткого характера. Тем не менее, общество достаточно активно осмысляет предпочтение тем или иным индивидом знаков культуры или знаков "антикультуры": к примеру, данные проблемы служат предметом постоянного обсуждения как в прессе, так и речевом быту современной России.
Отражается ли описанная картина в теоретической и прикладной ортологии?
К сожалению, нет. Техника культурного речевого пользования к настоящему времени осмыслена системно-результативно: словарь и грамматика современного русского языка получили ортологическую интерпретацию и кодификацию, частично зафиксированы клишированные формулы речевого пользования. Технологическая же, процессуальная, сторона нормы остается вне поля зрения теории культуры речи и ортологической кодификации.
Выделение коммуникативного и этического компонентов культуры речи [Скворцов, 1996, c. 63], усилившееся с развитием функционализма и антропоцентризма в лингвистике, выработка понятия владения речью, восходящего к понятию коммуникативной компетенции [Крысин, 1994], обещают перемены, способствуют тому, чтобы устойчивая громада уровневой ортологии перестала, наконец, быть единственным способом ортологической систематики. Вторым способом может и должна стать систематика на речедеятельностной основе. Сферы же культурно-речевой регламентации отвечают названным выше компонентам культуры речи: коммуникативному и этическому.
Два родовых денотата, стоящих за данными компонентами – это коммуникативная ситуация и нравственно-этический кодекс общества. Каждый из них представляет собой многофакторное и многоэлементное образование и характеризуется большим количеством вариантов, отражающих различное сочетание переменных величин, составляющих целое.

2

Остановимся подробнее на этическом компоненте общения, весьма важном для русских, менталитет которых характеризуется доминантой морали [Мансурова, 1999, с. 98]. Этический компонент не входит в состав коммуникативной ситуации на правах ее отдельного признака. Этика объединяет носителей всех и всяких социальных ролей на единой социально-культурной основе и лишь затем, на этой общей основе, дифференцирует правила общения применительно к разновидностям ситуаций и соотношению ролей. При этом именно область всеобщего составляет ядро этичного речевого поведения личности. 
Описание этического компонента культуры речи, как правило, приравнивается к описанию речевого этикета. Этика впрямую сводится к этикету: "Этические нормы воплощаются в специальных этикетных речевых формулах" [Лазуткина, 1998, с. 90]. Этикет же классифицируется либо на содержательно-ситуативном основании (от идеи этикетной ситуации – "приветствие", "извинение" и т.п. – к ее речевому воплощению в различных социальных условиях), либо вовсе без единого основания. Сколько-то естественный для лингвистического подхода крен в сторону языковых средств явления здесь слишком велик, и это полностью закрывает его (явления) речедеятельностные аспекты.
Адекватное отражение этического компонента культуры речи требует предварительного осмысления спорного принципа научного описания и базовых терминов предпринимаемой классификации.
Для коммуникативного (социолингвистического) компонента Л.П. Крысин определяет в качестве базового понятия ситуацию, а принципом описания – исчисление коммуникативных ситуаций с последующим детальным анализом и описанием поведенческих тактик коммуникантов [Крысии,1994, с. 77]. Обратим внимание на экстралингвистический характер базового понятия, а также на речедеятельнстный подход в классификационно-описательной сфере.
Этический компонент может быть описан только на основе антропоцентрической концепции в языкознании. Несомненно, что при исследовании этической стороны речевых взаимодействий в центр ортологических построений должен быть поставлен homo loquens – человек говорящий. Речевое поведение – это поведение личности, личность же, имея дело с нормой, связана обязанностями и наделена правами.
Восстановим подзабытую (точнее, не акцентированную в ортологии) связь понятий "норма" и "предписание", "обязанность", а также "норма" и "возможность", "'право". Дихотомия терминов права / обязанности подчеркивает не только личностное начало в исследуемом явлении (права и обязанности принадлежат лицу по отношению к другим лицам), но также идею отношения, взаимосвязи коммуникантов. Права, которыми наделено данное лицо, неизбежно сопряжены с выполнением определенных обязанностей – этим лицом и его речевыми партнерами. Фундаментальной же ценностью речевой культуры личности и общества в целом является, вероятно, соблюдение баланса прав и обязанностей обеих сторон речевого общения.
При очерченном подходе речедеятельностная норма общения предстает собранием речекоммуникативных обязанностей и прав личности. По отношению к этическому компоненту речевой культуры базовым концептом можно считать национальную культурно-речевую традицию, а принципом описания – исчисление основных этических установок речевого общения с последующим описанием поведенческих реализаций этих установок в речевых тактиках и приемах речевого пользования, применяемых коммуникантами во всех или в части ситуаций.
Этическая линия речевого общения обеспечивается не только специальными формулами вежливости и параллельными номинациями разной стилистической окрашенности. Этическое равновесие достигается также за счет речеповеденческих операций в области всех текстовых категорий (люди общаются посредством текстов) и выбора речевых стратегий.
Оформление этического содержания общения принципиально вариативно, и необходимо говорящему: вариант осуществляется на основе этических установок и психологических характеристик коммуникантов (антропологический фактор – ведущий), но и с учетом сферы речевой деятельности (интралингвистически это фактор функционального стиля), а также социальных ролей коммуникантов (интралингвистически – фактор владения речью, или речевой компетенции). При описании ядра этического компонента – общих этических норм - вторичные по значению факторы могут быть отодвинуты. Полное описание компонента предполагает учет всех трех групп факторов.

3

Для демонстрации высказанных положений остановимся на паритетности как главном этическом принципе речевого общения [Лазуткина, 1998, c. 90] и вежливости как его основном культурном ориентире [Сиротинина, 1995, с. 38]. В плане анализа – разговорные тексты как материал непринужденного неофициального речевого общения, те из них, в которых психологическая цель, т.е. собственно общение, общение как гуманитарная ценность, ставится коммуникантами выше информационно-логических целей. Такая иерархия целей - фатическое общение, по Т. Винокур - характерна для разговорной беседы, болтовни как разговорного жанра, может быть, для флирта. Для сопоставления избирается официально-деловой стиль как совокупность текстов с противоположными доминантами, прежде всего, с доминированием логического содержания.
Установка на фатическое общение дает каждому коммуниканту следующие права: 1) на подчинение логического содержания разговора фатическому, направленному на само общение; 2) на самоутверждение и открытое самовыражение; 3) на аксиологическую свободу, т.е. возможность подвергать индивидуально-субъективным оценкам любой предмет речи и компонент коммуникативного акта; 4) на регуляцию речевого поведения партнера в рамках нормативно-культурных взаимодействий и в соответствии со своим установкам и самочувствием; 5) на индивидуальную речевую манеру: 6) на взаимность со стороны речевого партнера по всем параметрам коммуникации.
Названные права (интуитивно собранный их перечень, безусловно, весьма приблизителен) оборачиваются для коммуниканта следующими обязанностями: 1) владеть техникой фатического общения и подчинения ему логического содержания речи; 2) владеть способами и самовыражения и знать границу культуры и "антикультуры" в этой области; 3) пользоваться широким спектром оценок, соотнося их с системой нравственных правил культурного сообщества и с личностью своего речевого партнера; 4) помнить о взаимности коммуникативных интересов и адекватно реагировать на регуляцию своей речи партнером; 5) соотносить индивидуальные привычки и творческие потребности с культурно-речевым сводом коммуникативных качеств речи и речевой компетенцией партнера, соблюдать меру в области речевой свободы; 6) сохранять модальную стратегию вежливости.
Технологически реализация прав и обязанностей личности выражается в конкретных речедеятельностных операциях, инвентаризация которых и должна составить "тело" научного описания этического компонента речевого общения. Основания группировки таких операций пока не ясны, но в качестве начального опыта может быть предложена группировка на категориально-текстовой основе в рамках процессуального представления о тексте.

4

Возьмем категорию текста в ее процессуальном развитии и попытаемся проследить операции говорящего с темой в терминах прав и обязанностей, сосредоточившись на первой дихотомии из приведенных выше перечней: право подчинять логическое содержание разговора фатическому и обязанность владеть культурной техникой фатического общения. В обобщенно-текстовом виде названное право реализуется как допустимость политематичности предметно-логического ряда в фатическом речевом общении под влиянием субъективно-модального доминирования.
В более конкретном операциональном представлении под углом зрения прав / обязанностей коммуниканта наблюдается следующее: 
1. Коммуникант имеет право инициировать интересную с его точки зрения предметную тему для ее совместного обсуждения. 
Обязательства, накладываемые при этом на инициатора, заключаются в том, что тема должна быть приемлема с общих этических позиций (объективно-этический аспект), а также с этических позиций речевого партнера (субъктивно-этический аспект). Тематика начальных эпизодов в разговорно-фатических жанрах давно осмыслена и в значительной степени интернациональна. Это новости, погода, искусство и другие темы, ориентированные на занимательность и оптимизм.
Фатическое общение традиционно накладывает ограничения на сложные и болезненные темы быта и бытия, набор которых также осмыслен в культурной традиции (смерть, личные трагедии и др.). Если же этих тем не избежать, то они не инициируются в самом начале общения и не обсуждаются глубоко и пространно. Исключение составляет разговор – совместная жалоба, имеющий хождение в русском речевом быту.
Ключевые глаголы тематических инициатив – это ГОВОРИТЬ / СКАЗАТЬ, РАССКАЗАТЬ И СЛЫШАТЬ / СЛУШАТЬ, ПОСЛУШАТЬ. В репертуаре реплик – стандартны формулы: говорят что …; вы уже слышали, что …; слушайте, что вчера было …, а также индивидуализированные варианты: Ни за что не догадаетесь, что вчера было! Ну ты вчера как в воду глядел …; Нет, все-таки зря меня в экстрасенсы не берут … 
Установка на вежливость и паритетность обязывает коммуниканта время от времени запрашивать предметную тему у речевого партнера, т.е. передавать ему право инициативы в предметно-тематической области: Расскажи про своих, пожалуйста. А у вас что новенького? Ну, кто чего и как?
Для сравнения - в деловой беседе наблюдается операциональное сходство (фатическое начало необходимо для создания комфортной атмосферы общения), но отбор начальных тем гораздо строже, репертуар реплик тематической инициативы более стандартен.
2. На этапе развития предметно-логической темы коммуникант имеет право на относительно пространное развертывание разговора (в ориентации на общие законы логики и риторики: деление на подтемы, аргументация и иллюстрация, сопоставление и т.д.), а также обязанность корректировать данный процесс в зависимости от роли речевого партнера. Партнер может быть равноправным разработчиком темы, внимательным слушателем, оппонентом говорящего и т.д., так что варианты развертывания темы будут весьма различны.
Гармоничное течение фатического жанра предполагает постоянную заботу о речевом равноправии или, в случае признаваемого неравноправия, соблюдения ролевого статуса коммуникантов. Обязанность каждого коммуниканта – заботиться о заинтересованности темой со стороны речевого партнера и выказывать собственную заинтересованность либо незаинтересованность. Если речевой партнер участвует в развитии темы путем пространных высказываний, уточняющих вопросов, "поддакивания" и эмоциональных реакций, то инициатор имеет право на продолжение предметной темы. Если же интеллектуальная и эмоциональная активность речевого партнера стремится к нулю, значит, налицо тематическое неприятие или тематическая усталость, и тогда предложивший тему собеседник обязан ее сменить или откликнуться на предложение партнера о замене.
В деловом диалоге коммуникант имеет право на тематическое движение лишь в рамках заданного предметно-понятийного пласта, диктуемого практической и прагматической целью общения. Произвольное же предложение посторонней темы не принято (хотя может свидетельствовать о дополнительной скрытой стратегии  инициатора).
Установка на паритетность требует мены ролей и постоянного балансировании между собственными интересами и интересами собеседника. Культурная диспропорция может быть восстановлена за счет специальных речевых приемов. Так, злоупотребление в предметно-тематической сфере, желание говорить на определенную тему больше, чем того желает речевой партнер, может регулироваться последним с помощью "речевых придержек": "нулевой реакции" на говоримое, что через некоторое время осознается коммуникативным лидером (в норме.); краткого замечания, нацеленного на свертывание темы: Ну, это уже как всегда; Мне про это уже рассказывали; Ты уже говорила; Да-да, бывает, но верится с трудом; Ты так считаешь?; легкий упрев собеседнику: Стоит ли так волноваться? По-моему, это пустяки; Не делай из мухи слона. Сдерживание чужой речи, особенно эмоционально окрашенной – действие, этичность которого всегда под вопросом. Это сложная речекультурная техника, пограничная с проявлениями "антикультуры", она регулируется тактом собеседников, и здесь меньше всего речевых стандартов.
3. Замена предметно-логической темы – это способ продвижения разговора по субъективно-модальному направлению. Вероятно, каждый жанр фатического общения характеризуется собственным ритмом тематических фрагментов, но в любом из них говорящие меняют предметно логические темы. Данная операция отражена в соответствующих клишированных конструкциях: А не сменить ли тему? Давай на другую тему перейдем; Это трудная тема; Лучше эту тему не затрагивать и др. и номинациях: больная тема; благодатная тема; близкая тема и др. Регуляция тематического ряда осуществляется с помощью большого количества индивидуализированных реакций, часто в форме намека: Не сыпь мне соль на рану; Не затрагивай больную для меня тему. 
Возможно, объем предметно-логического развертывания темы в непринужденном неофициальном общении регулируется национальной речевой культурой не только логически и психологически, но и биологически. «Тематическая усталость» может определяться, в частности, биологическими ритмами, климатическими колебаниями, состоянием здоровья говорящего.
4. Завершение текста анализируемых жанров характеризуется устранениям предметно-логической темы (тем) в пользу субъективно-модальной содержательной сферы. Используется лишь напоминание о теме: Насчет ... я тебе завтра позвоню; О … не волнуйся, все будет в порядке; с … - это у тебя здорово получилось. Уже приведенные примеры показывают, что говорящим проведена селекция поднятых ранее тем. Упоминают при прощании ту тему, которая произвела наибольшее впечатление, подавалась как наиболее значимая для собеседника, т.е. функционально первостепенная. В роли таковой может оказаться как практически важная, так и сугубо интеллектуальная или эстетически интересная.
Каждую из рассмотренных выше позиций можно преобразовать в ряд культурно-речевых рекомендаций – операциональных правил выстраивания текста определенного стиля и жанра. Добавим мысленно аналогичное рассмотрение других категорий и выведение правил оценивания, психологического самораскрытия влияния на собеседника. В целом за их сводом будет стоять лингвокультурологический феномен прав и обязанностей личности в речевом общении.
Антиномия речекоммуникативных прав и обязанностей может быть поставлена в центр коммуникативной ортологии, которой под силу будет описание типичных речевых операций при порождении текста, а также определение различных типов личности в речевом общении: коммуниканта законопослушного и нарушающего законы общения, превышающего и занижающего свои права и т.д. Главное же, что ортология при таком подходе способна стать не складом вещей, но руководством к действию.

Литература

1.	Бгажноков Б.Х. Культура общения и семиозис // Этнознаковые функции культуры. М., 1991.
2.	Бромлей Ю.В. Этнические функции культуры и этнографии // Этнознаковые функции культуры. М., 1991.
3.	Крысин Л.П. Владение языком: лингвистический и социокультурный  аспекты // Язык - культура – этнос. М., 1994.
4.	Лазуткина Е.М. Этика речевого общения и этикетные формулы речи // Культура русской речи. Учебник для вузов /Под ред. Л.К. Граудиной и Е.Н. Ширяевой. М., 1998.
5.	Мансурова В.Д. Инстанция истины: о соотношении норм языка и права в общественной коммуникации // Юриалингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.
6.	Скворцов Л.И. Современные отечественные и зарубежные исследования в области культуры речи // Культура русской речи и эффективность общения. М., 1996.
7.	Сиротинина О.Б. Культура общения // Язык и общение. Саратов, 1995.
8.	Тарасов Е.Ф. Место речевого общения в коммуникативном акте // Национально-культурная специфика речевого поведения. М., 1977.
9.	Тарасов Е.Ф. Язык и культура: методологические проблемы // Язык – культура – этнос. М., 1994.

Источник:
Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2000. С. 41-50.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какова база культурно-речевой регламентации в российском обществе?
2.	Охарактеризуйте содержание этического аспекта речевого поведения личности.
3.	Как преломляются языковые права и обязанности личности в контексте культуры?
4.	Что такое «речекоммуникативные права и обязанности личности»? Каково их содержание?
5.	Какие типы личностей можно выделить с точки зрения соблюдения ими прав и обязанностей в речевом общении?
6.	Какое значение имеет изложенная в статье информация для юрислингвистической практики?

Б.И.Осипов
ЯЗЫКОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПРАВА И ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА

Когда говорят о юридических приложениях языковедческих знаний, то первое, что приходит в голову, - это, конечно, экспертиза почерка. Между тем это даже и не вполне языковедческая проблема или, по крайней мере, периферийная в языкознании, не говоря уже о том, что приёмы такой экспертизы описаны, по-видимому, уже достаточно обстоятельно и на сегодняшний день не представляют проблемы. Проблемным остаётся вопрос о графологии - теории, согласно которой по почерку можно не только идентифицировать личность пишущего, но и определить его характер, наклонности, способности, заболевания и т. д. Не будучи специалистом в этой области, я воздержусь от дискуссии, но замечу, что графологические выводы во всяком случае требуют большой осторожности, а некоторые сенсации, время от времени появляющиеся на страницах печати в связи с графологическим анализом, скорее свидетельствуют против надёжности этой теории, чем в её пользу. Впрочем, обратимся к собственно лингвистическим проблемам.
Если говорить об идентификации авторства того или иного текста, зачастую необходимой в криминалистике, то здесь следует указать по крайней мере на две проблемы, по которым ведётся работа именно языковедческая.
Одна из этих проблем - идентификация произнесённого текста по голосовым признакам. Проблема эта достаточно трудна и ещё не может считаться решённой, хотя в средствах массовой информации время от времени и по этой теме появляются сенсационные сообщения - о том, что, дескать, специалисты по инструментальной фонетике научились определять преступника по голосу с такой же точностью, как по отпечаткам пальцев. К сожалению, точность фонетической экспертизы пока далека от точности дактилоскопической. Определённые подвижки есть (работа в этом направлении давно ведётся, например, в фонетической лаборатории Ленинградского - Петербургского университета), но дело это сложнее, чем кажется. Хотя давно известно, что информацию об индивидуальных особенностях голоса несут в основном самые верхние форманты, но, во-первых, главное не в абсолютных значениях этих формант, а в их соотношении с другими составляющими звука, а во-вторых, сами эти форманты являются очень слабыми, что также затрудняет инструментальный анализ. Ведь живое человеческое ухо обладает замечательной способностью “отсеивать” ненужное или, наоборот, “вытаскивать” нужное в хаосе окружающих нас звуков. Яркий пример этого - то, что мы попросту не слышим привычные фоновые звуки, если они для нас в данный момент не играют роли. Помню, как в детстве, когда у нас дома были часы-ходики, я удивлялся, что даже при полной тишине в доме я не слышу их тиканья и всякий раз должен посмотреть на маятник, чтобы убедиться, что они идут (и, посмотрев, вновь начинал на какое-то время слышать тиканье). Обратный пример: рабочие шумных цехов умудряются слышать разговоры друг друга, хотя звуки речи, казалось бы, должны полностью заглушаться гулом станков или ударами молота и т. п. Вероятно, каждый может припомнить в своей жизни что-то подобное. Известно и то, что сила звука и его громкость - не одно и то же (более высокий звук при той же силе воспринимается как более громкий). Инструменты же анализируют объективные соотношения звуковых мощностей, они “слышат” не так, как человек, который и при узнавании голоса, видимо, успешнее, чем прибор, улавливает необходимые приметы, каким-то образом их усиливая.
Другая проблема - это идентификация текста по его лексико-грамматической организации. Здесь значительное продвижение стало возможно благодаря электронно-вычислительной технике. При значительном объёме текста его авторство сегодня уже можно установить на основе статистического анализа словаря и грамматических конструкций, если известен также достаточно большой текст, доподлинно принадлежащий интересующему нас автору. В качестве успешной работы такого характера можно назвать вышедшую несколько лет назад книгу группы исследователей об авторстве “Тихого Дона” в связи с выдвигавшимися одно время (и кое-где муссирующимися до сих пор) обвинениями М. А. Шолохова в плагиате [Хьетсо и др., 1989]: авторство М. А. Шолохова подтверждено с достоверностью, позволяющей считать вопрос закрытым. Конечно, в практической криминалистике этот метод не может получить широкого применения, поскольку не даёт надёжных результатов на текстах малого объёма, но знать о его существовании юристам всё-таки совсем нелишне.
Приходится иметь дело языковедам (и, шире, филологам вообще) и с такой правовой проблемой, как определение принадлежности текста к порнографическому жанру. Вообще говоря, абсолютно точное определение порнографии дал ещё В. В. Набоков в своём послесловии к американскому изданию своего романа “Лолита”, написанном в 1956 г.: “...Выражение “порнография” означает бездарность, коммерческую прыть и строгое соблюдение клише. Непристойность должна соединяться с банальщиной, ибо всякую эстетическую усладу следует полностью заменить простой половой стимуляцией, требующей применения общепринятых фраз для прямого воздействия на пациента. Порнограф должен строго придерживаться старых испытанных правил, дабы окружить пациента надёжной атмосферой удовлетворения... Таким образом, в порнографических романах действие сводится к совокуплению шаблонов. Слог, структура, образность - ничто не должно отвлекать читателя от его уютного вожделения. Такой роман состоит из чередования эротических сцен. Промежуточные же места должны представлять собой лишь смысловые швы, логические мостики простейшей конструкции, краткие параграфы, посвящённые изложению и разъяснению, которые читатель, вероятно, пропустит, но в присутствии которых он должен быть уверен, чтобы не почувствовать себя обманутым (образ мыслей, проистекающий из рутины “всамделишных” сказок, которых мы требуем в детстве). Кроме того, сексуальные сцены в книге непременно должны развиваться крещендо, в новых комбинациях, с новыми влагалищами и орудиями, и постоянно увеличивающимся числом участников..., а потому конец книги должен быть наполнен эротическим бытом гуще, чем её начало” [Набоков, 1997, с.376]. Юристу это описание может показаться слишком ироническим и “художественным”, а между тем, если вдуматься, оно является совершенно точной инструкцией, перечисляющей все признаки порнографического произведения с исчерпывающей полнотой. Разве так трудно подсчитать, например, распределение числа эротических сцен и их участников от начала к концу книги или фильма? Или соотношение этих сцен и “прокладок” между ними? Борьба с порнографией - одна из самых актуальных сегодня задач правоохранительных органов, и тяжкие вздохи относительно непреодолимых будто бы трудностей разграничения порнографии и эротики - одно из совершенно несостоятельных оправданий либо ленивых, либо купленных теми же порнографами (коммерческая прыть!) “правоохранителей”.
Я не хотел бы рассматривать здесь вопрос о тех словах, которые в милиции до сих пор называют нецензурными (хоть цензура давно отменена). Вопрос тут, конечно, есть: простому милиционеру, как, впрочем, и “простому” хулигану, должно быть, не очень-то понятно, почему за употребление непристойной брани где-нибудь на дискотеке или в магазине следует наказывать, а вот по телевидению и в газетах она употребляется, и за это не наказывают. Всё тут не так просто: говоря коротко, дело не в словах, а в том, как, почему и зачем они употреблены. Может быть оскорбительным и обычное слово и не быть оскорбительным непристойное. Однако подробное рассмотрение данной темы требует отдельного разговора.
Перейдём от языковых вопросов права к другой стороне обозначенной в заглавии статьи темы - к юридическим вопросам бытования самого языка.
В этой сфере на сегодняшний день можно выделить пять наиболее актуальных проблем: проблему государственных языков, проблему бытования иноязычных слов в связи с разного рода национально-государственными амбициями (в частности, вопрос о соотношении самоназваний национальностей и их названий у других народов), проблему переименований, проблему искажения текста при публикации и, наконец, проблему использования всякого рода лингвистических ухищрений в сословно-классовых интересах.
Вопрос о выборе языка общения во многоязычной аудитории - один из самых простых: если среди участников общения все знают язык А, но не все - язык В, то для общения избирается язык А. Если все знают оба языка, чаще всего на двух и общаются или же выбирают язык по соглашению. Если часть знает язык А, а часть - язык В, прибегают к переводчикам. По сути дела никаких проблем здесь нет. Однако политики нагнетают вокруг этого простейшего дела так называемую проблему государственных языков.
Блистательный ответ таким политикам ещё в начале века дал не кто иной, как В. И. Ленин. И как бы сегодня ни относиться к этому человеку, невозможно не признать его правоту в вопросе о государственных языках: в демократическом многонациональном государстве государственного языка быть не должно.
“Чем оправдывают необходимость обязательного государственного языка те партии, которые его защищают? - спрашивает В. И. Ленин в одной из своих работ 1914 г. и отвечает: - “Доводы” черносотенцев, конечно, коротки: всех инородцев необходимо держать в ежовых рукавицах и не позволять им “распускаться”... Позиция либералов - гораздо “культурнее” и “тоньше”. Они - за то, чтобы в известных пределах (например, низшая школа) был допущен родной язык. Но вместе с тем они отстаивают обязательность государственного языка. Это, мол, необходимо, в интересах “культуры”... “Государственность есть утверждение культурного единства... В состав государственной культуры непременно входит государственный язык... В основе государственности лежит единство власти, и государственный язык - орудие этого единства. Государственный язык обладает такой же принудительной и общеобязательной силой, как все другие формы государственности...” Вот - типичная философия либерала относительно необходимости государственного языка... Всё это верно, господа либералы, отвечаем мы им... Мы больше вас хотим, чтобы между угнетёнными классами всех без различия наций... установилось возможно более тесное общение и братское единство... Мы не хотим только одного: элемента принудительности. Мы не хотим загонять в рай дубиной. Ибо, сколько красивых фраз о “культуре” вы ни сказали бы, обязательный государственный язык сопряжён с принуждением, вколачиванием... Мы убеждены, что... вообще весь ход общественной жизни ведёт к сближению наций между собою... Национальный состав населения перемешивается, обособленность и национальная заскорузлость должны отпасть... А принудительность (палка) приведёт только к одному: ...обострит вражду, создаст миллион новых трений, усилит раздражение, взаимонепонимание и т. д. Вот почему... необходимо - отсутствие обязательного государственного языка, при обеспечении населению школ с преподаванием на всех местных языках, и при включении в конституцию основного закона, объявляющего недействительными какие бы то ни было привилегии одной из наций и какие бы то ни было нарушения прав национального меньшинства” [Ленин, 1986, с.375-376].
Я сознательно исключил из этой цитаты то, что относится к собственно российским условиям начала века, чтобы показать, насколько принципиально важны высказанные здесь мысли для любых условий строительства многонационального государства, претендующего на демократизм. Сегодня, может быть, несколько архаично звучит упоминание о единстве “угнетённых классов всех без различия наций”, но архаизм этот, я бы сказал, чисто языковой. Вставьте вместо “угнетённых классов”, если уж очень хочется, “социально незащищённых слоёв населения” - суть не изменится: от подогреваемой политиками межнациональной розни - а одним из орудий этого подогревания и является учреждение государственных языков, - от этой недостойной человека розни прежде всего страдают не политики и не чиновники, а именно те, кого на сегодняшнем языке называют социально незащищёнными.
Мы можем гордиться, что Конституция Российской Федерации хотя и не избежала формулировки “государственный язык” применительно к русскому, но всё же гарантирует всем национальностям право на сохранение родного языка (ст. 68) и что не знающий по-русски житель глухой деревни Горного Алтая или Татарии, якутский охотник или хакасский чабан могут не беспокоиться по крайней мере за своё гражданство. К сожалению, мы не можем гордиться тем, как вяло реагирует российская власть - да и мы все - на лишение гражданства или на иные правовые притеснения по причине незнания государственного языка применительно к миллионам наших бывших соотечественников в целом ряде союзных республик расформированного СССР.
Впрочем, даже если термин “государственный язык” употребляется чисто символически и не имеет никаких юридических последствий (как это случается в сегодняшней России), то всё же он играет отрицательную роль: ведь из-за него все другие языки получают статус негосударственных, что естественно воспринимается как отнесение их во второй сорт, как унижение и по сути дела оскорбление - хотя бы и оскорбление только лишь словом (в межнациональных отношениях приходится быть осторожным и с этим).
Остановлюсь ещё на одном терминологическом, но важном в правовом отношении моменте. Необходимо чётко различать понятия “государственный язык”, “официальный язык” и “язык межнационального общения”. Государственный язык - понятие юридическое: незнание языка, объявленного государственным, даёт основание для юридических последствий (в том числе, как видим, противоречащих всем документам о правах человека). “Официальный язык” - понятие хотя и связанное с государственными и международными установлениями, однако не юридическое. Официальный язык устанавливается не законом, а соглашением партнёров: так, список официальных языков Организации Объединённых Наций установлен по соглашению между её членами, язык официальной переписки, скажем, между двумя разнонациональными учреждениями устанавливается соглашением между этими учреждениями и т. д. И если официальные документы России публикуются по-русски, то это также своего рода соглашение: число граждан, знающих в нашей стране по-русски, больше знающих любой другой язык. Фактический статус русского языка сегодня - это и есть скорее статус официального, чем государственного языка. Когда-то В. В. Маяковский иронизировал, что “с Тифлисской Казанская академия переписываются по-французски” и пропагандировал русский язык. И русский - под влиянием не гражданского или уголовного права, а всей совокупности жизненных условий советских народов - действительно стал языком межнационального общения народов СССР. “Язык межнационального общения” - понятие, не имеющее к праву уже совсем никакого отношения. Это язык, который по объективным причинам используется той или иной группой народов для общения друг с другом. Конечно, таковым может стать и государственный язык, но статус государственного как раз уменьшает эти шансы: насильственное внедрение неродного языка всегда вызывает сопротивление. В этом смысле обращает на себя внимание судьба малых народов. Лужицкие сербы, живущие, как известно, на территории Германии, ревностно придерживались своего языка в условиях национальных притеснений и онемечивания - в условиях кайзеровской и гитлеровской Германии. Но после второй мировой войны они в массовом порядке стали переходить на немецкий совершенно добровольно. Ещё раньше подобное стало происходить и с народами бывшей Российской империи в условиях СССР, где национальные языки не только не преследовались, но зачастую и искусственно реанимировались (из идеологических интересов, но это тот случай, когда идеологические интересы совпадали с национальными и общечеловеческими).
Надо сказать, что подобная реанимация необходима именно в условиях отсутствия национального гнёта. Равноправие наций, при всех его несомненных достоинствах, чревато исчезновением малых языков, а исчезновение любого языка, как и любой культуры, какому бы малочисленному народу они ни принадлежали, есть утрата частицы духовного опыта человечества, то есть общечеловеческая трагедия, хотя бы иногда и не замечаемая, как не замечается порой исчезновение биологических видов. Экология языка - в этом смысле - должна существовать, поддержка малых языков заслуживает всяческого одобрения. Речь идёт, конечно, не о правовых привилегиях, а о поддержке общественной: культурно-политической, моральной, научной, а для верующих - и религиозной.
Ещё одно терминологическое замечание в связи с национально-языковой политикой. Выражения “коренная национальность”, “язык коренной национальности” способны, как и многие другие неточности в обозначении национальных отношений, вызывать трения и ссоры: зачастую не так легко установить, какой народ является на данной территории “более коренным”, а главное - это не должно иметь никаких политических или юридических последствий. Поэтому гораздо предпочтительней термин “местный язык”, употребляемый, между прочим, в цитированной выше работе В. И. Ленина.
Перейдём к более частным правовым вопросам языка. Многие народы и соответственно их государства имеют самоназвания, отличающиеся от названия их у других народов. Педалирование национального вопроса в посткоммунистический период привело, между прочим, к тому, что некоторые государства и автономии начали настаивать на их новом наименовании по-русски. Надо совершенно твёрдо сказать: эти претензии не имеют под собой никакой почвы - ни юридической, ни лингвистической. Войдя в словарный состав того или иного языка, название того или иного народа и государства вступает с его лексикой в определённые системные отношения. Слово Молдавия употреблялось русскими как нейтральное название соответствующего государственного образования. Слово же Молдова закрепилось в русском как торжественно-поэтическое. Отношения между этими словами в нашем языке - такие же, как между словами Россия и Русь. И выражение Республика Молдова, независимо от чьего бы то ни было желания, звучит так же неестественно и даже комично, как звучало бы Федерация Русь. То же самое - со словами Белоруссия и Беларусь. Получается, что политики посягают здесь на синонимические ряды, сложившиеся в русском языке, а это вряд ли можно считать правомерными полномочиями или, скажем, необходимостью для политических деятелей [Осипов, 1992, с. 63-65].
Иной вопрос - переименование городов, улиц и других объектов, названных в память о деятелях отжившего режима. Вопрос не так прост, но в общем виде можно всё-таки сказать, что любые переименования нежелательны и должны быть тщательно обдуманы.
Во-первых, как бы ни был одиозен изживший себя режим, он составляет часть истории, от которой никуда не денешься и переписать которую с помощью переименований всё равно не удастся.
Во-вторых, надо учесть, что мемориальные названия вообще плохо выполняют свою функцию. Многие ли могут с ходу сказать, в честь какого Николая назван город Николаев? А может, в честь космонавта Николаева? Произнося слово Свердловск, мы обычно не думаем или, в лучшем случае, меньше всего думаем о Я. М. Свердлове. А ведь любое переименование - это, кроме расходов на новые вывески, таблички, печати и прочее, ещё и риск путаницы с адресами, документами и т. д. и т. п. Каково мне сегодня предъявлять паспорт гражданина несуществующего государства, да ещё и выданный в несуществующем городе Устинове (название Ижевска в 1985-1986 гг.)?
Во-вторых, новые названия, всегда вызывая то или иное отторжение, нередко порождают иронические варианты. Если разговорное название Петербурга - Петрограда - Ленинграда - Петербурга Питер никого не шокирует, то возникшее по иронической аналогии с ним разговорное название “распереименованного” Екатеринбурга Катер едва ли ласкает слух жителям этого города. И если петербуржец нормально воспринимает, когда его называют питерцем, то не оскорбится ли екатеринбуржец, если его назовут катерцем?
Ещё один вопрос частного характера, к сожалению, приобретший в последнее время большую актуальность. Известно, что первые удары рыночной экономики пришлись по издательскому делу. И первое, что пришло в голову издательствам, - это экономить на корректорах. Опечатки в последние годы стали настоящим бичом даже солидных изданий, не говоря уж о продукции мелких коммерческих фирм. И если при публикации, скажем, художественной литературы опечатки могут привести в худшем случае к искажению образа, то при издании литературы юридической последствия могут быть более печальными. Например, в одном из изданий Конституции Российской Федерации (издательство “Акалис”, М., 1996) в ст. 19, посвящённой правам мужчин и женщин, вместо равные права напечатано разные права! Думается, подобное отношение к публикации юридических текстов должно вести и к юридическим последствиям [Осипов, 1998, с. 102-103]. Наказуемость злостного и сознательного искажения текста при публикации сомнению не подлежит, но жизнь показывает, что и искажение по халатности издателей иной раз вряд ли может оставаться безнаказанным. По крайней мере этот вопрос заслуживает обсуждения.
И последний правовой вопрос лингвистики, которого мне хотелось бы коснуться в этих заметках, - это попытки использования в классово-сословных интересах всякого рода языковых ухищрений. Отчасти сюда относятся и упомянутые уже переименования, но это относительно безобидная, скорее пропагандистская вещь. А иногда речь надо вести прямо о преступном использовании слова, о преднамеренном введении граждан в заблуждение. 
Если говорить о прошлом, то таким было употребление выражения советская власть: Советы после 1917 г. никогда не были органами власти, они в лучшем случае выполняли роль коммунально-бытовых контор при крайкомах, обкомах, горкомах и райкомах Коммунистической партии. Да и Коммунистической ли? После прихода к власти РКП(б) - ВКП(б) - КПСС боролась только за сохранение этой власти, а к коммунизму уже не имела никакого отношения. Не зря же наиболее состоятельная и оборотистая часть её номенклатуры так легко в 90-х годах переименовала себя в демократов и даже попыталась запретить свою собственную партию - акт беспрецедентного политического цинизма и вместе с тем... чисто лингвистический фокус: у власти, хотя и под другим названием, остались в основном те же люди (не привожу примеров, т. к. бывшие партийные должности нынешних “демократических” лидеров у всех ещё в памяти).
К этому стоит добавить, что лингвистические манипуляции применялись большевиками не только в общеполитических, но и в совершенно конкретных, “деловых” целях. Вот факт из времён коллективизации. “Коллективизаторам” одной из деревень Курганского округа надо раскулачить как можно больше крестьян. С этой целью три семьи, из которых две никак не подходят даже под минимальные признаки кулацких, представляются ими как одна за счёт чисто лингвистического фокуса: жёны самостоятельно живущих сыновей “кулака” именуются его снохами, а их дети - его племянниками! [Мальков, 1996].
Если говорить о сегодняшнем дне, то с активизацией инфляционных процессов, начиная с 1992 г., деньги, выплачиваемые банками вкладчикам сверх первоначальной суммы вклада, превратились из прибыли по вкладам в частичную компенсацию инфляционных убытков, но... по-прежнему именуются не компенсацией, а процентами по вкладам! Новая сущность обозначена старым термином - и что же? Проценты по вкладам - это доход, а доход государство вправе облагать налогом - и вот уже поднимается вопрос о налоге на прибыль по вкладам, хотя никакой прибыли нет, даже и дохода нет, а есть, наоборот, убытки, компенсируемые лишь в ничтожной доле (по вкладам до востребования компенсация инфляционных потерь в разные годы находится в пределах от 5 до 10 %). Так языковые выверты оказываются на службе у господствующей ростовщической олигархии.
Можно ли дать подобным действиям правовую оценку и кто это должен сделать? По-видимому, можно и должно, а делать это должны совместно языковеды и правоведы.
Во всяком случае, несомненно, что пограничные проблемы юриспруденции и лингвистики существуют, и их обсуждение - в интересах как обеих наук, так и общества в целом.

Литература

1.	Ленин В. И. Нужен ли обязательный государственный язык? // В. И. Ленин о литературе и искусстве. Полн. собр. соч., Т. 24. М., 1986.
2.	Мальков В. М. Раскулачивание: как это было. Екатеринбург, 1996.
3.	Набоков В. В. О книге, озаглавленной “Лолита” // Лолита. М.; Харьков, 1997.
4.	Осипов Б.И. О недоброкачественном издании Конституции Российской Федерации и о некоторых общих приметах изданий низкого качества // Вестник Омского университета. 1998. № 1.
5.	Осипов Б. И. Нерусские ответы на русский вопрос // Русский вопрос: история и современность. Oмск, 1992. Ч. II.
6.	Финно-угорские языки: Ознакомительный курс: Программа спецкурса для студентов филологического факультета / Сост. Б. И. Осипов и О. Г. Никанорова. Омск, 1997.
7.	Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман Б., Гил С. Кто написал “Тихий Дон”? М., 1989.

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 60-70.

Вопросы для самопроверки:

1.	Назовите основные области применения лингвокриминалистической экспертизы.
2.	В решении каких правовых проблем, связанных с анализом устного и письменного текста, участвуют лингвисты?
3.	Какие проблемы являются наиболее актуальными в юридической сфере функционирования языка?
4.	В чем специфика юридического статуса государственного языка?
5.	Чем государственный язык отличается от официального языка и языка межнационального общения?
6.	Чем вызваны изменения официальных названий государств постсоветского пространства в русском языке?
7.	Какие правовые вопросы лингвистики являются сегодня наиболее актуальными?

А.Н.Сперанская
ОСКОРБЛЕНИЕ СЛОВОМ В ОБЫДЕННОМ И ПРАВОВОМ СОЗНАНИИ НОСИТЕЛЕЙ РУССКОГО ЯЗЫКА

Иметь дело с законодательными актами можно двояко: приватно и официально. Официальная сторона включает всех, кто профессионально занят юриспруденцией. Тот, чьей профессией юриспруденция не является, судит о ситуации исходя из “здравого смысла” - компонента обыденного сознания. Человек вольно или невольно вовлеченный в сферу профессионального права демонстрирует в лучшем случае некоторую смесь правового и обыденного понимания происходящего. Можно сказать, что даже пройдя некоторые юридические процедуры (задержание, подача заявления, явка в суд в качестве истца/ответчика/свидетеля и пр.), человек не обязательно меняет свои обыденные представления.
Очень часто обыденные представления идут вразрез с профессиональными. Обозначить эти расхождения, выявить причины их возникновения представляется актуальным для нынешней ситуации.
Рассмотрим особенности народной морали и обычного права на примере того, как “народ” относится к нарушению права на собственность. “В среде русских крестьян простое воровство, не составляющее привычного промысла субъекта, рассматривалось обычно скорее как гражданский, нежели как уголовный деликт, в том смысле, что примирение сторон, коему сопутствует возвращение украденной вещи, с точки зрения суда сельского схода исчерпывает возникший конфликт” [Чалидзе, 1990, с. 14]. Добавим, что народное мнение весьма снисходительно относилось к краже по нужде или к ворующим солдатам, о чем свидетельствуют пословицы Голодный и архиерей украдет, Солдата за все бьют, за воровство не бьют, Солдат не украл — просто взял; ему не грех поживиться, не украсть, так и взять негде. Народная этика и право во многом не порицают нарушения права собственности, то есть воровство. “Не будет преувеличением сказать, что в представлении сельских обществ предосудительно было нарушать право собственности СВОИХ, то есть общины или ее сочленов. Напротив, в отношении собственности ЧУЖОЙ, не связанной с интересами общины или ее членов, представления крестьян либеральны. Мало того, судя по сообщениям многих исследователей народных обычаев конца Х1Х века, кража и мошенничество часто оказываются предметом похвальбы, если это не затрагивает имущественных интересов СВОИХ” [Чалидзе, 1990, с.15-16]. Народная этика снисходительно относилась к самовольным порубкам в казенном или господском лесу, к потравам ЧУЖИХ полей и лугов, к самовольной охоте и рыбной ловле, к собиранию плодов и ягод в ЧУЖОМ лесу, к похищению плодов из ЧУЖИХ огородов, что неоднократно описано во многих художественных произведениях Х1Х - начала ХХ вв. Существует много народных верований, посвященных тому, как избежать опасности при совершении покражи. Есть много поверий, согласно которым краденая вещь обладает в той или иной мере большими достоинствами, нежели вещь купленная. Подобные представления живы по сей день даже среди интеллигенции: чтобы комнатное растение прижилось, его лучше “своровать”.
В отношении государственной собственности профессиональная этика юристов постулирует, что интересы государства приоритетны, поэому законодательно предусмотрены более жесткие наказания за преступления против государственной или общественной (не так давно - социалистической) собственности. Мнение же большинства российских (не так давно - советских) людей “хищение личной собственности граждан рассматривает как действие преступное, недопустимое, постыдное. Хищение же собственности государственной, если оно проводится не в слишком крупных размерах, мораль обывателя не считает чем-то постыдным, а напротив, рассматривает это как естественное поведение людей” [Чалидзе 1990, с. 293]. Обосновывается такая моральная концепция соображениями типа: “У государства меньше не станет”, “Государство нам многого недодает, приходится брать самим”. Интересно, что в языке советской эпохи для обозначения таких лиц было создано слово несун, за вором осталось другое значение.
Лингвистами, изучающими наивную (языковую) картину мира, описаны такие фрагменты обыденного сознания, как “плохо” в наивной этике и отношение к правде и лжи.
Неоднозначность отношения народного сознания к факту сообщения о нарушении статей закона показана М.Я. Гловинской, на материале глаголов речи: жаловаться, нажаловаться, наушничать, ябедничать, фискалить, капать, капнуть, кляузничать, доносить, стучать, стукнуть, заявлять, сигнализировать. Автор доказывает, что “не всякое информирование о чьих-то поступках, которое может навлечь неприятности на нарушителя, оценивается языковой этикой отрицательно” [Гловинская, 1996, с. 248]. Глаголы жаловаться, сигнализировать, даже заявлять, по признаку этической оценки нейтральны. Действия, названные остальными глаголами, представлены как направленные п р о т и в  интересов лиц, о которых идет речь, или как преследующие к о р ы с т н ы е  цели. И то, и другое осуждается в наивной этике (как дополнительный аргумент — использование этих глаголов в 1-м лице затруднено).
Существование лжи в наивной риторике не только правомерно, но в некоторых ситуациях рекомендуется: Не соврешь и зобу не набьешь; Красно поле рожью, а речь ложью [Сперанская, 1995, с. 38]. Подобное понимание темы невозможно правовым сознанием, знакомым с термином “дача ложных показаний”.
Расхождения между обыденным сознанием и профессиональным особенно нетерпимы в делах “оскорбления словом”, потому что юридической дефиниции “словесное оскорбление”, насколько мы поняли, нет. В случаях нарушения статьи 130 пункта 1 УГ РФ юристы часто обращаются к лингвистической экспертизе. Лингвист сталкивается при этом с целым рядом трудностей. И первая из них - что такое “оскорбительные слова”.
Казалось бы, это хорошо известно. Но практика показывает обратное. В толковых словарях содержатся неясные описательные характеристики: оскорбить - тяжело обидеть, крайне унизить; унижение - оскорбление, унижающее достоинство: унизить — оскорбить чье-нибудь самолюбие, достоинство. Поэтому в сфере бытового общения оскорбление понимается по-разному, исходя из индивидуальных ощущений — как только мы вступаем в круг самолюбий, то это уже экстралингвистический фактор. Конечно, существует круг “типичных” оскорбительных ситуаций, которые истолковываются однозначно. Однако лингвистического описания этого круга нет, он имплицитен и ощущается носителями языка на уровне интуиции.
Представление об оскорбительности слова или поступка лежат не столько в языковой (по крайней мере, не единственно языковой) сфере, а в сфере действий человека. Лингвистически это проблема не всегда решается, даже если учитывается полный коммуникативный контекст, то есть тематическая область дискурса, цели и задачи участников общения, характер их взаимоотношений, правила речевого поведения определенной сферы общения. Потому что главный вопрос, на который приходится искать ответ, — было ли у говорящего (оскорбителя) НАМЕРЕНИЕ обидеть или же произошла досадная ошибка, несоответствие двух картин мира.
Ситуацию оскорбления можно описать с двух сторон: со стороны оскорбителя и со стороны оскорбленного. Действия (коммуникативные прежде всего) оскорбителя Х (икс) должны читаться как :”я ХОЧУ обидеть Y (игрека) и сознательно выбираю для этого слова, от которых Y испытает это чувство”. Оскорбление зачастую происходит поневоле, так как словами, показавшимися Y оскорбительными, Х мог выражать другое, например, свой гнев. Тогда действия невольного оскорбителя читаются как: “ я не хочу никого обидеть, я просто в  гневе и обижен сам, поэтому выражаю свои чувства обидными словами”. Принципиальна разница между умышленным оскорблением и невольным, но доказать разницу нелегко. Очевидно, этому должна способствовать система помет в толковых словарях либо наличие словарей “специфической” лексики с изложением принципов ее существования.
Попытки снабдить толкуемые слова стилистическими пометами пока терпят неудачу, так как пометы не отвечают на вопрос, как слово соотносится с речевой ситуацией в широком ее понимании. Так, слово “проститутка” в толковых словарях не снабжено никакой пометой, об оскорбительности этого слова носитель узнает из жизненного опыта. Но если говорящий вынужден назвать женщину, занимающуюся продажей своего тела, не принятыми в обществе эвфемизмами, а “терминологически”, вряд ли это будет оскорблением, хотя слово звучит оскорбительно.
Толковый словарь - не источник сведений о бранности того или иного слова, если вспомнить, какими принципами руководствуются лексикологи — описание словарного состава литературного языка. “В практике составления словарей учитываются прежде всего особенности литературного языка, всему остальному отводится лишь ряд довольно абстрактных помет типа прост., разг., груб. и т.п.” [Елистратова, 1994, с. 3]. В МАС содержатся пометы: грубо-просторечное, бранное, пренебрежительное, просторечное, разговорное, уничижительное; дурак - разг., дурища - прост. бран., дуреха - прост. пренебр. Как видим, все эти пометы достаточно условны.
Речевая сторона таких социальных действий человека, как оскорбление должны обсуждаться в специальном “разговорно-просторечном” словаре, где будет объяснена прагматика подобной лексики. В подобном словаре должны быть соответствующие стилистические объяснения и “правила употребления” подобной лексики.
При проведении лингвистической экспертизы возникает необходимость ответить как минимум на три вопроса:
1. Особенности сферы общения.
2. Речевые роли участников общения.
3. Общую лингвистическую ситуацию (широкий языковой контекст).
Что касается сфер общения, то самыми спорными являются дела об оскорблении в бытовом диалоге. Как мы уже отмечали, “народное” (обыденное) понимание брани отличается от правового (профессионального). Народная риторика рекомендует не обращать внимания на бранные слова: Брань на вороту не виснет  либо уметь отвечать в подобном жанре: На крепкий сук точи топор, на брань умей давать отпор, так как самым запретным является физическое воздействие на собеседника: Браниться бранись, а рукам воли не давай.
В разговорной ситуации бранная лексика может быть употреблена “для связи слов”. У нас есть пример, когда было подано исковое заявление об оскорблении нецензурной бранью. Ответчик Д. повздорил с соседкой сверху, чья вина заключалась в том, что она 4 раза за 4 года затапливала его водой (в ходе следствия было уточнено, что затопляли ответчика фекальными водами). Гражданский истец М заявляла, что Д “в грубой нецензурной форме оскорбил” ее. Свидетели при первом вызове к следователю подтвердили, что Д произнес “много оскорблений в нецензурной форме”. Однако постепенно, при осознании юридической оценки происходящего, свидетели уточняют: “Д поругался с М”, “он говорил очень обидные слова”, “он возмущался, что его постоянно топят” и наконец - “мне сначала показалось, что Д выражался нецензурно, в его речи проскальзывали обидные слова, но они были как бы между прочим, не конкретно в адрес М, а как вообще возмущение о случившемся”. Истец требует наказать ответчика на том основании, что Д употребил несловарное слово “засранка”, и следователь ставит перед экспертами вопросы:
Является ли исключение слова из словарей основанием для его запрета к употреблению в лексике повседневного общения?
Противоречит ли бытовое повседневное общение этическим нормам в обществе?
Какую роль оказывает ситуация на общение?
Как мы видим, указаны все проблемные вопросы, ответы на которые и должны быть описаны в некотором нормативном акте, либо в предисловии к словарю внелитературной лексики, либо в памятке юристам “для служебного пользования”.
Итак, ситуация бытового общения, обслуживаемая разговорной разновидностью кодифицированного языка, требует учитывать СВОИ правила и варианты речевого поведения, СВОЮ стилистическую градацию слов.
Как бы ни был индивидуален каждый отдельный человек, он есть выразитель определенного психологического типа, социальной группы, языкового коллектива. Поэтому возможно описать его типические речевые роли. Т.Г. Винокур называет следующее количество коммуникативных ролей-функций говорящего/слушающего: говорю “от себя”, как отдельная личность (не несу ответственности за других); обособляю свой групповой опыт (говорю, как принято “у нас”); нейтрализую разные речевые опыты (выравниваю неравные отношения); формирую при этом бесконфликтную или конфликтную стилевую фигуру (“перевожу”, строю синонимический ряд) [Винокур, 1993, с. 67-68]. Варианты речевых ролей различаются многими особенностями, в том числе и необходимостью включения в свой речевой опыт и возможностью манифестации оскорбительной лексики.
Как для профессионального, так и для обыденного сознания значение имеет контекст. Мы отметили, что обыденное сознание - не сиюминутно меняющаяся структура, оно достаточно устойчиво, его изменение происходит не скачкообразно. Профессиональное правовое сознание более подвержено резким изменениям, так как на него влияют постановления государственной власти. Для рассмотрения дел “оскорбление словом” необходимо учитывать общую лингвистическую ситуацию для того, чтобы замечать принципиальные изменения в речевой действительности. Общеизвестно, что “язык перестройки” пришел на смену “языку тоталитарной эпохи” . К изменениям в языке последнего десятилетия (язык реформ, язык постперестроечного времени) можно отнести продолжающуюся демократизацию, выражающуюся в том, что граница между литературным языком и просторечием резко сместилась. Жаргонная (прежде всего криминальная) и просторечная лексика проникают в язык СМИ, речь официальных лиц.
Совсем недавний случай с губернатором Красноярского края А.И. Лебедем (январь 1999), когда в официальной обстановке в присутствии ТВ официальное лицо не только позволяет себе нецензурную брань, но и настаивает на правильности своего поведения: “Это я официально говорю, в 4 камеры, пусть разнесут..., чтоб все знали”, оставляет актуальным вопрос о соотношении “здравого смысла” и правового сознания.

Литература

1.	Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.
2.	Вежбицка А.  Язык. Культура. Познание. М., 1997.
3.	Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий. Варианты речевого поведения. М., 1993.
4.	Гловинская М.Я. Что такое “плохо” (Фрагмент наивной этики) // Поэтика. Стилистика. Язык и культура. М., 1996.
5.	Гусев С.С., Пушканский Б.Я. Обыденное мировоззрение. Структура и способы организации. СПб., 1994.
6.	Елистратов В.С. Словарь московского арго. М., 1994.
7.	Максимов В.И. Словарь перестройки. СПб., 1992.
8.	Сперанская А.Н. Паремии о правде и лжи и наивная риторика // Филология - Журналистика 94. Научные материалы. Красноярск, 1995.
9.	Чалидзе В. Уголовная Россия. М., 1990.
10.	Язык, идеология, политика. Реферативный сборник. М., 1982.

Источник:
Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: межвуз. сб. науч. тр. /Под ред Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 1999. С. 90-97.

Вопросы для самопроверки:

1.	Приведите примеры расхождения обыденного и правового сознания в отношении квалификации оскорбления словом?
2.	Как проявляются особенности русского обыденного сознания в сфере взаимодействия языка и права?
3.	В какой квалификации нуждается бранная лексика для профессиональных нужд юристов, связанных с юрислингвистической экспертизой?
4.	Что означает «прагматический аспект» анализа бранной лексики?
5.	Как вы понимаете принцип «учета общей лингвистической ситуации» при рассмотрении дел «оскорбление словом»?

Л.А.Рычкалова
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЗВУЧАЩЕЙ РЕЧИ В КРИМИНАЛИСТИКЕ

Задачей исследования звучащей речи в криминалистической фоноскопической экспертизе является выявление интеллектуального функционально-динамического речевого комплекса устойчивых навыков и умений индивида при реализации им высказываний в устной форме.
Естественнонаучной предпосылкой такого выявления служит прежде всего индивидуальность речи человека, ее относительная устойчивость и неповторимость, а также однозначность отображения идентификационных и диагностических элементов и признаков устной речи на фонограмме.
Речевая информация, зафиксированная на фонограмме, исследуется в фоноскопической экспертизе с помощью различных общенаучных и специальных методов, объективность результатов которых проверяется современной акустической анализирующей аппаратурой и компьютерными технологиями. Сочетание методов криминалистики и других наук позволяет экспертам дать объяснение и толкование природы языка интеллектуального действия человека, закономерностей изменения языка под влиянием ситуативных и других факторов, а также трактовать язык как относительно устойчивую для каждого говорящего совокупность свойств речи и звуков, отражающих индивидуальные способности личности. Поэтому предметом изучения каждого метода является языковой материал, в котором в процессе экспертизы выявляются индивидуализирующие признаки человека.
За признаком (свойством) стоит индивидуальная личность, признак – это источник информации о говорящем, средство его опознания.
Относительная стабильность признаков устной речи человека обусловлена устойчивостью анатомических и функциональных характеристик его речевого аппарата, индивидуальностью типа высшей нервной деятельности, мыслительной деятельности, психики. На языковую / речевую индивидуальность человека значительное влияние оказывают такие факторы: возраст, образование, воспитание, окружающая среда, знания, социальный и профессиональный опыт, культура, мораль, идеология, религия и др.
Таким образом, устная речь, зафиксированная на фонограмме, предстает перед экспертом-фоноскопистом как сложнейшая система взаимосвязанных речевых и неречевых характеристик, которые отражаются и воспроизводятся в виде единой электромагнитной модели. Поэтому общая методика криминалистической фоноскопической экспертизы предусматривает использование инструментальных и лингвистических методов анализа устной речи на всех стадиях экспертного исследования.
В методике фоноскопической экспертизы принято выделять субъективные и объективные методы. Одним из субъективных методов является слуховой (аудитивный) метод исследования устной речи, которая анализируется экспертом по слуху. Хотя фоноскопическое исследование стало более совершенным в связи с внедрением компьютерных систем, слуховой анализ по-прежнему выступает в качестве основного метода экспертизы фонограмм. К тому же данные для ЭВМ отбираются экспертом на основе слухового анализа всех прослушанных фонограмм.
В специальной литературе (например, [Грановский, Коблякова, 1985]) отмечается, что слуховой анализ может охватить всю совокупность явлений и черт, присущих как самой звучащей речи, так и сопутствующим им явлениям (фонетического, синтаксического, лексического, семантического, психологического порядка и т.п.).
Исходя из теории речевой деятельности, слушание понимается как вид рецептивной деятельности человека, которая связана с восприятием и пониманием звучащей речи. Слушание – это индивидуальная способность человека, которая представляет собой сложный процесс, состоящий из анализа звукового сигнала, его перекодирования в психические явления (образы, процессы, состояния), существующие в реальной действительности, а также смысловой (лингвистической) интерпретации (расшифровка смысла и его понимание).
По своей сути слуховой метод является лингвистическим, так как предполагает знание механизма произнесения звуков, системы произносительных навыков, их формирования и закономерностей индивидуальности произношения. Следует отметить, что научные данные физиологии, психологии, психолингвистики, психоакустики, лингвистики др. наук позволяют совершенствовать слуховой анализ эксперта, изменив требования к его объему, который стал более многомерным, включив совершенно иные виды анализа устной речи: анализ смысловых элементов, стиля речи, синтаксического строя фраз, выбора слов, словарного запаса, ритмико-интонационных особенностей разновидностей устной речи, влияния среды, диалектов, других языков, а также дефектов речи.
Исследуя комплексную (речевую и неречевую) информацию, которая содержится в фонограмме, эксперт устанавливает содержание и смысл высказывания. По структуре речевого акта определяется информация, связанная с партнерами коммуникации, их число и индивидуальные особенности каждого, конкретная ситуация: присутствие посторонних при разговоре, частотность конситуации, связь речи с данной ситуацией, место коммуникации и др., эмоциональное состояние говорящего, особенности темы и формы диалога, наиболее информативные фрагменты высказывания и отдельные слова.
При слуховом анализе устной речи эксперт постоянно сталкивается с ее вариативностью, которая обусловлена разными причинами. Так, определены следующие признаки, влияющие на вариативность речи: внешние–внутренние, искусственные–естественные, умышленные–неумышленные, спорадические–ординарные (спорадические – это единичные, непостоянные признаки устной речи, возникающие под воздействием случайных факторов: болевых, алкогольных, наркотических, простудных заболеваний т.д.; ординарные – признаки, отражающие нормальное состояние артикуляционной базы индивида).
Оценивая значимость слухового метода анализа, нельзя не отметить, что успешное использование в производстве фоноскопической экспертизы автоматизированных методов опознания личности говорящего пока не в состоянии заменить слуховой опыт эксперта, его избирательность и чувствительность при оценке индивидуализирующих признаков человека. Это особенно важно при выявлении маскировки или имитации речи.
Поэтому слуховой метод по достоинству занимает свое место среди других методов в комплексном фоноскопическом исследовании. Не случайно, что только эксперт может определить на слух важность тех или иных элементов речевой информации для объективного анализа, проводимого инструментальными методами исследования.
Существенно отличается от слухового метода лингвистический, с помощью которого изучаются собственно языковые особенности устной речи. По ним производится отождествление личности говорящего, определяется его групповая принадлежность.
Вопросам использования лингвистического метода в криминалистической фоноскопической экспертизе посвящены работы Г.Л. Грановского, В.А. Снеткова, Г.С. Рамишвили, Е.И. Галяшиной, А.М. Шахнаровича, М.В. Хитиной и др.
Лингвистический метод анализа заимствован из языкознания, где разработан комплекс экспериментально-фонетических методов, позволяющих проводить объективные исследования устной речи. В криминалистических исследованиях лингвистический метод подвергся «существенной трансформации в соответствии со специфическими задачами и объектами исследования» (см. об этом, например, [Россинская, 1996, с. 7]), пополнился системой научно обоснованных криминалистических методов, использованием своеобразных приемов и технических средств. При идентификационных и диагностических экспертных исследованиях лингвистический метод обычно входит в общую комплексную систему изучения речевой информации, содержащейся в фонограмме.
Естественнонаучной основой его применения в криминалистическом исследовании устной речи является ее лингвистическая индивидуальность и относительная устойчивость. Необходимость использования этого метода в фоноскопической экспертизе обусловлена возможностью его применения при анализе фонограмм с низким качеством записи, так как это трудно сделать методами инструментального анализа.
Основной задачей лингвистического анализа является выявление в устной речи лингвистических индивидуализирующих признаков говорящего, которые способствуют решению криминалистических задач.
Владение устной речью можно понимать как умение понять и сказать нужные слова в нужное время и в нужной ситуации, что требует от говорящего значительных усилий и связано с формированием у него речевых навыков. Навыки входят в состав умений в качестве их компонентов. Так, умение говорить предполагает, что говорящий владеет лексическими, грамматическими, фонетическими и другими навыками. Принято выделять собственно речевые навыки (фонетические, лексические, грамматические) и двигательные (обеспечивающие произнесение звуков). Произносительные навыки обеспечивают звуковое оформление устной речи; лексические – выбор говорящим лексических единиц, их правильное сочетание друг с другом; грамматические – правильное оформление сочетаний слов и предложений. На основе умений говорить решаются коммуникативные задачи, связанные с получением и передачей информации говорящими.
С учетом этих навыков и умений в фоноскопической экспертизе используется специальная классификация криминалистически значимых для идентификации и диагностики лингвистических признаков устной речи. В классификации наряду с понятием «признаки устной речи» приведены понятия признаков соответствующих навыков и умений, таких как артикуляционного – согласованных движений органов речи; произносительного – умения произносить звуки речи, присущие конкретному языку; интонационного – умения использовать ритмико-интонационные средства устной речи; орфоэпического – соблюдение норм литературного языка; лексического – умения применять семантические и грамматические нормы словоупотребления; стилистического – умения употреблять слова, выражения, устойчивые речевые конструкции, наиболее ярко выражающие смысл высказывания.
Признаки устной речи в криминалистике подразделяются на общие и частные. Общие отражают самые существенные свойства устной речи, присущие ей в целом, а частные – отдельные стороны элементов устной речи. Поэтому определяющими являются общие признаки.
Так, общие фонетические признаки отражают степень развития артикуляционных навыков, которая обозначается (высокая, средняя, малая). В основе этих признаков лежит характеристика темпа движения артикуляционного аппарата (темп быстрый, средний, медленный, патологически замедленный). При этом темп и степень координации определяются по ряду признаков:
– четкость и ясность артикуляционной связности произносимых звуков;
– рациональность дыхательных движений в процессе говорения;
– ритмичность – устойчивость артикуляционного навыка при произнесении одинаковых звуков.
Классификация частных фонетических признаков устной речи включает:
– признаки артикуляционных навыков – произношение звуков гласных и согласных (место и способ их образования); по участию в образовании звуков речевых органов (активные, пассивные, внешние, внутренние);
– интенсивность функционирования артикуляционных органов при произнесении звуков (мышечная интенсивность); особенности произнесения звуков, обусловленные дефектами речевого аппарата (дефекты дикции) – шепелявость, картавость, гнусавость.
При анализе звуков речи в классификацию включены общие и частные признаки фонологических навыков. Так, общие признаки определяются степенью развитости орфоэпических (произносительных) навыков, которая оценивается в зависимости от числа произносительных ошибок. Различают высокоразвитый навык, развитый, слаборазвитый и неразвитый. Качественные показатели навыка: правильно – неправильно, нормативно – ненормативно; степень ритмической организованности речи (расстановка ударений, пауз), которая определяется как высокая, средняя, низкая.
Частные признаки фонологических навыков представлены следующими нарушениями: неправильным, ненормативным произнесением звуков, слов.
В классификации общих идентификационных и диагностических признаков устной речи, так называемого речевого ядра, выделяется уровень владения устной речью, который оценивается (высокий, средний, низкий), что свидетельствует о развитости / неразвитости мыслительной деятельности говорящего. Так, скудость словарного запаса, стереотипные, краткие, неполные, а порой невразумительные фразы говорят о низком уровне владения устной речью.
Уровень владения устной речью оценивается и степенью развитости грамматических навыков. Естественно, что показателем данного навыка является наличие или отсутствие грамматических ошибок и их количество, т.е. используются при оценке качественные и количественные критерии.
Степень развитости стилистических навыков позволяет оценить индивидуальный стиль говорящего, который представляет собой совокупность языковых средств, отражающих выработанные в процессе обучения и речевой практики навыки и умения использовать речь для выражения своих мыслей. Степень развитости стилистических навыков может быть высокой, средней, малой.
Уровень владения устной речью включает идентификационную и диагностическую значимость своеобразия навыков использования говорящим языковых средств. К ним относятся навыки использования предложений определенного типа (простых и сложных), союзной либо бессоюзной связи, употребление обособлений, различных фразеологических оборотов.
При их оценке используются качественные и количественные критерии.
Свойства навыков устной речи проявляются в лексических навыках и в словарном запасе говорящего. Словарный запас может быть значительным (большим) или ограниченным (малым). О большом словарном запасе свидетельствует свободное использование говорящим синонимов, антонимов, сравнений, определений. Так, к общим признакам лексических синонимов относится использование профессионализмов, диалектизмов, жаргонизмов, арготизмов, использование лексики других языков, просторечных выражений, а также лексические ошибки, связанные с индивидуальным словотворчеством.
Стереотипные свойства навыков речи проявляются в определенных ситуациях, которые могут быть привычными, когда говорящий в нормальном психическом состоянии, и непривычными – при наличии каких-то раздражителей. Поэтому свойства рассматриваемых навыков и умений в зависимости от условий могут быть вариативными (подвижными), что учитывается при оценке их значимости и меры совпадения. Это особенно должно быть учтено в случаях имитации признаков речи и в целях умышленного их искажения, т.е. в качестве маскировки. Обычно это связано с изменением стилистических и лексических признаков речи, а также за счет нарочитого снижения грамотности и отказа от сложных языковых средств.
Таким образом, классификация лингвистических признаков устной речи, используемая в процессе криминалистической фоноскопической экспертизы, способствует выделению смысловой и личностной информаций. Под смысловой информацией понимается совокупность сведений, содержащихся в данном сообщении, а под личностной – языковое выражение содержания и структуры устного выступления. Однако и смысловая, и личностная информации в звучащей речи, зафиксированные на фонограмме, выступают нерасчлененно, и вычленить их параметры представляет значительную трудность для эксперта. Особенно трудно это бывает тогда, когда на экспертизу поступают тексты малого объема (длительность звучания 1 минута и менее), например, телефонные. В таких случаях анализ речевых единиц проводится на акустическом и фонетическом уровнях.
По мере становления и совершенствования методов исследования криминалистической фоноскопической экспертизы в процессе ее производства стала широко применяться компьютерная техника, которая обеспечивает быстрый и удобный доступ эксперта к различного рода справочному материалу. Однако никакая автоматизированная система пока не в состоянии заменить слуховой и лингвистический методы анализа устной речи., особенно при определении вариабельности речевого сигнала, которым говорящий может осознанно / неосознанно управлять, скрывая свои намерения и эмоциональное состояние, что оказывается важным при решении экспертных задач. Кроме того, автоматизированная система рассчитана на обработку звукового сигнала с нормальной коррекцией акустических параметров, т.е. фонограмм высокого качества изготовления, а в случаях некачественного изготовления, наличия искажений, помех, замены оригинала копией главным становится слуховой опыт эксперта-фоноскописта.
Достоинство лингвистических методов анализа заключается в том, что эксперт с их помощью способен улавливать тончайшие нюансы звучания речи, оценивать их различия, не поддающиеся в настоящее время инструментальным исследованиям. К тому же эксперт сравнительно легко адаптируется к достаточно высокому уровню помех и искажений, которые зачастую имеют место в исследуемых фонограммах. Не случайно, что все автоматизированные системы распознавания речевого сигнала предназначены для работы в диалоге с экспертом. Главное назначение всех систем – помочь эксперту проверить правильность / неправильность выдвинутых им гипотез, сформировать совокупность индивидуализирующих признаков говорящего, а в целом облегчить трудоемкую процедуру фоноскопической экспертизы и сократить ее сроки.

Литература

1.	Некоторые положения методики экспертного исследования общих признаков разговорной речи // Экспертная техника. М., 1985. №84.
2.	Россинская Е.Р. Профессия – эксперт. М., 1999.

Источник:
Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов /Под ред. Н.Д. Голева; Алтайский гос. ун-т. Барнаул, 2002. С. 104-112.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какая задача ставится перед исследователем звучащей устной речи в криминалистической фоноскопической экспертизе?
2.	Какие методы использует фоноскопическая экспертиза?
3.	В чем специфика слухового анализа устной речи в криминалистике?
4.	Какова роль и возможности лингвистического метода в криминалистических исследованиях?
5.	Какие лингвистические признаки устной речи криминалистически значимы в фоноскопической экспертизе?

Т.В.Чернышова
ОСОБЕННОСТИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ЕСТЕСТВЕННОГО И ЮРИДИЧЕСКОГО ЯЗЫКА В ЮРИДИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ
(конструкция на основе сочинительной связи с союзом и
как объект лингвистической экспертизы)

Одним из объектов изучения новой лингвистической дисциплины, развивающейся на стыке языка и права – юридической лингвистики (юрислингвистики)1, являются особенности функционирования естественного языка в юридических текстах, построенных на его основе, но обладающих своей спецификой, создающей ряд проблем, осложняющих взаимодействие естественного и юридического языка в этой сфере человеческой деятельности.
По замечанию Н.Д. Голева, высшая форма юридизации естественного языка возникает в законотворческой деятельности (в правовых текстах), однако и здесь она не может достичь абсолютной степени, потому что в юридическом тексте необходимо сохраняются такие содержательные элементы естественного языка, как нетерминологизированная лексика с субъективными модусами и оценками, неопределенностью объема и содержания лексических единиц и смысловых границ между ними, грамматическими значениями слов и словоформ и т.п.2 [Голев, 2000, с. 22–24]. Добавим также, что к числу элементов, мешающих «юридизации» естественного языка, на котором пишутся юридические документы, относится и ряд синтаксических конструкций, неверное построение которых лишает речь одного из основных ее коммуникативных качеств – ясности. Ясность же, наряду с точностью и простотой, является одним из «чрезвычайно важных и ценных качеств юридического языка», ср.: «Юридическому языку свойственны точность, ясность…, простота и надежность грамматических конструкций, исключающие двусмысленность. Это связано с тем, что правовая норма по своей природе – команда. Совершенно очевидно, что команда, если она выражена неточным и двусмысленным языком, не будет понята и выполнена так, как этого хочет законодатель» [Исаков, 2000, с. 72].
По мнению Б.С. Мучника, речь ясна, если каждое слово в предложении при первоначальном восприятии воспринимается именно в том значении, в котором оно употреблено пишущим, «и если при этом оно сразу же относится практически всеми читающими именно к тому слову в предложении, с которым оно было связано по смыслу пишущего (а не к какому-нибудь другому)» [Мучник, 1997, с. 17]. Нарушение ясности изложения в тексте часто является следствием ошибочной смысловой связи слов в предложении. Данная ошибка чрезвычайно распространена в сфере письменной речи, о чем свидетельствует наличие пяти правил практической стилистики, посвященных этой ошибке: правило о союзном слове который, правило о причастной обороте, правило о родительном приименном, правило о наречии, правило о союзе и при однородных членах [Мучник, 1997, с. 175]. Именно последнее правило и особенности его реализации в юридическом тексте (языке законодательного акта) является предметом нашего внимания в данной статье.
В 2003 г. в Лабораторию юрислингвистики и развития речи Алтайского государственного университета поступил запрос президента Алтайского краевого союза общественных организаций инвалидов о проведении лингвистического анализа текста подпункта 2 пункта 3 статьи 149 Налогового кодекса РФ. На разрешение эксперта поставлен следующий вопрос:
Содержит ли высказывание «реализация (в том числе передача, выполнение, оказание для собственных нужд) товаров (за исключением подакцизных, минерального сырья и полезных ископаемых, а также других товаров по перечню, утвержденному Правительством Российской Федерации по представлению общероссийских общественных организаций инвалидов), работ, услуг (за исключением брокерских и иных посреднических услуг), производимых и реализуемых: 
общественными организациями инвалидов…;
организациями…;
учреждениями …и т.п.», приведенное в п.п. 2 п. 3 статьи 149 Налогового кодекса РФ, информацию о реализации товаров только собственного производства (производимых) или о реализации товаров как собственного производства, так и покупных (производимых и реализуемых)?
Для ответа на поставленный вопрос был произведен комплексный лингвистический анализ текста, ход которого представлен ниже.
Прежде всего из данного фрагмента текста была извлечена та его часть (ключевая фраза), которая содержит основной смысл высказывания. Известно, что ключевые фразы – это доминанты, основные слова в смысловой организации текста [Цена слова, 2001, с. 132], передающие основной смысл высказывания, несущие основную смысловую нагрузку, обозначающие признак предмета, состояние или действие [Андреев, Хромов, 1991, с. 65]. На основании изложенного ключевой фразой данного фрагмента текста было признано следующее высказывание: «реализация … товаров…, работ, услуг…, производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов…; организациями…; учреждениями …и т.п.».
Далее выявленная ключевая фраза рассматривалась: 1) в плане содержания; 2) в плане выражения.
1.	Анализируемое высказывание в плане содержания представляет собой фразу, для понимания которой необходимо привлечение приемов интерпретационного анализа.
Интерпретационный анализ позволяет выявить несколько составляющих смысла данного высказывания:
1)	в данном высказывании идет речь о реализации товаров, работ, услуг, только производимых (т.е. не покупных) общественными организациями инвалидов… и ими же продаваемых;
2)	в данном высказывании идет речь как о реализации товаров, работ, услуг, создаваемых организациями…(т.е. не покупных), так и о реализации товаров, работ, услуг, не создаваемых, но реализуемых (т.е. покупных) общественными организациями инвалидов… и т.п.
Интерпретационный анализ, таким образом, позволяет выявить в данном высказывании как минимум два смысла одновременно, что несовместимо с правилами построения любого высказывания, смысл которого, особенно в документе, должен трактоваться однозначно. Следовательно, нельзя утверждать, что в данном высказывании речь идет только о товарах, производимых (т.е. не покупных) общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п. Для выявления подлинного смысла высказывания требуется анализ плана его выражения.
2.	В плане выражения анализируемое высказывание представляет собой простое предложение, в состав которого входит два однокоренных слова: существительное реализация во втором значении «продажа товара, превращение имущества или ценных бумаг в деньги»3 и причастие реализованные, образованное от глагола реализовать в значении «продать», «продать (продавать), обратить в деньги».
Повтор однокоренных слов в пределах одного высказывания называется плеоназмом (тавтологией) и может рассматриваться а) как фигура речи, состоящая в накоплении синонимических выражений; б) как избыточность выражения [Ахманова, 1969,с. 325].
Однако, как показал анализ, повтор однокоренных слов в анализируемой фразе нельзя рассматривать как фигуру речи, поскольку фигуры речи используются для придания ей выразительности, образности, для оказания эмоционального воздействия на читателя. В то же время для языка документов как разновидности официально-делового стиля, в рамках которого изложен Налоговый кодекс РФ, характерно отсутствие выразительности. Ср.: «Официально-деловому стилю, как и научному, чужда эмоционально-экспрессивная окрашенность… Ведь в этой речи нет добавочных, дополнительных, направленных на самое речь каких-либо оценок говорящего, которые бы наслаивались на языковые единицы сверх их лексического, номинативного или грамматического значения» [Кожин, Крылова, Одинцов, 1982, с. 108–109]. Специалисты также подчеркивают такое важное качество юридического языка как эмоциональная нейтральность: «Даже самые неординарные с моральной точки зрения события и факты юрист должен описать в нейтральных выражениях, не оказывая эмоционального давления и не раскрывая своей юридической оценки» [Исаков, 2000, с. 72–73].
Нельзя рассматривать данный повтор однокоренных слов в пределах данного высказывания и как речевую избыточность (т.е. речевую ошибку), поскольку ошибки такого рода можно легко устранить путем подбора синонимов. Ср.: «Основное средство борьбы с подобными ошибками (неоправданным повторением однокоренных слов. – Т.Ч.) – синонимические замены» [Мучник, 1997, с. 412], выполненные в рамках стилистического эксперимента4. Согласно «Словарю синонимов русского языка» З.И. Александровой (М., 1975. С. 467), глагол реализовать может быть заменен в тексте синонимом продать, соответственно, причастие реализуемый может быть заменено в тексте синонимом продаваемый. В свою очередь, существительное реализация может быть заменено в тексте синонимом продажа.
Попытка произвести синонимические замены в анализируемой фразе приводит к следующим результатам, ср.:
исходная фраза «реализация товаров, работ, услуг, производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.»;
1-я экспериментальная фраза:
«реализация товаров, работ, услуг, производимых и продаваемых: общественными организациями инвалидов; организациями…;
 учреждениями …и т.п.».
2-я экспериментальная фраза:
«продажа товаров, работ, услуг, производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.».
Таким образом, как следует из результатов проведенного эксперимента, замена существительного реализация синонимом продажа, равно как и замена причастия реализуемые на синоним продаваемые, не снимает исходной двусмысленности анализируемой фразы, следовательно, повтор однокоренных слов реализация и реализуемых в одной фразе нельзя рассматривать как речевую ошибку (плеоназм во втором значении).
Необходимо также отметить, что признание причастия реализуемых неоправданным повторением однокоренного слова реализация делает употребление причастия реализуемых с союзом и совершенно бессмысленным в составе данного высказывания, поскольку в том случае, если речь в высказывании идет только об одном виде товаров, работ, услуг (а именно о не покупных товарах), то для выражения этого смысла должна была быть использована следующая форма: «реализация товаров, работ, услуг, производимых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.».
На основе экспериментальных синонимических замен становится совершенно очевидно, что использование однокоренного слова реализуемых не является в анализируемой фразе плеоназмом (неоправданным повторением однокоренного слова, речевой ошибкой), а обладает функциональной значимостью: при помощи повтора разграничивается два вида товаров, работ и услуг: производимые (не покупные) и реализуемые (не производимые, но покупные).
Не случайно поэтому данные однокоренные слова находятся по отношению друг к другу в анализируемой фразе в положении соподчинения:
реализация (чего?) товаров, работ, услуг // товаров, работ, услуг (каких?), производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.».
Кроме того, анализируемое высказывание представляет собой простое предложение, осложненное двумя сочинительными рядами:
1) открытый сочинительный ряд (реализация (чего?)… товаров…, …работ, услуг) и 2) закрытый сочинительный ряд (товаров…, …работ, услуг (каких?), производимых и реализуемых), в котором причастия связаны между собой на основе сочинительной связи при помощи союза и.
В аспекте разрешаемого вопроса нас будет интересовать второй сочинительный ряд, образованный на основе причастий неповторяющимся сочинительным союзом и: реализация товаров…, …работ, услуг, производимых и реализуемых.
В ходе анализа возникает вопрос, связанный с определением характера взаимоотношений между словами, соединенными этим союзом и: находятся ли данные причастия производимых и реализуемых в отношениях соединения, противопоставления или еще в каких-либо отношениях?
Показателем сочинительной связи в этом ряду является союз и. Собственно сочинительные отношения бывают двух видов: 1) отношения синтаксически не дифференцированных членов (члены ряда полностью равноправны) и 2) отношения синтаксически дифференцированных членов (члены ряда неодинаково значимы или один из них семантически зависит от другого). При этом первые оформляются при помощи простого союза, вторые – при помощи союзного сочетания, состоящего из разных компонентов, а иногда и при помощи подчинительного союза [Русская грамматика, 1980, с. 168].
Полагаем что анализируемый фрагмент фразы «реализация (чего?) товаров, работ, услуг // (каких?), производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.» представляет собой конструкцию на основе сочинительной связи, причем это связь синтаксически не дифференцированных членов (члены ряда полностью равноправны), так как члены ряда производимых и реализуемых оформляются при помощи простого союза и, а не при помощи союзного сочетания или подчинительного союза. Равноправность членов этого сочинительного сочетания поддерживается и их самостоятельной синтаксической связью с определяемыми существительными товаров, работ, услуг, ср.: 
1)	«реализация товаров, работ, услуг // (каких?), производимых…: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.»;
2)	«реализация товаров, работ, услуг // (каких?), реализуемых …: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.»
Равноправность членов данного сочинительного ряда также, на наш взгляд, свидетельствует о наличии в анализируемом фрагменте двух понятий, обозначающих две разные группы товаров, работ и услуг: и производимых (не покупных), и не производимых (покупных)…: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.
Данные причастия образуют закрытый сочинительный ряд, т.е. такой, который не допускает пополнения новыми членами при тех же отношениях [Русская грамматика, 1980, с. 167]. Закрытые ряды с синтаксически не дифференцированными членами имеют значение соединительное (выражается союзом и), разделительное (союз или), противительное (выражается союзами но, да, зато) и смежное с ним сопоставительное (выражается союзом а) [Русская грамматика, 1980, с. 168, 170]. 
Союзы, формирующие отношения первого типа (т.е. соединительное значение, выраженное союзом и), при определенных условиях могут выражать отношения второго и третьего типа (т.е. разделительное и противительное), но уточненные, осложненные (отрицательно-противительные, противительно-соединительные, уступительно-противительные, различающее-соединительные и т.д. При этом в «Русской грамматике» указывается, что «на основные отношения (значения) могут наслаиваться различные оттенки, создаваемые отчасти варьированием союзных конкретизаторов, отчасти условиями контекста» [Русская грамматика, 1980, с. 170].
Полагаем, что отношения между словами производимых и реализуемых, соединенными союзом и в анализируемом сочинительном ряду «товаров, работ, услуг/ (каких?), производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов; организациями…; учреждениями …и т.п.», носят не соединительный, а различающе-соединительный характер, обусловленный, с одной стороны, контекстом, а именно наличием существительного реализация, образующим первый сочинительный ряд (реализация (чего?)… товаров…, …работ, услуг), с которым второй сочинительный ряд (товаров…, …работ, услуг (каких?), производимых и реализуемых) находится в отношениях подчинения; с другой стороны, особенностями сочинительного союза и, который из всех «соединительных союзов в русском языке особенно нагружен значениями» и, «помимо различных объединительных, соединительных, перечислительных значений, выражает крайне разнообразные значения и оттенки, основанные на принципе субъективно окрашенного, внезапного ассоциативного присоединения» [Виноградов, 1972, с. 556–558]. Кроме того, для придания с его помощью фразе различающе-соединительного значения не обязательно участие обстоятельственного члена или конкретизатора, ср., например, принципиальную смысловую тождественность двух высказываний: 1) При охлаждении и особенно (конкретизатор) при затвердении растворимость газов в металле понижается; 2) При охлаждении и при затвердении растворимость газов в металле понижается [Русская грамматика, 1980, с. 170–171].
Таким образом, союз и вносит в анализируемый сочинительный ряд различающе-соединительное значение, что также позволяет квалифицировать причастия произведенные и реализуемые в качестве лексических единиц, называющих разные виды товаров, работ и услуг, предлагаемых данными общественными организациями: как собственного производства, так и покупных.
Итак, учет особенностей функционирования конструкций на основе сочинительной связи с союзом и, а также использование фрагментов смыслового, интерпретационного, лигвостилистического анализа и стилистического эксперимента позволяют сделать вывод о том, что высказывание «реализация (в том числе передача, выполнение, оказание для собственных нужд) товаров (за исключением подакцизных, минерального сырья и полезных ископаемых, а также других товаров по перечню, утвержденному Правительством Российской Федерации по представлению общероссийских общественных организаций инвалидов), работ, услуг (за исключением брокерских и иных посреднических услуг), производимых и реализуемых: общественными организациями инвалидов…; организациями…; учреждениями …и т.п.», приведенное в п.п. 2 п. 3 статьи 149 Налогового кодекса РФ, содержит информацию о реализации товаров как собственного производства, так и покупных.

Литература

1.	Андреев О.А., Хромов Л.Н. Техника быстрого чтения. М., 1991.
2.	Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М., 1969.
3.	Виноградов В.В. Русский язык. М., 1972.
4.	Голев Н.Д. Юрислингвистика: на стыке языка и права // Юрислингвистика-1: Проблемы и перспективы / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 1999а.
5.	Голев Н.Д. Юридический аспект языка в юридическом освещении // Юрислингвистика-1: Проблемы и перспективы / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 1999б.
6.	Голев Н.Д. Юридизация естественного языка как юрислингвистическая проблема // Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002.
7.	Губаева Т.В., Шакирова Д.И. Принцип определенности правовой нормы и лингвистическая экспертиза законопроектов // Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002.
8.	Губаева Т.В. Язык и право. Искусство владения словом в профессиональной юридической деятельности. М., 2003.
9.	Исаков В.Б. Язык права // Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002.
10.	Кожин А.Н., Крылова О.А., Одинцов В.В. Функциональные типы русской речи. М., 1982.
11.	Мучник Б.С. Основы стилистики и редактирования. Ростов-на-Дону, 1997. 
12.	Пешковский А.М. Вопросы методики родного языка, лингвистики и стилистики. М., 1930.
13.	Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1986.
14.	Русская грамматика / Под ред. Н.Ю. Шведовой. М., 1980.
15.	Цена слова. Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. М.В. Горбаневского. М., 2001.

Источник:
Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права /Под ред. Н.Д.Голева; Алтайский гос. университет. Барнаул, 2004. С. 78-89.

Вопросы для самопроверки:

1.	Какие элементы естественного языка мешают его полной юридизации?
2.	Какие методы используются лингвистами-экспертами при анализе письменного текста?
3.	Каковы пределы компетенции лингвиста при решении юрислингвистических вопросов?

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие (от составителя)…………………………………………………………….3

И.В.Биндюков. Квалификация составов языковых правонарушений……………….4
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………..6

Б.Я.Бляхман. Лингвистическое конструирование юридических понятий  в Конституции Российской Федерации и проблемы их адекватного толкования…………………………………………………………………………………….7
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..11
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………12

Е.Ю.Булыгина, Т.И.Стексова. Проявление языковой агрессии в СМИ…………....12
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..17
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………17

Н.Д.Голев. Актуальные проблемы юрислингвистической экспертизы…………….18
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..22
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………23

Н.Д. Голев. О специфике языка права в системе общенародного русского языка
и ее юридического функционирования…………………………………………………24
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..34
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………35

Н.Д.Голев. Постановка проблем на стыке языка и права……………………………36
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………40

Н.Д.Голев. Юридизация естественного языка как лингвистическая проблема…..41
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..61
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………62

Н.Д.Голев. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении…………..63
Литература по теме.……………………………………………………………………………………..91
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………93

Н.Д.Голев. Юрислингвистика и прагматика: о двух стратегиях обвинения в словесной инвективе и защиты от него…………………………………………………94
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………………95

В.И.Жельвис. Слово и дело: юридический аспект сквернословия…………………..95
Литература по теме.……………………………………………………………………………………102
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….103

В.Б.Исаков. Язык права………………………………………………………………….103
Литература по теме.……………………………………………………………………………………113
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………….…113

Н.Б.Лебедева. О метаязыковом сознании юристов и предмете юрислингвистики
(к постановке проблемы)………………………………………………………………...114
Литература по теме.……………………………………………………………………………………123
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….123

В.Д.Мансурова. Инстанция истины: О соотношении норм языка и права в общественной коммуникации…………………………………………………………..123
Литература по теме.……………………………………………………………………………………131
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….131

Т.В. Матвеева. Нормы речевого общения как личностные права
и обязанности……………………………………………………………………………...131
Литература по теме.……………………………………………………………………………………137
Вопросы для самопроверки………………………………………………………………………….…137

Б.И.Осипов. Языковые проблемы права и правовые проблемы языка…………..137
Литература по теме.………………………………………………………………………………..…..144
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….144

А.Н.Сперанская. Оскорбление словом в обыденном и правовом сознании носителей русского языка……………………………………………………………….145
Литература по теме.……………………………………………………………………………….…...149
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….150

Л.А.Рычкалова. Лингвистические методы анализа звучащей речи
в криминалистике………………………………………………………………………...150
Литература по теме.……………………………………………………………………………………155
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….155

Т.В.Чернышова. Особенности взаимодействия естественного и юридического языка в юридической практике………………………………………………………...155
Литература по теме.……………………………………………………………………………………160
Вопросы для самопроверки…………………………………………………………………………….161

Содержание………………………………………………………………………………..162